Текст книги "Золотое рандеву"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Алистер Маклин
Золотое рандеву

Глава 1

Вторник. Полдень – 17.00.

Рубашка моя только по названию оставалась рубашкой. На самом деле она давно превратилась в липкую, бесформенную, пропитанную потом тряпку. Ноги жгла раскаленная сталь палубы. Распухающую голову все сильнее сжимал кожаный обруч белой фуражки, неуклонно приближавшийся к своей мрачной цели: содрать с меня скальп. Глаза слепил голубой блеск солнечных лучей, отраженных металлом, водой и выбеленными зданиями порта. Мучила нестерпимая жажда. Я чувствовал себя до предела несчастным.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был и капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, ибо, когда обстоятельства восставали против капитана Буллена, он неизменно перекладывал бремя их тягот на плечи своего старшего помощника. Его старшим помощником был я.

Опершись о фальшборт, я прислушивался к скрипу тросов и следил, как грузовая стрела с трудом поднимает с причала тяжеленные контейнеры, когда кто-то коснулся моей руки. Опять капитана принесло, подумал было я, но потом осознал, что, хотя у капитана Буллена и хватало причуд, употребление духов «Шанель» № 5 в их число не входило. Скорее, это мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат духов, изящное белое шелковое платье и та лукавая, чуть завлекающая улыбка, которая сводила с ума почти весь начальствующий состав, но меня лишь раздражала. У меня есть свои слабости, однако высокие, холодные, утонченные, язвительные светские молодые дамы к ним не относятся.

– Добрый день, мистер старший помощник, – приветливо пропела она. У нее был нежный, мелодичный голос, приобретавший едва уловимый оттенок превосходства или скорее снисходительности при беседе с особами низшего ранга вроде меня. – А мы удивлялись, куда вы пропали. Ведь аперитив вы обычно не пропускаете.

– Действительно. Виноват, мисс Бересфорд.

То, что она сказала, было лишь отчасти верно: она не могла знать, что к аперитиву с пассажирами я регулярно выхожу не по своей воле. Инструкции компании гласили, что развлечение пассажиров входит в обязанности командного состава точно так же, как и управление кораблем, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой ненавистью, развлечение это легло опять-таки на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком трюма номер четыре, затем на ряд, выстроившийся на причале:

– Работы еще часа на четыре, по меньшей мере. Сегодня и пообедать-то вряд ли удастся, а вы об аперитиве.

– Оставьте это «мисс Бересфорд», называйте меня просто Сьюзен, – похоже было, что из моих слов она выслушала лишь самые первые. – Сколько раз мне надо вас просить?

«Пока в Нью-Йорк не придем», – чертыхнулся я про себя. Вслух же сказал с улыбкой:

– Не надо ставить меня в затруднительное положение. Инструкции требуют, чтобы мы обходились со всеми пассажирами учтиво, почтительно и предупредительно.

– Вы безнадежны, – рассмеялась она. Такая ничтожная песчинка, как я, не могла пробить сверкающую броню ее самодовольства. – И без обеда остаетесь, бедняжка. То-то вы такой угрюмый здесь стоите, – она перевела взгляд на матросов, вручную отводивших подвешенный контейнер на предназначенное ему место в трюме. – Ваши люди тоже не в восторге от такой перспективы. Угрюмая компания.

Я мельком взглянул на своих подчиненных. Компания, действительно, угрюмая.

– Не беспокойтесь, у них будет перерыв на обед. Они не из-за этого такие угрюмые. У ребят сплошные неприятности. Во-первых, сейчас в трюме температура за сорок, а существует неписаный закон, что в таких случаях для работы должны были нанять местных. А во-вторых, они до сих пор не могут смириться с материальным ущербом, ведь не прошло и трое суток после свирепого обыска, устроенного таможней на Ямайке.

