Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

23.

Мещерский навис надо мной. Так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах.

– Кто вы. Откуда вы. Почему вы не та Мари, которую я знал. Мне всё равно. Потому что та Мари никогда бы не сделала того, что сделали вы. Никогда.

Он замолчал. Моё горло сжалось, не давая вдохнуть. Я могла лишь во все глаза смотреть на него и слушать, как безумно колотится моё сердце.

– Завтра нас разлучат, – продолжил он тем же пугающе серьёзным тоном, от которого по моей коже поползли мурашки. – Может, на неделю. Может, на месяц. Может, навсегда, если Бенкендорф решит, что это необходимо. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы вернуться к вам. Всё, что в моих силах.

– Станислав...

– Я люблю вас, – сказал он просто.

И, нагнувшись, поцеловал меня в губы.

Это был не тот поцелуй, о которых я читала в романах – долгий, страстный, с разрядом молний. Нет, всего лишь короткое, почти робкое прикосновение губ. Но у меня от него вдруг ослабли колени и земля (палуба, вечно качающаяся палуба!) ушла из-под ног.

Я прижалась к борту, чтобы не упасть.

Станислав отстранился, продолжая смотреть мне в глаза.

– Я тоже, – услышала собственный голос, прозвучавший словно издалека. – Я тоже вас люблю. И не знаю, что с этим делать.

– Ничего не надо делать, – он улыбнулся своей коронной улыбкой – тёплой, усталой и чуть виноватой. – Я больше не совершу прежней ошибки, не отдам любимую женщину. Ни другому мужчине, ни даже системе.

Обоюдное признание прозвучало так просто, будто речь шла о погоде или о том, что за ужином подадут солонину. Без попытки впечатлить друг друга своими словами. Мы просто озвучили факт и сделали это без пафоса и ненужных эмоций.

Я смотрела на Станислава и не верила, что это случилось. В голове билось только одно: он сказал, что любит меня. Сказал, зная, что я не та, за кого себя выдаю, но ему всё равно. Он сделал свой выбор.

– Станислав...

– Тш-ш-ш, – он приложил палец к моим губам. – Не надо ничего говорить. Мы уже всё сказали.

Ночные тени делали резкими его скулы, углубляли круги под глазами. Он выглядел усталым, измождённым – за дни болезни и плавания я изучила каждую чёрточку его лица. Но сейчас в нём не было той напряжённой, почти звериной настороженности, с которой он смотрел на меня в Неаполе. Впервые за всё это время он казался спокойным.

– Завтра будет тяжёлый день, – напомнил Мещерский, убирая руку и возвращая её мне на плечо. – Вам нужно отдохнуть. И мне тоже.

Говорил он деловито, почти сухо. Но при этом я чувствовала, как сквозь тонкую ткань платья просачивается тепло его ладони.

– Я не хочу уходить, – призналась смущённо.

– Я тоже. Но если мы простоим здесь до утра, завтра вы будете не в силах держаться на ногах. А держаться придётся, Мари. И вам, и мне.

Он произнёс моё имя. Просто «Мари». Без «пани», без «княгиня», без той дурацкой маски, которую мы носили все эти недели. Просто «Мари».

К глазам подкатили слёзы.

– Вы правы, – я отступила на шаг, чтобы он не заметил. – Не могу сказать, что мне это нравится, но вы всегда правы.

– Не всегда, – он покачал головой. – Просто иногда я умею думать наперёд. Это единственное, чему меня научила служба.

Я глубоко вдохнула и начала.

– Завтра...

Но Станислав жёстко перебил:

– Завтра вы будете сильной. Так, как вы это умеете. – Смягчив тон, он добавил: – Идёмте, я провожу вас до каюты.

– А вы?

– Мне ещё нужно подумать.

Мы шли по палубе медленно, почти торжественно.

Моя рука лежала в его руке с такой естественностью, что я про неё забыла. Корабль покачивало на ночной волне, где-то внизу перекликались матросы, сменяя вахту. Луна уже поднялась высоко, и её свет заливал всё вокруг холодным, ненастоящим серебром.

– Станислав... – я сделала вторую попытку заговорить, когда мы остановились возле двери, – если завтра...

– Молчите, – снова перебил он. – Не надо гадать. Что будет – то будет. Я сделаю всё, что обещал. А вы... просто доверьтесь мне. Хорошо?

Я кивнула, потому что говорить не могла – голос бы меня выдал.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Коротко, почти по-отечески. Но в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

– Отдыхайте, Мари.

