Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

4.

Облиться холодным потом не успела. Станислав вовремя пришел мне на выручку:

– Наша ветвь небогата и не знатна, ваше величество. Мы из-под Кракова. Скромные шляхтичи, чья гордость – в службе Речи Посполитой, а не в громких титулах. Ныне, увы, приходится искать счастья в торговых предприятиях.

– Но весьма успешных, судя по всему, – усмехнулся король, продолжая смотреть на меня.

В этой усмешке было что-то хищное, однако оно тут же пропало, а сам Оттон откинулся на спинку кресла и принял вид радушного хозяина:

– Впрочем, не буду утомлять вас расспросами. Вы – мои гости, и я обязан обеспечить вам покой. Особенно вам, герр Крушинский. Ваша рана выглядит серьезно. Мой личный врач настаивает, что вам требуется несколько дней под его наблюдением.

Я почувствовала, как Мещерский напрягся. Его пальцы сжали ручку чашки.

– Вы чрезмерно добры, ваше величество. Но я уверен, что это всего лишь царапина. Мы не смеем злоупотреблять...

– Напротив, вы обязаны воспользоваться моим предложением, – перебил его Оттон. В его голосе прозвучали железные нотки, напоминая, что мы говорим с королем. – Я не могу отпустить из-под своего крова раненого человека, жену которого, к тому же, пытались похитить на моей земле. Это вопрос моей чести. Не лишайте меня возможности её соблюсти.

Это была ловушка, красиво поданная под видом заботы. Сначала приглашение во дворец, потом почти откровенный приказ задержаться. Неужели Оттон уже все знает и просто играет с нами, как кошка с мышкой?

Похоже, мой спутник пришел к той же мысли. Его лицо замкнулось, взгляд стал сухим.

И тут вмешалась королева Амалия. Её голос, тихий и ровный, прозвучал как спасение.

– Оттон, милый, ты, конечно, прав, – сказала она, кладя свою руку поверх его на подлокотнике. – Но, быть может, мы смущаем наших гостей? Они, наверное, спешат. И фрау Крушинская выглядит ещё очень взволнованной после пережитого ужаса.

Королева повернулась ко мне. В её глазах я увидела ревность и желание побыстрее избавиться от привлекательной польки.

– После такого потрясения ей, наверное, нужен покой, а не дворцовая суета. Да и герру Крушинскому, – её взгляд скользнул по бледному лицу Станислава, – возможно, было бы спокойнее в менее... официальной обстановке.

– Ты так считаешь? – нахмурился Оттон.

– Я уверена, – Амалия мягко похлопала его по руке. – В городе есть прекрасный пансион «У трёх апельсинов», его содержат наши соотечественники, баварцы. Там чисто, уютно, и врач из немецкой общины сможет навещать герра Крушинского ежедневно. Твоя честь, дорогой, будет соблюдена – ты обеспечишь им безопасность и покровительство, разместив под надзором наших людей. Но они не будут чувствовать себя... как в золотой клетке.

Она сделала тонкий акцент на «наших людях». Это был гениальный ход. Она предлагала Оттону не отпустить нас на волю, а переместить под контроль баварской диаспоры, что было и безопаснее, и льстило его национальной гордости. И одновременно избавляло её от моего присутствия во дворце.

Король молчал, разглядывая супругу. Между ними пробежала немая молния – короткое, но яростное противостояние. Он видел её мотив так же ясно, как и я. Но предложение было разумным и политически безупречным.

– «У трёх апельсинов»? – переспросил он задумчиво. – Да, я знаю это заведение. Содержится образцово.

Мы с Мещерским быстро переглянулись.

Ситуация выходила из-под контроля, наша легенда работала против нас. Но пансион, пусть даже под баварским надзором – это не дворец. Там будет больше возможностей, чтобы сбежать.

– Её величество необыкновенно добра и прозорлива, – заговорил Станислав, принимая решение. Он склонил голову сначала в сторону короля, затем – королевы. – Мы действительно чувствовали бы себя более спокойно в скромной, частной обстановке, не обремененной дворцовым этикетом. Ваше покровительство и забота вашего врача – большее благодеяние, чем мы смели надеяться.

Оттон продолжал сомневаться. Я видела в его взгляде растущий интерес, причем совсем не мужского толка. Похоже, он и в самом деле раздумывал, как нас можно использовать.

– Что ж, если моя королева так всё продумала… – наконец он махнул рукой, изображая великодушную уступку. – Распоряжусь, чтобы вас разместили в лучших комнатах пансиона и приставили охрану от моего имени.