Да уж, это был всем обыскам обыск. Впервые за пять лет работы на вест-индских линиях «Кампари» был обшарен от киля до клотика с безжалостной и неумолимой тщательностью. Таможня конфисковала у сорока с лишним членов экипажа двадцать пять тысяч сигарет и свыше двухсот бутылок крепких напитков, не внесенных в перечень судовых запасов. То, что в него не внесли бутылки, вполне объяснимо: команде строго-настрого запрещено провозить алкоголь. Сигареты же не попали туда ввиду намерения команды по обыкновению с немалой выгодой «толкнуть» питье и курево на берегу. Это был черный день для команды.

Прощаясь, мисс Бересфорд, потрепала меня по плечу и произнесла несколько дежурных слов сочувствия, которые слабо сочетались с насмешливыми огоньками в ее глазах. Тут я заметил спускавшегося по трапу на верхнюю палубу капитана Буллена. Мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Подходя к мисс Бересфорд, он героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и ухитрился даже удержать эту гримасу две секунды – пока проходил мимо нее. Этот шедевр мимического искусства отнял у него столько сил, что ко мне он обратился еще более мрачным, чем был. Человеку, одетому с ног до головы в ослепительно белое, невероятно трудно создать своим приближением впечатление надвигающейся грозовой тучи. Но капитану Буллену это удавалось без особых усилий.

Он был плотным, на редкость крепко сбитым мужчиной, метр восемьдесят пять ростом, с соломенными шевелюрой и бровями, плоским красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, не мутневшими при принятии любых доз виски. Буллен бросил взгляд на причал, на трюм, потом на меня – все с тем же беспричинным неодобрением.

– Как идут дела мистер? – угрюмо поинтересовался он. – Без помощи мисс Бересфорд уже не справляетесь?

Когда капитан пребывал в дурном расположении духа, то называл меня не иначе как «мистер». В среднем настроении было принято обращение «старпом», а при хорошем настроении, которое, честно говоря, редко бывало у капитана, я неизменно именовался «Джонни-малыш». Я пропустил мимо ушей намек на мою некомпетентность. На следующий день он поворчит и сам признается, что был неправ. Всегда так бывало.

– Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу, – я кивнул в сторону грузчиков, тщетно пытавшихся зацепить стропами огромный контейнер, три на три метра в сечении и метров девять в длину. – Мне кажется, докеры Карраччо[1]1
  Карраччо (Carracio) – у Маклина порт на Ямайке. Но по-моему название он выдумал. Зачем?


[Закрыть] не очень-то привыкли справляться с такими грузами.

Некоторое время Буллен следил за грузчиками на причале.

– С такой сноровкой и телегу толком не загрузишь, – подвел он, наконец, безрадостный итог. – К шести вы управитесь, мистер?

Песчаную отмель у входа в гавань мы могли пройти только при высокой воде, а прилив начнется в пять часов, в противном случае пришлось бы ожидать еще десять часов.

– Думаю, да, сэр, – и чтобы отвлечь его от неприятностей, я перевел разговор на другую тему: – Что в этих контейнерах? Автомобили?

– Автомобили? Вы с ума сошли? – он скользнул взглядом по беспорядочному скоплению белых домишек города, по крутым темно-зеленым склонам обступавших его холмов. – Да в этой дыре клетку для кроликов на экспорт не смогут сделать, не то что автомобиль. Оборудование. Так по накладным значится. Генераторы, электромоторы, холодильники, кондиционеры. Все в Нью-Йорк.

– Не хотите ли вы сказать, – деликатно уточнил я, – что правительство национализировав  американские сахарные заводы  теперь демонтирует и продает оборудование этих заводов обратно американцам? Вот такое неприкрытое воровство?

– Воровством называется акт индивидуального незаконного присвоения чужой собственности, – мрачно отчеканил Буллен. – Когда мошенничеством в крупных масштабах занимается правительство, это называется экономикой. Я не сомневаюсь, что все это будет совершенно законно, но от этого я все равно не перестаю чувствовать себя контрабандистом. Но если мы этого не сделаем, это сделает кто-нибудь другой. Да и стоимость перевозки в два раза выше обычной.