Я вошла в каюту и закрыла за собой дверь.

Груня уже спала у себя в каморке, через тонкую переборку слышался храп. Я села на свою койку, не раздеваясь, и долго смотрела в одну точку.

В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Только на краю сознания билась невозможная, нереальная мысль, которую я всё ещё не могла осознать.

Только что Станислав Мещерский признался мне в любви.

И я ему – тоже.

А завтра... завтра мы войдём в Севастополь.

Не помню, как уснула прошлой ночью. Кажется, просто рухнула на подушку, даже не сняв платья. Потому что когда Груня растормошила меня, я с трудом разлепила веки. Глаза жгло, будто в них насыпали песка, голова гудела, во рту было горько.

Первым делом я глянула на койку Станислава. Постель была смята, значит, ночевал он все-таки здесь, не на палубе и не в лазарете.

– Княгинюшка! Вставайте! – причитала Груня. – В порт входить через час, там уже паруса убирают, команду отдавали!

Я села, хватаясь за голову. За окошком уже светало, и в этом бледном утреннем свете всё казалось ненастоящим, зыбким. Кроме одного – липкого холодного комка под рёбрами, который за эти месяцы я научилась распознавать как верный признак приближающейся опасности.

– Помоги одеться, – сказала Груне, поднимаясь на ноги. – И платье… то, тёмно-синее, что от Анны Гавриловны. Капор и меховую накидку тоже приготовь.

Груня всплеснула руками:

– Так ведь солнечно же, княгинюшка, сопреете в мехах!

– Ничего. В порту будет ветрено. Подавай.

Она засуетилась, доставая наряды, а я подошла к узкому окошку и отодвинула занавеску.

Город на холмах открылся мне внезапно – будто декорация в театре, которую только что подняли из-под пола. Белые дома, зелень садов, золотые купола церквей, мачты кораблей в бухте. Всё это было таким ярким, таким настоящим после недель однообразного моря, что у меня защемило сердце.

Вот она, Российская империя. Как-то встретит меня родная страна?

24.

Я отошла от окна и принялась умываться холодной водой, стараясь не думать о том, что будет через час, не вспоминать слова, сказанные прошлой ночью. Затем механически сделала всё, что нужно: оделась, собрала волосы, мазнула по щекам кистью с румянами, чтобы не выглядеть бледной молью. Меньше всего я хотела вызывать у окружающих жалость.

Груня хлопотала вокруг, подавая то гребень, то шпильки, то кружевной воротничок.

Волосы помыть было нечем, так что я велела заплести их в косы и спрятать под капор. Груня что-то ворчала, я кивала, не слушая. Голова совсем не работала, тело двигалось на автомате.

– Готово, княгинюшка! – Груня отступила на шаг, оглядывая меня с гордостью. – Красота-то какая!

Я заглянула в мутное зеркальце. Оттуда на меня смотрела незнакомка в тёмно-синем бархате, с белым кружевом у горла, с гладко зачёсанными волосами, спрятанными под ложкообразную шляпку, отороченную тёмной лентой. Лицо было бледным, глаза – с лихорадочным блеском.

Я отвела взгляд. Ну и видок – будто покойница.

Снаружи донеслись свистки, топот ног, громкие команды. Корабль замедлял ход. Потом раздался толчок, от которого я едва устояла на ногах, – причал.

– Пора, – сказала я Груне.

Она, мелко крестясь, схватила саквояж, накидку и узелок с остатками вещей. Я вышла в коридор и направилась к трапу.

Станислав ждал меня у выхода на палубу.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, больная рука – на перевязи.

Одетый в тот самый мундир, в котором общался с турецким бим-баши. Но выглядел куда лучше меня: глаза ясные, лицо свежее, даже осанка прямее.

Мы обменялись приветствиями и замолчали, глядя друг на друга.

Я вдруг поняла, что не знаю, как себя вести. Что говорить человеку, который прошлой ночью признался тебе в любви, причём так буднично, будто предложил прогуляться? А сегодня вы, возможно, видитеесь в последний раз...

Мещерский решил эту проблему за меня. Просто шагнул вперёд, взял мою руку и сжал в своей.

– Идёмте, – сказал без улыбки. – Пора встречать Россию.

Мы вышли на палубу вместе.

Корабль уже пришвартовался. Вокруг сновали лодки с перевозчиками, на пирсе виднелись фигурки людей, многочисленные повозки всех рангов, тюки с товарами.

Обычная портовая жизнь.