Я не успела даже выдохнуть, как его голос приобрёл оттенок приказа:

– Но вы остаётесь моими почётными гостями. Я буду навещать вас, чтобы лично удостовериться в улучшении вашего здоровья, герр Крушинский. И, надеюсь, насладиться дальнейшей беседой с вашей очаровательной супругой.

Это был откровенный намек.

Руки Мещерского, лежащие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Неужели он ревновал?

Я подняла голову, отводя внимание от его рук, и наткнулась на застывшую улыбку Амалии. Похоже, она сама не ожидала, что ее супруг так вывернется.

Королева поймала мой взгляд и едва заметно кивнула. «Убирайтесь, – говорили ее глаза. – Чем быстрее вы избавите Афины от своего присутствия – тем лучше».

Час спустя мы наконец-то покинули дворец в скромном, но прочном экипаже, предоставленном королём. За нами следовал гвардейский патруль. Станислав сидел напротив меня, бледный от сдерживаемой ярости. Он смотрел в окно, но я чувствовала, как всё его существо напряжено до предела.

– Я пошлю весточку на корабль, чтобы доставили наши вещи и вашу служанку, – наконец проговорил Станислав, не глядя на меня. Его голос был низким и хриплым. – Похоже, нам придется здесь задержаться, пока «Сокол» не будет готов к отплытию.

– И надолго? – проворчала я. – Мы что, не можем просто взять и сбежать?

Станислав перевёл на меня тяжёлый, усталый взгляд.

– Пока не можем. Но королева дала нам передышку, воспользуемся ею, чтобы восстановить силы, – его губы искривились в безрадостной усмешке. – И будем надеяться, что следующие похитители окажутся менее... разговорчивыми при аресте. А король Оттон не станет интересоваться, почему поляки прибыли на русском военном судне.

5.

Пансион «У трёх апельсинов» оказался аккуратным, душным и чопорным.

Нас проводили в две смежные комнаты на втором этаже, выходившие окнами на городскую улицу, засаженную чахлыми цитрусовыми деревцами. А меньше чем через час с «Сокола» доставили Груню и наши скромные пожитки. Всклокоченная, но невредимая служанка ворвалась в комнату с неизменным «Княгинюшка!» и тут же бросилась мне в ноги, лопоча что-то о нехристях.

Я воровато оглянулась, не услышал ли кто, и тут же быстро шепнула ей:

– Тише ты! Забыла, как надобно ко мне обращаться? Говори «пани». Поняла?

Груня испуганно закивала, а я мысленно выдохнула: вряд ли местные слуги понимают по-русски, но лучше не рисковать.

После недолгих объятий она напустила на себя важный вид и сунула Станиславу, стоявшему у окна, смятый клочок бумаги.

– Капитан велел передать... пану в руки.

Мещерский развернул записку. Его глаза, пробежав по строчкам, сузились. Ничего не говоря, он поднес записку к свече и отбросил в камин вспыхнувший факел. Запах дыма наполнил воздух.

– Ну что, – спросила я тихо, когда Груня вышла распаковывать вещи, – какие наши планы?

– Пока остаемся здесь, – почти беззвучно ответил Станислав. – Корабль будет готов к отплытию послезавтра на рассвете. Но до того времени придётся играть в покорных, благодарных гостей и не вызывать подозрений.

Я кивнула, показывая, что намек поняла. Оттон не просто так выбрал именно этот пансион, наверняка тут полно его шпионов, и о каждом нашем шаге будет тут же доложено.

– Вы бы поспали, Марцелина, – добавил Станислав, устало сжав переносицу, – нам обоим отдых не помешает.

Спать? С удовольствием. Только я теперь при всем желании не усну!

После всего пережитого адреналин ещё гулял по жилам, заставляя сердце биться неровно. Мысли метались, как птицы в западне.

Желая успокоиться, я подошла к окну, отодвинула тяжёлую штофную портьеру.

Вечерние Афины тонули в золотистой дымке. Прямо напротив, через узкую улочку, высились необычное здание – приземистое, куполообразное, сложенное из тёплого песчаника. К его массивным дверям то и дело подкатывали повозки, из них выходили женщины, закутанные в тёмные покрывала, и скрывались внутри. У входа толпились торговки с корзинами, разносчики, мальчишки цыганского вида с вьючными осликами. Место явно кипело жизнью.

– Что это такое? – спросила, не оборачиваясь.