– Должно быть, у них неважно с деньгами?

– А вы как думаете? – проворчал Буллен. – Никто не знает, сколько человек погибло в столице и десятке других городов во время голодных бунтов во вторник. Власти Ямайки исчисляют это число сотнями. С тех пор как они выдворили большинство иностранцев и закрыли или национализировали почти все иностранные предприятия, дела у них идут неважно. Так что в казне у них хоть шаром покати.

Буллен отвернулся и устремил взор на гавань. Он стоял, опершись тяжелыми руками на фальшборт, неестественно прямо, будто только что проглотил аршин. Я тут же уловил, в чем дело. После трех лет совместного плавания это было совсем не сложно. Ему нужно было что-то сказать, выпустить из себя некоторое количество распиравшего его пара, и не было для этой цели лучшей отдушины, нежели испытанный, надежный предохранительный клапан в лице старшего помощника Картера. Но дернуть за веревочку клапана следовало собеседнику капитана. Самолюбие не позволяло ему начать разряжаться по собственной инициативе. Догадаться о том, что его мучило, не составляло труда, и я решился:

– Как с теми радиограммами, что мы слали в Лондон? Ответ пришел? – Тон непринужденный, слегка легкомысленный.

– Десять минут назад, – он повернулся лениво, будто я напомнил ему о том деле, которое уже вылетело у него из головы, но багровый оттенок лица его выдавал. – Они отшили меня, мистер, вот что они сделали. Меня отшили. Моя собственная компания. И министерство транспорта. Распорядились забыть об этом, сообщили, что мои протесты выходят за всякие рамки, предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с соответствующими властями. Какие там еще, к черту, соответствующие власти? Меня! Моя собственная компания! Тридцать пять лет я проплавал на кораблях «Голубой почты», а теперь…

Кулаки у него сжались. Его душил гнев. Повисла зловещая тишина.

– Не иначе, на них кто-то нажал, – пробормотал я.

– Конечно, мистер, конечно, – голубые глаза стали совсем ледяными, он сжал фальшборт с такой силой, что побелели пальцы. Буллен пользовался таким авторитетом в компании, что даже члены совета директоров ходили перед ним на цыпочках. Пусть это преувеличение, но,  во всяком случае, с ним как с мальчиком на побегушках не обращались. – Если мне когда-нибудь доведется добраться до этого доктора Слингсби Кэролайна, я сверну ему его проклятую шею, – закончил он почти нежно.

Капитан Буллен мечтал добраться до персоны со странным именем Слингсби Кэролайн. Аналогичное стремление было у десятков тысяч американских полицейских, американских военнослужащих и агентов ФБР, включившихся в настоящую охоту за упомянутым доктором. Та же мысль владела миллионами обывателей, облизывавшихся на жирный кусок в пятьдесят тысяч долларов за сообщение сведений, способствующих его поимке. Но заинтересованность капитана Буллена и команды «Кампари» была особой: пропавший человек был главным виновником всех наших теперешних неприятностей.