Обычная – для всех, кроме нас.

Станислав не отпускал моей руки. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются всё сильнее.

– Вон они, – сказал он тихо.

Я проследила за его взглядом. На пирсе, чуть в стороне от основной суеты, стояла карета. Тёмно-коричневая, без гербов и каких-либо иных опознавательных знаков.

Рядом – двое жандармов в синих шинелях и тощий человек в круглых очках с бумагой в руках.

– Не бойтесь, – шепнул Станислав. – Вам ничего плохого не сделают.

Я невесело усмехнулась, изучая взглядом мужчину в очках:

– Знаю. Я же ценный свидетель.

Мещерский не ответил. Его лицо осталось спокойным, почти каменным. Только желваки выступили на скулах.

Сходни опустились с гулким стуком. Станислав повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони – обеими руками, не обращая внимания на боль. Заглянул прямо в глаза.

– Помните, что я сказал прошлой ночью, – произнёс он чётко и твёрдо. – Я приду за вами. Что бы ни случилось. Ждите.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он отпустил меня, подал руку, помогая спуститься по трапу. Я ступила на пирс, и каблуки моих ботинок гулко стукнули по доскам.

Груня, трясущаяся от страха, семенила следом, прижимая к груди саквояж.

– Княгиня Барятинская, Мария Ивановна? – мужчина в очках уткнулся в бумаги, даже не глянув на меня.

Вблизи он оказался ещё более тощим, с серым, нездоровым цветом лица и водянистыми глазами за стёклами очков.

– Это я.

– Чиновник для особых поручений барон Геккель. Прошу в карету, ваша светлость. Генерал Бенкендорф желает вас видеть.

Он говорил сухо, официально, будто зачитывал приговор. И ждал, вероятно, немедленного исполнения. Но я решила его удивить и сразу расставить приоритеты, хотя внутри у меня всё тряслось.

– Одну минуту, барон, – произнесла я с уверенностью, которой не ощущала. – Мои вещи и служанка. Без них я никуда не поеду.

Геккель смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает о женских капризах, но всё же махнул рукой жандармам. Те подошли к трапу и начали принимать сундуки от матросов.

Пока багаж крепили к задку кареты, Станислав стоял в двух шагах и молча смотрел на меня. Я шагнула к нему, поднялась на цыпочки и клюнула в прохладную щёку – быстро, почти украдкой.

– Прощайте, – шепнула одними губами. – Да хранит вас Господь.

Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл – в них было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Потом взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал – медленно, почти торжественно, глядя мне в глаза.

– До свидания, Мари, до свидания.

Барон Геккель кашлянул, давая понять, что церемонии затянулись. Я отпустила руку Станислава, подобрала юбки и полезла в карету.

Груня уже была внутри. Вжавшись в угол, она таращилась на жандармов круглыми от ужаса глазами. Я села рядом, расправила юбки, ослабила ленты на шляпке.

Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

Я обернулась. В узкое окошко было видно, что Станислав так и стоит на пирсе, провожая карету взглядом. Одинокий, бледный, с рукой на перевязи. Стоит и смотрит, понимая, что от него уже ничего не зависит. Как и от меня.

Я стиснула зубы, давя рвущийся из горла судорожный вздох.

– Княгинюшка, – прошептала Груня, – а пан Крушинский… он что, не с нами?

– Нет, Груня, – переведя дыхание, я уставилась на свои руки. Пальцы дрожали, пришлось сжать кулаки. – Не с нами. Пока.

Карета громыхала по мостовой, увозя меня в неизвестность. Очередная глава моей жизни закончилась. Впереди ждали допросы, интриги, семья, которую я почти не знала, император, перед которым придётся держать ответ… И во всём этом хаосе – лишь один лучик света.

«До свидания, Мари, до свидания».

Он сказал, что придёт за мной, надо лишь подождать.

Я ждала его целую жизнь, что такое пара недель или месяцев?

25.

Карета выехала из порта и сразу нырнула в лабиринт узких улочек. Я смотрела в окно, но ничего не видела – только собственное отражение в мутном стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его поцелуй.

Груня молчала, вжавшись в угол. Боялась даже дышать. Я слышала, как она теребит край фартука, слышала, как за окном цокают копыта жандармских лошадей и как поскрипывает карета на каждом повороте.

Севастополь отдалялся с каждой минутой, с каждой пройденной верстой. Я не оборачивалась. Не могла.