Думала, мне ответит Мещерский. Но он повторил мой вопрос на немецком. А затем прозвучал женский голос:

– Ах, это хаммам, господа.

Я обернулась. Оказалось, пока я глазела в окно, в комнату беззвучно вошла немолодая женщина с подносом, на котором стоял кувшин воды и две скромные фаянсовые чашки.

– Турецкая баня? – я тоже перешла на немецкий.

– Да, госпожа, – пояснила словоохотливая служанка, ставя поднос на стол. – Баня Ветров. Самая знаменитая в городе. Ещё османы построили. Наши дамы, – она многозначительно понизила голос, имея в виду баварок при дворе, – туда не ходят. Слишком уж… восточно. Но местные гречанки – постоянно. Говорят, кожа после него – как шёлк.

Хаммам.

В голове зачесалось от новой мысли, будто в самом этом слове была особая магия.

В прошлой жизни мне не довелось посетить настоящую турецкую баню. Но я слышала много восторженных отзывов от знакомых и видела фотографии. Может, этот хаммам – наше спасение? Возможность не просто отмыться от пота и грязи, учитывая, что после Мальты я только и делала, что обтиралась влажными тряпками, но и заставить шпионов расслабиться.

Я еле сдержалась, пока служанка не вышла. Когда дверь за ней закрылась и удаляющиеся шаги подсказали, что она не осталась подслушивать, я быстро приблизилась к Станиславу и выложила свои аргументы:

– А что если… Что если я схожу в этот хаммам завтра днём?

Он помрачнел:

– Его величество намекнул, что завтра днем нанесет нам визит.

– Вот именно, намекнул! – я подняла вверх указательный палец. – Но точное время не оговаривал. А мы только утром сошли с корабля, это же естественно, что дама хочет помыться.

Взгляд Мещерского из рассеянного стал внимательным, сам он подобрался:

– Что вы задумали?

Я решила быть откровенной.

– Во-первых, избежать ненужной встречи с его величеством. Мне не понравилось, как он на меня смотрел, да и вам, думаю, тоже. А во-вторых, если среди местных слуг и правда есть королевские шпионы, то они подтвердят, что фрау Крушинская отправилась в хаммам. Это убедит короля, что мы никуда не торопимся. Какая женщина, планируя бегство на рассвете, пойдёт париться в баню?

Мои слова слегка шокировали его. Но он быстро скрыл эмоции, видимо, уже начал привыкать, что в последнее время «его Мари» надоело прятаться за условностями и этикетом.

Он помолчал немного, обдумывая то, что услышал. Затем сухо сказал:

– Это опасно. Там толпа, чужие люди...

– Там толпа женщин, – парировала я. – К тому же я пойду не одна, а в сопровождении Груни и под охраной, которую, несомненно, приставил к нам заботливый Оттон. Сделаем вид, что это каприз избалованной пани, муж которой ни в чем не может ей отказать.

Мещерский снова задумался. Его взгляд скользил по моему лицу, будто взвешивая риски и выгоды. Я уже приготовилась его убеждать, как он вдруг согласился.

– Хорошо, – кивнул с видимой неохотой. – Но только днём. И ненадолго.

Я едва не бросилась ему на шею от радости. Вместо этого развернулась на каблуках и вихрем влетела в соседнюю комнату:

– Груня! Собери всё, что нужно для бани. Завтра мы идём в хаммам!

В глазах служанки вспыхнул священный ужас, она истово перекрестилась.

На следующий день сразу после завтрака я сообщила местной прислуге, что хочу посетить хаммам. Женщина поспешно ушла, а через несколько минут явилась сама хозяйка. Заметно нервничая, она попросила подождать, пока подадут экипаж, достойный «высоких гостей».

Мы с Мещерским обменялись понимающими взглядами – вот оно, началось. И поспешили убедить побледневшую от волнения баварку, что, конечно же, подождем. Благородной фрау Крушинской не пристало ездить в местных повозках.

Экипаж – просторная, с глухими стенками карета – был подан к крыльцу менее чем за полчаса. К нему приставили двоих слуг в скромной, но чистой ливрее и рослого, молчаливого кучера. У всех троих под одеждой просматривались палашы.

Но если я думала, что это вся охрана, то ошибалась.

Вместе с экипажем нас поджидала четверка всадников в мундирах греческой армии, а внутри сидела гречанка, которая тут же сообщила, что по приказу его величества будет моим переводчиком, ведь «фрау не понимает местного языка».