Доктор Слингсби Кэролайн исчез, что вполне соответствовало его фамилии, в штате Южная Каролина. Он работал в одном правительственном, сверхсекретном военном исследовательском центре к югу от города Колумбия. Центр этот занимался разработкой ядерного оружия малой мощности, предназначенного для истребителей-бомбардировщиков и тактических ракет ближнего радиуса действия. В сравнении с уже испытанными мегатонными монстрами эти боеприпасы были, конечно, сущим пустяком, ибо не обладали и тысячной долей их мощности и способны были испепелить все живое лишь на какой-нибудь квадратной миле. Хотя тротиловый эквивалент пять тысяч тонн – тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а если говорить точнее, то ночь, доктор Слингсби Кэролайн исчез. Поскольку он был директором исследовательского центра, это уже само по себе достаточно серьезно, но гораздо большую тревогу вызывало одновременное исчезновение рабочего прототипа атомного заряда, который доктор прихватил с собой. Очевидно, его пытались задержать два ночных охранника, он убил обоих, вероятно из бесшумного пистолета, так как никто не слышал выстрелов. За рулем собственного «шевроле» универсала он выехал через проходную института около десяти часов вечера. Охранники у ворот, хорошо знавшие машину, владельца и его привычку засиживаться на работе допоздна, пропустили его без всякой проверки. Они последние, кто видел доктора Кэролайна и «Торнадо», так назвали ядерный боеприпас. Что касается голубого «шевроле», то его нашли в окрестностях порта Саванны в шесть часов утра, то есть спустя десять часов после преступления и менее чем через час после того, как подняли тревогу.

Уже в семь часов утра было приостановлено движение на всех внутренних и международных, морских и воздушных линиях юго-востока США. Всем самолетам приказали приземлиться для срочного досмотра. Полиция начала задерживать и подвергать тщательному обыску любой грузовик, пересекающий границу штата. И уж конечно, любому судну, превышающему размером гребной ялик, был запрещен выход в море.

А нам просто крупно не повезло: «Кампари» зашел в Саванну во второй половине дня, когда было совершено преступление и покинул его в шесть утра, то есть за час до запрета. И его автоматически зачислили в список наиболее вероятных мест пребывания исчезнувшего преступника.

Первая радиограмма пришла в восемь тридцать. Не затруднит ли капитана Буллена немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямолинейный, запросил, за каким чертом это понадобилось. Ему разъяснили, что возвратиться нужно в силу крайней необходимости. Капитан отказался до получения по-настоящему убедительных доводов. Они отказались привести таковые, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Но выбора не было, и федеральные власти, принявшие дело от администрации штата, сообщили капитану факты.

Капитан запросил подробности. Его интересовало описание исчезнувшего ученого и оружия, чтобы самолично проверить, нет ли их у него на борту. Последовала двадцатиминутная пауза, необходимая для получения санкции на разглашение сверхсекретной информации. Затем описания все-таки передали.

Между беглецами существовало любопытное сходство. Как оказалось, и «Торнадо», и доктор Кэролайн имели по сто восемьдесят восемь сантиметров «длины». Оба весьма стройные – диаметр бомбы всего двадцать восемь сантиметров. Доктор весил семьдесят два килограмма, «Торнадо» тянул на все сто десять. «Торнадо» облачен в модерновую цельнокроеную оболочку из полированного анодированного алюминия, доктор – в более старомодный серый шерстяной костюм-двойку. На головке «Торнадо» красовался колпак из серого пирокерама, голову доктора покрывали черные волосы с седой прядью на макушке.

Относительно Кэролайна предписание гласило: опознать и задержать; по поводу «Торнадо»: опознать и ни под каким видом не притрагиваться. Сам по себе ядерный заряд вроде бы был абсолютно надежен и безопасен. Поставить его на боевой взвод мог лишь человек, достаточно разбиравшийся в его устройстве, а таких на данный момент было всего двое, да и то ему потребовалось бы на это не меньше, чем десять минут. Но ведь было не известно, как подействовала тряска при вынужденном путешествии на тонкий механизм взрывателя «Торнадо».

Спустя три часа капитан Буллен уже мог доложить, что ни пропавшего ученого, ни заряда на борту нет. Невозможно передать словами тщательность, с которой был обшарен каждый квадратный метр судна. Капитан Буллен отбил радиограмму федеральным властям и на этом успокоился.

А в Кингстоне нас подстерегал удар. Не успели войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта и потребовала разрешения на обыск «Кампари» специальной поисковой группой с американского эсминца, дрейфовавшего неподалеку. Команда эта – около сорока человек – уже выстроилась на палубе эсминца.