За городом дорога стала шире, но тряска усилилась. Булыжник закончился, началась утрамбованная земля, местами подсохшая, местами ещё хранящая следы весенней распутицы.

Карету бросало из стороны в сторону. Я держалась за ремень на дверце, чтобы не свалиться на Груню, но всё-таки задела её локтем. Она вздрогнула и подняла на меня испуганные глаза.

– Всё хорошо, – успокоила я. – Это просто дорога.

Она кивнула и снова уставилась в пол.

Первые вёрсты мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на редкие деревца, на серые избы вдалеке, на бесконечное небо над всем этим. И пыталась разложить всё, что знаю, по полочкам.

Предсказание Ленорман. Письма к великой княжне Марии Николаевне. Заговор, о котором говорил Станислав. Датский след. Покушения. Бегство. Всё это уже есть в деле, наверняка Бенкендорф знает больше меня.

Но есть кое-что, чего он не знает.

Я – не та Мари, которую он ждёт.

И это знание – мой единственный козырь. И моя главная опасность.

– Груня, – позвала я тихо.

Она снова дёрнулась, выныривая из своего оцепенения.

– Чего изволите, княгинюшка?

– Ничего не изволю. Слушай меня внимательно. Когда нас будут спрашивать – а спрашивать будут обязательно, и тебя тоже, – ты ничего не знаешь. Ты моя служанка и была при мне в Неаполе. Видела, что я сильно болела и что бежала от неверного мужа, чтобы пасть к ногам императора и молить о разводе. Но никаких подробностей не знаешь. Поняла?

Она закивала, часто-часто, как китайский болванчик.

– А если спросят про пана Крушинского?

– Не спросят, – заверила я. – Об этом не беспокойся.

Груня снова закивала, но в её глазах читался страх. Она понимала, что влипла в историю, из которой может не выбраться.

Я отвернулась к окну, сомневаясь, нужно ли говорить, что её саму князь Барятинский обвинил в воровстве. Наверное, нет. Она и так напугана до предела, пусть остаётся в приятном неведении.

За окном продолжали тянуться поля. Редкие деревца. Серые избы. Бесконечное небо. Тряска не давала уснуть. Да и как спать, если впереди неизвестность?

От мельтешения за окном меня стало подташнивать. Кое-как пристроив голову на сложенную шаль, я закрыла глаза и снова погрузилась в размышления. Думала, эта пытка под названием «русская дорога» будет длиться до вечера, но примерно через два часа карета остановилась.

Очнувшись от мыслей, я выпрямилась и прислушалась. Снаружи доносились голоса, конское ржание, скрип ворот.

Груня тоже встрепенулась, выглянула в окно и тут же отпрянула:

– Станция, княгинюшка. Лошадей менять будут.

Дверца открылась снаружи. На пороге стоял один из тех жандармов, что приняли меня в Севастополе. Теперь я смогла его рассмотреть: молодой, лет двадцати пяти, с чисто выбритым лицом и светлыми усами. Мундир сидел на нём ладно, фуражка – ровно, на сапогах – ни пылинки.

– Ваше сиятельство, – он щёлкнул каблуками, – позвольте представиться, поручик Соколов. Не желаете выйти и отдохнуть? Пока лошадей перепрягают, вы могли бы перекусить и размять ноги.

Говорил поручик негромко, но отчётливо. Затем протянул мне руку. Жест был вежливым, даже почтительным, но в глазах – холодное, спокойное внимание. Он не смотрел на меня, а наблюдал. Разница тонкая, но я её уловила.

Я приняла его помощь и спустилась на землю. Ноги после долгой тряски подкашивались, пришлось на мгновение опереться о дверцу.

– С дороги всегда тяжело, – заметил он тем же ровным тоном. – Пройдёмте в трактир, там можно сесть. Я распоряжусь, чтобы вам подали чай.

Трактир оказался хуже, чем я ожидала: низкие потолки, закопчённые балки, липкие от времени столы. Здесь пахло кислыми щами, перестоявшей квашней и мокрыми тряпками, что вызвало у меня ассоциации с дешёвой столовкой.

У стойки дремал мужик в засаленном фартуке. На лавке у окна, накрыв лицо картузом, храпел какой-то проезжий. Мухи вились над крошками на столе.

Я внутренне поморщилась, но постаралась не подать виду. Села на лавку, расправила юбки. Груня пристроилась рядом, держа саквояж у груди словно щит.