– Наш щедрый хозяин и правда боится, что мы сбежим, – пробормотал Станислав, помогая мне подняться в карету.

Груня с узлами втиснулась вслед за мной, и экипаж тронулся с места.

Дорога заняла не больше десяти минут. Стуча колесами, мы пересекли площадь Аэриду и остановились у широкого приземистого здания, которое я видела из окна. Рядом с ним уже суетились люди, было шумно от цветастой толпы и экипажей, а у арочного входа стояли две турчанки, с ног до головы закутанные в покрывала.

Вслед за нашей переводчицей мы подошли к дверям. Госпожа Цавахиду (так она представилась) достала блеснувшую на солнце монету и передала женщинам, что-то при этом сказав по-турецки. И тон, и вид у нее был такой, будто она отдавала приказ. Турчанки в ответ тут же склонились, и мы беспрепятственно вошли внутрь.

– Что вы им сказали? – полюбопытствовала я, озираясь.

– Что вы особая гостья его величества. Для них честь принимать вас у себя.

Госпожа Цавахиду даже бровью не повела, произнося это «особая гостья», но я почувствовала скрытый намек.

Бедная королева Амалия. Вчера Станислав обмолвился, что королевская чета вместе уже семь лет и у них до сих пор нет детей. Неудивительно, что Оттон начал приглядываться к чужим женам. Чисто по-женски мне было Амалию жаль, но я не собиралась жалеть и ее супруга. Тем более становиться его «утешением».

6.

Вслед за гречанкой мы вошли в невысокое, почти квадратное помещение, стены которого сплошь занимали аккуратные ряды ниш с массивными деревянными сундуками. Каждый сундук, как я заметила, был заперт на висячий замок и пронумерован выжженной на крышке арабской вязью. На медном подносе дымилась крошечная курильница, наполняя воздух благоуханиями, а в углу дремала пожилая привратница. Увидев нас, она поднялась и что-то залопотала по-своему.

– Она говорит, нужно снять одежду и убрать в сундук, – перевела госпожа Цавахиду. – Ключ вы отдадите ей. Так заведено.

В этом помещении (переводчица назвала его «диване») царил полумрак. Свет сюда проникал лишь из коридора да сквозь маленькое зарешеченное окошко под самым потолком.

Груня заохала, озираясь и мелко крестясь. Я же с трудом сдержалась, чтобы не побежать всё оглядывать, ощупывать и изучать. Хотя, признаться, очень хотелось: удивление и восторг так и лезли наружу.

Пока мы раздевались, подошла другая женщина с охапкой льняных рубах и парой странной обуви на высокой подошве.

– Это клоги, – пояснила Цавахиду, заметив мой недоуменный взгляд. – Пол в хаммаме очень горячий. Без них обожжёте ноги.

Груня, получив свою пару – грубую, без отделки, – лишь покачала головой.

– И на ходулях ходить, – пробормотала она. – Чудно.

Нас повели дальше. Двери в парную открылись, и мне в лицо ударила волна влажного, густого жара. Я невольно закашлялась.

– Воздух тяжелый сначала, – тут же прокомментировала Цавахиду, как будто читая мои мысли. – Скоро привыкнете.

Банщица, проворная и улыбчивая, что-то лопотала, указывая на мраморную скамью у стены. Она плеснула на неё воду из медного кувшина.

– Садитесь здесь, фрау, – сказала переводчица. – Камень прохладный, вы не обожжётесь. Вашу девушку поставят у двери. Там место для слуг.

Я села, оглушённая жаром и гулом воды, капающей где-то в темноте. Груню увели в тень.

– Матерь Божья, – донёсся её испуганный шёпот. – Как у нехристей тут всё странно. Даже баня не как у нас!

Цавахиду осталась рядом, замерев, будто статуя. Её глаза, острые и внимательные, скользили по залу, отмечая каждую деталь: пустые альковы, нескольких полулeжащих женщин в таких же рубахах, как у меня, и – особенно – один отгороженный альков, где хлопотали сразу три банщицы над одной дамой. Оттуда доносился тихий говор. Я не могла расслышать слов, однако уловила интонации, присущие родному языку. Что-то в них заставило сердце взволнованно дрогнуть.

Не удержавшись, я спросила гречанку:

– Здесь часто бывают русские?

Переводчица по-своему поняла мой вопрос:

– Фрау не о чем беспокоиться. Вы под защитой нашего короля.