Там она и оставалась еще добрых четыре часа. Капитан Буллен несколькими простыми, доходчивыми, хорошо подобранными словами, далеко и отчетливо разнесшимися над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил администрации, что ежели военно-морским силам США угодно средь бела дня, в британской гавани, взять на абордаж британское торговое судно, то они вольны предпринять подобную попытку. Но мой экипаж будет сопротивляться, добавил он, и возможны травмы, и даже человеческие жертвы с обеих сторон. А США понесут еще и материальный ущерб, размер которого определит постановление Международного суда по морскому праву. Факт пиратского нападения будет налицо, а заседает вышеупомянутый суд не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в Гааге, страна Голландия, многозначительно уточнил капитан Буллен.

Это умерило энтузиазм администрации и она ретировалась для переговоров с американцами. Как мы узнали позднее, последовал обмен шифрованными радиограммами между Лондоном и Вашингтоном. Капитан Буллен был непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом поддерживали его действия. От дирекции компании и министерства транспорта были получены радиограммы, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Это уже был нажим. Буллен порвал послания и как богом ниспосланную благодать принял предложение портового радиотехника провести настройку судовой радиостанции, благо срок очередной проверки давно истек. Под этим предлогом были сняты с вахты радисты, а матрос, стоявший на вахте у трапа, получил приказ не принимать никаких депеш.

Эта комедия продолжалась тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, в это же утро Гаррисоны и Кертисы, две связанные родственными узами семьи, занимавшие каюты-люкс на палубе «А», получили радиограмму о том, что кто-то из их семейств погиб в автомобильной катастрофе. И те, и другие тут же отбыли самолетом на родину. На «Кампари» воцарилось мрачное уныние.

Ближе к вечеру дело сдвинулось с мертвой точки благодаря командиру американского эсминца – дипломатичному, учтивому и очень смущенному молодому человеку по фамилии Варси. Он был допущен на «Кампари», не отказался от предложения выпить и, не переступая рамок строгой почтительности, предложил свой план выхода из создавшегося положения: чтобы обыск провели не его люди, а британские служащие таможни в порядке исполнения прямых служебных обязанностей. Американцы же будут присутствовать исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен довольно долго хмыкал и мямлил обиженно, но в итоге согласился. Это предложение позволяло ему не уронить свое достоинство. Он к тому времени оказался в безвыходном положении и знал это. Кингстонские власти отказывались до завершения обыска проводить медицинское освидетельствование привезенного груза, а без нее нельзя было разгрузить шестьсот тонн привезенного продовольствия. У властей оставалась в запасе еще возможность отказать нам в выдаче разрешения на выход из порта.

И вот, кажется, всех таможенников Ямайки оторвали от семейного очага. В 21.00 начался обыск. Продолжался он до двух ночи. Капитан Буллен клокотал от злости и пыхтел, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже клокотали от злости, частично из-за необходимости терпеть унизительный обыск в личных апартаментах, частично потому, что до поздней ночи не могли лечь спать. А больше всех клокотали от злости матросы, поскольку обычно весьма сговорчивая таможня волей-неволей взяла на заметку обнаруженные при обыске горячительные напитки и сигареты.

Ничего другого, естественно, найти не удалось. Были принесены и отвергнуты с негодованием извинения. Было получено разрешение на разгрузку продовольствия. К утру мы вышли из Кингстона. На протяжении последующих двадцати четырех часов капитан Буллен размышлял над недавними происшествиями. Итогом стали две радиограммы: в штаб-квартиру компании и в министерство транспорта. В них капитан выражал свое мнение о служащих этих почтенных организаций. А теперь, судя по всему, они в ответ сообщили свое мнение о нем. Я вполне мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени был уже, наверное, где-нибудь в Китае.