Соколов подошёл к стойке, что-то негромко сказал мужику. Тот засуетился, сдёрнул с гвоздя грязное полотенце, принялся протирать стол передо мной. Поручик вернулся и встал у двери. Вероятно, чтобы я не сбежала. Хотя куда тут бежать, разве что в поле?

Мужик принёс чайник, две чашки с трещинами и тарелку с серыми кусками хлеба. Чайник был закопчённый, из носика торчала травинка. Я налила себе в чашку, глянула внутрь – жидкость была тёмной, с плавающими листьями. Пить это не хотелось, но выбора мне не дали.

С каменным лицом я поднесла чашку к губам, сделала глоток.

Напиток оказался горячим, терпимым на вкус – просто заваренные травы, ничего больше. Я пила медленно, стараясь унять дрожь в пальцах.

Офицер у двери не шевелился, пока кто-то не стукнул в окно.

– Ваше сиятельство, нам пора.

Вздрогнув, я отставила недопитую чашку и поднялась. Путешествие продолжалось...

В тот день мы больше не останавливались до самого вечера. Под конец я уже перестала различать, где заканчивается карета и начинается моё собственное тело – кажется, мы с экипажем стали одним целым, и это целое нещадно трясло и ломало на каждой кочке.

Когда стемнело, карета остановилась. За окном в сгущающихся сумерках я различила несколько домов, церквушку с крошечной колокольней и грязную площадь с колодцем посредине.

Обычный уездный город, каких тысячи на российских дорогах.

На этот раз ко мне подошёл сам Геккель.

– Дальше ехать не будем, ваше сиятельство. Лошади устали, да и дорога впереди, говорят, размыта. Заночуем здесь.

Он не спрашивал. Просто ставил в известность.

– Где? – поинтересовалась я, выходя из кареты.

– На постоялом дворе. Комнаты приличные, я уже распорядился.

«Приличные». Интересно, что он считает приличным?

Дом оказался двухэтажным, каменным внизу и деревянным наверху. Крыльцо скрипело, но было тщательно выметено. Внутри тоже оказалось довольно чисто, от обитых деревом стен и лестницы исходил тонкий запах сосны и воска.

Хозяин, толстый мужик в трещащем по швам сюртуке, кланялся и суетился. Геккель переговорил с ним, сунул монету, и нас повели наверх.

Комната, которая мне досталась, конечно, не шла ни в какое сравнение с афинским пансионом, куда нас со Станиславом поселил король Оттон. Но я была рада и этому, потому что валилась с ног.

Чисто выбеленные стены, широкая кровать с горой подушек, стол, покрытый вышитой скатертью, даже комод с треснувшим зеркалом. На окнах – ситцевые занавески, на полу – половики. Лучше, чем спать на лавке в трактире или в карете.

Груня, увидев кровать, чуть не всплакнула от облегчения. Схватила саквояж, принялась раскладывать вещи, бормоча что-то про усталость и «слава тебе Господи».

Я подошла к окну.

Дёрнула раму. Заперто.

Попробовала открыть задвижку, но та не поддалась. Присмотрелась: забито наглухо и, похоже, давно.

Не то чтобы я собиралась лезть в окно второго этажа, но сам факт...

– Княгинюшка, – прошептала Груня, делая большие глаза, – там кто-то есть!

Она указала на дверь. Я прислушалась. Из коридора и правда доносились шаги. Мерные, неторопливые. Туда-сюда. Туда-сюда. Часовой. Даже ночью меня не оставят в покое.

– Не обращай внимания, – отмахнулась я с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжималось. – Это для нашей же безопасности. Лучше помоги ко сну подготовиться, устала я больно.

Мне даже удалось вымучить улыбку. И Груня, похоже, поверила, что не о чем переживать. Повеселела, хотя сама была бледной от усталости. Быстро избавила меня от дорожного платья, накинула на плечи капот и разобрала причёску.

Вскоре она уснула, пристроившись на лавке у стены. Я лежала в кровати, слушала её тихое сопение, доносящиеся из коридора шаги, царапанье ветки по стеклу за окном – и тоже изо всех сил старалась уснуть.

Но сон будто проклял меня.

Уставшая до беспамятства, я снова и снова закрывала глаза – а они открывались. Взгляд, как заколдованный, упирался в потолок. Я разглядывала трещины на штукатурке, чуть подсвеченные уличным фонарём, а мысли скакали по кругу, как дикие лошади.

Это был только первый день по суху на пути в Петербург. А сколько их ещё предстояло?

Я боялась думать об этом. Как и о том, где сейчас и что делает Станислав...