Пронзительный крик тревоги резко вернул нас к действительности. Один из двух стропов, державших повисший над люком трюма номер четыре контейнер, неожиданно ослаб, контейнер клюнул в его сторону так, что затряслась от натуги мощная грузовая стрела.

Этот контейнер готов был выскользнуть из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы и случилось, если бы не сообразительность и проворство двух матросов, догадавшихся повиснуть на тросе с другой стороны и не дать контейнеру соскользнуть. Но достигнутое равновесие оказалось весьма шатким. Контейнер вместе с отчаянно уцепившимися за трос матросами качнулся в сторону борта. Совершенно случайно я взглянул на грузчиков на причале – на лицах их был ужас. В новой народной демократии, где все люди были свободны и равны, наказанием за подобную халатность, вероятно, был расстрел: ничем иным нельзя было объяснить их необъяснимый неподдельный ужас. Контейнер качнулся обратно к люку. Я прокричал наверняка уже запоздалое приказание людям в трюме разбежаться и одновременно дал рукой сигнал аварийного спуска груза. Крановщик, к счастью, обладал помимо большого опыта еще и отличной реакцией. Он точно уловил момент, когда раскачивающийся контейнер завис над люком, лихо спустил его, презрев все нормы техники безопасности, и затормозил за долю секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском врезаться в дно трюма. Пару секунд спустя контейнер осуществил мягкую посадку. Капитан Буллен достал из кармана платок, сдвинул фуражку на затылок и утер покрытый испариной лоб. Делал это он весьма долго и сосредоточенно.

– Вот к чему мы пришли, – подвел он наконец итог. – Капитан Буллен опозорен. Команда разобижена. Пассажиры злятся. На два дня выбились из расписания. Корабль обшарен американцами от киля до клотика, как последняя контрабандная шхуна. Впрочем, мы таковой и оказались. Новых пассажиров на освободившиеся каюты не наблюдается. К шести надо выйти из гавани. А теперь еще эти остолопы пытаются нас потопить, пробив днище трюма. Нормальный человек все это вынести не может,  – он водрузил фуражку на место. – У Шекспира ведь есть что-то по этому поводу, старпом?

– И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними?[2]2
  Монолог Гамлета «Быть или не быть»:
  Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль
  Смиряться под ударами судьбы,
  Иль надо оказать сопротивление
  И в смертной схватке с целым морем бед
  Покончить с ними?


[Закрыть] Так у него кажется,  капитан.

– Да это подходящая цитата, – он вздохнул. – Пусть вас сменит второй помощник. Третий помощник проверяет сейчас судовые запасы. Пусть четвертый, нет, только не этот пустомеля, лучше боцман, он, кстати, по-испански болтает, как туземец, пусть он покомандует на причале. Будут протестовать – мы больше ничего не грузим. А нам с вами, старпом, пора пообедать.

– Я уже сказал мисс Бересфорд, что не буду…

– Если вы полагаете, – сурово прервал меня капитан, – что я собираюсь выслушивать весь обед, как эти денежные мешки жалуются на судьбу, то вы наверняка спятили. Мы пообедаем у меня в каюте.

Там мы и пообедали. Трапеза для «Кампари» была совершенно обычной, то есть такой, о которой может только мечтать любой современный последователь Лукулла. Капитан Буллен на этот раз, по вполне понятным причинам, отклонился от установленного им правила, по которому ни он, ни его помощники за обедом не употребляют спиртного. К концу обеда он обрел свое обычное расположение духа и однажды даже назвал меня «Джонни-малыш». Жалко, что это было ненадолго, но тем не менее весьма приятно, и я с большой неохотой вывалился, наконец, из кондиционированной прохлады капитанской каюты на солнцепек палубы и направился к трюму номер четыре, чтобы сменить второго помощника.

Пока я подходил, он улыбался во весь рот. С лица Томми Вильсона вообще никогда не сходила улыбка. Это был смуглый, жилистый, среднего роста валлиец, поражавший своим оптимизмом и брызжущей через край энергией в самых тяжелых жизненных обстоятельствах.

– Как дела?

– Сами можете убедиться, – он самодовольно махнул рукой на штабель контейнеров на причале, уменьшившийся на добрую треть со времени моего ухода. – Мастерство и тонкий расчет. Когда за дело берется Вильсон, пусть лучше никто и…

– Фамилия боцмана до сих пор была Макдональд, а не Вильсон, – напомнил я.

– Так точно, – он засмеялся, взглянул на причал, где боцман, высокий, крепко сложенный мастер на все руки, уроженец Гебридских островов, разглагольствовал о чем-то с докерами, и восхищенно покачал головой: – Жаль, что я ни черта не могу понять из того, что он говорит.

– Обойдемся без перевода. Я приму вахту. Старик посылает вас на берег.

– На берег? – его лицо еще более оживилось. За каких-нибудь два года успехи второго помощника в береговых похождениях стали просто легендарными. – Никто никогда не осмеливался заявить, что Вильсон не выполняет приказов. Двадцать минут на душ, бритье и приведение в порядок формы…

– Контора агентства прямо за воротами порта, – прервал его я. – Можно сходить и так. Выясните, что произошло с нашими новыми пассажирами. Капитан начинает волноваться. Если они не появятся до пяти, снимаемся без них.

Вильсон ушел. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Благодаря опыту Макдональда и его непревзойденному знанию испанского непечатного фольклора штабель на причале быстро уменьшался. Вернувшийся Вильсон сообщил, что о наших пассажирах ничего не известно. Агент, с которым Вильсон разговаривал, был чрезвычайно озабочен: «Это очень важные персоны, сеньор, очень-очень важные. Один из них самый важный человек в целой провинции. Их багаж прибыл двумя днями ранее. И хотя их всего пятеро, багажом можно заполнить пару железнодорожных вагонов. На запад по прибрежному шоссе им навстречу уже послан джип. Сеньор, конечно, понимает, ведь все может случиться, то шина спустит, то рессора полетит». Когда Вильсон невинно осведомился, не лежит ли причина этих достойных сожаления явлений в беззастенчивой коррупции администрации, разворовывающей и те жалкие крохи, которые отпускаются на ремонт дорог, агент еще больше разнервничался и с негодованием объяснил, что все дело в паршивом металле, из которого эти вероломные гринго делают свои машины. Вильсон ушел с убеждением, что Детройт открыл специальную линию сборки заведомо недоброкачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого особого района Латинской Америки.

Вильсон удалился. Загрузка трюма номер четыре упорно продвигалась вперед. Около четырех пополудни до меня донесся громкий металлический лязг коробки скоростей и астматический хрип мотора какого-то на диво дряхлого рыдвана. Я было подумал, что это, наконец, пассажиры, но ошибся. Из-за угла к воротам порта подкатил ветхий грузовичок. На кузове этого жалкого создания не осталось и пятнышка краски, белые лохмотья корда торчали из шин, под задранным капотом помещалось нечто, с высоты моего положения казавшееся сплошной глыбой ржавчины. Не иначе как одно из этих уникальных творений Детройта. В косом, расхлябанном кузове помещались три небольших деревянных ящика, свеженькие, обшитые железными полосами.

Окутанный сизыми клубами выхлопных газов непрерывно стреляющего мотора, трясущийся, как стакан в руке пьяницы, дребезжащий каждым болтом рамы, грузовик неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Маленький человечек в кепке и белых парусиновых штанах смело выпрыгнул сквозь проем, некогда содержавший в себе дверцу, постоял пару секунд, осваиваясь с незыблемостью матери-земли, и похромал по направлению к трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого хулителя Детройта, и подивился, какие еще свежие неприятности догадался он подвезти.

Выяснилось это ровно через три минуты, когда на палубе появился капитан Буллен, сопровождаемый семенящим по его пятам озабоченным агентом. Голубые глаза капитана сверкали, обычно просто красное лицо багровело, но усилием воли он успешно сдерживался.

– Гробы, мистер, – скупо сообщил он. – Гробы, и все тут.

Вероятно, существует некое ловкое и удачное продолжение подобным образом начатого разговора, но я его не нашел и примитивно, но очень вежливо переспросил:

– Гробы, сэр?

– Гробы, мистер. Кстати, не пустые. Для доставки в Нью-Йорк, – он помахал какими-то бумагами. – Разрешения, погрузочные документы, все в полном порядке. Даже бумага с печатью и подписью самого посла. Трое их там. Два англичанина и один американский подданный. Убиты во время столкновения демонстрации с полицией.

– Команде это не понравится, сэр, – заметил я. – Особенно индийцам-стюардам. Вы сами знаете, насколько они суеверны.

– Все будет в порядке, сеньор, – спешно вмешался в разговор коротышка в белом. Вильсон оказался прав насчет его нервозности, здесь было даже нечто большее – странное беспокойство, почти отчаяние. – Мы приняли меры…

– Заткнись, – коротко, но ясно сказал капитан Буллен. – Команде нет нужды это знать, мистер. Пассажирам тоже, – было видно, что о пассажирах он подумал в последнюю очередь, да и то случайно. – Гробы запакованы. Вон они, на грузовике.

– Сэр. Если они убиты во время голодных бунтов на прошлой неделе, – я с сомнением продолжил – то при такой жаре…

– Гробы изнутри цинковые. Так что можно грузить в трюм. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из… м-м… покойников приходится родственником нашему новому пассажиру. Я полагаю, не дело расставлять гробы промеж динамо-машин, – он тяжело вздохнул. – Вот мы, вдобавок ко всему прочему, и похоронной колымагой заделались. Дальше, старпом, пожалуй некуда.

– И вы принимаете этот… груз, сэр?

– Конечно же, конечно, – опять встрял коротышка. – Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас убит горем. Сеньор Каррерас самый важный человек…

– Помолчи, – устало сказал капитан Буллен и снова горестно тряхнул бумагами. – Да, принимаю. Письмо от посла. Опять давление. Хватит с меня этих нескончаемых радиограмм с того берега Атлантики. Сплошная нервотрепка. Куда это годится, а ведь я бедный, побитый жизнью старик, просто бедный, побитый старик, – он склонился, опершись на фальшборт, и усиленно изображал бедного, побитого старика, но совершенно в этом не преуспел. Через ворота порта по направлению к «Кампари» проследовала процессия машин, и он резко выпрямился.

– Фунт против пенса, мистер, это едут новые огорчения.

– Хвала господу, – прошептал маленький агент. Это была настоящая молитва и по выбору слов, и по интонации. – Сам сеньор Каррерас! Ваши пассажиры, капитан!

– О чем я и говорил, – проворчал Буллен. – Новые огорчения.

Процессия, состоявшая из двух огромных, довоенных «паккардов», один из которых тащился на буксире за джипом, подкатила к трапу, и пассажиры начали выбираться. Правда, только те, которые могли, потому что один из них, очевидно, не в силах был это сделать самостоятельно. Шофер в зеленой тропической военной форме и такой же панаме открыл багажник своей машины, достал оттуда складную инвалидную коляску с ручным приводом и ловко, не делая ни одного лишнего движения, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Второй шофер с помощью высокой, тощей медсестры, одетой во все белое, от кокетливой накрахмаленной шапочки до длиннющей, едва не метущей землю юбки, осторожно поднял согбенного старика с заднего сиденья «паккарда» и деликатно усадил в коляску. Старикан – даже с такого расстояния я видел избороздившие его лицо глубокие морщины и снежную белизну все еще густой шевелюры – изо всех сил старался им помочь, но сил этих у него было явно немного.