Я замолчала, решив не будить в ней подозрения. Тем более что к нам подошла банщица и, держа в руках медную чашу, что-то спросила у Цавахиду. Та кивнула. Женщина, улыбаясь, протянула мне чашу.

– Это мятный щербет, – перевела гречанка.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался холодным и приторно-сладким. Банщица рассмеялась, увидев, как я скривилась. Но едва я хотела отставить чашу, как она замахала руками и затараторила на своем языке.

– Нужно всё выпить, – сказала переводчица. – Чтобы вы хорошо пропотели. Таковы правила.

Я и правда начала потеть, едва опустошила чашу. Буквально через несколько минут пот уже лил ручьями, а я растеклась по мраморному столу, чувствуя, как наваливается блаженная усталость.

Это был рай – не меньше. Банщица мяла, массировала, скребла мою спину, пока та не стала скрипеть. Потом перешла на руки и ноги. Я лежала, закрыв глаза, почти отрешившись от этого мира. Почти забыв, что моя жизнь совсем не моя и что на каждом шагу поджидают опасности...

Да, «почти», но не совсем. Меня не покидало назойливое ощущение, что госпожа Цавахиду рядом и наблюдает за мной. Её присутствие не давало забыть о реальности.

Закончив с телом, банщица начала втирать мне в волосы густую пасту с запахом трав. От этого запаха, от жары, от её прикосновений в памяти всплыли обрывки – не мои, а Марии. Так же пахло в детской, когда няня мыла ей голову...

Внезапно банщица что-то взволнованно затараторила, тыча пальцем то в меня, то в дверь в глубине зала.

– Что она говорит? – спросила я у Цавахиду.

Та выслушала, и её губы сложились в тонкую, едва уловимую усмешку.

– Малика настаивает на удалении волос на теле. Говорит, кожа будет гладкой, как шёлк. Муж будет любить крепче.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска.

– Нет, благодарю, это... не нужно.

Но Малика уже тянула меня за руку, живо объясняя что-то жестами, а Цавахиду добавила:

– Она говорит, что для полного очищения это необходимо. И что для знатной гостьи из-за моря это будет диковинкой.

Сопротивляться в состоянии полусна от жары было бессмысленно. Я послушно отправилась в отдельную комнатку с кушеткой, где меня всю, кроме головы, обмазали сладко пахнущей тянучкой. А потом, что-то бормоча себе под нос, Малика принялась срывать с меня липкую сладость.

Вот тогда я пожалела, что согласилась. Подскочила с кушетки, собираясь сбежать, но банщица, засмеявшись, снова что-то затараторила, одновременно втирая в горящую кожу масло с приятным ароматом жасмина.

К моему удивлению, боль быстро затихла. Так что я всё-таки вернулась на кушетку и вытерпела экзекуцию до конца, поскуливая и глотая ругательства. Особо громко орать и поминать «матушку» не давала стоявшая рядом госпожа Цавахиду.

Из «пыточной» меня проводили сразу в помывочный зал. Там журчал фонтанчик, в котором банщицы черпали холодную воду, и всюду стояли деревянные и медные тазы, ковши, кувшинчики с оливковым маслом и горшочки с мылом.

Одна из банщиц указала на длинный мраморный стол. Я покорно легла. Другая женщина взяла большой шёлковый мешок, плеснула внутрь воду, мыло, масло, ловко закрутила – и воздух наполнился облаком воздушной, бархатной пены. Меня окутали этой пеной с ног до головы.

– О Боже, – выдохнула я, испытывая почти детский восторг.

– Обычное мыло и сноровка, – сухо констатировала Цавахиду, но я уловила в её глазах искру одобрения.

Похоже, чопорная гречанка сама любила хаммам.

Когда с меня смыли последнюю пену и в сотый раз прополоскали волосы ароматным отваром, я уже даже сидеть не могла от расслабленной усталости. С трудом поднялась и, следуя жестам банщицы, на нетвердых ногах побрела в очередную комнату. К моему счастью, это оказался прохладный уютный будуар с низкими диванами.

– Отдыхайте, – сказала Цавахиду. – Вам принесут чай. Хотите сурьму для глаз? Хну для узоров?

– Нет… только чай, – пробормотала я, падая на застланный покрывалом диван, и закрыла глаза.

В ушах шумело, тело было тяжёлым и безвольным. И вдруг совсем рядом раздался женский голос – тот самый, говоривший по-русски. Поразительно знакомый. Заставивший резко сесть.

Он вырвал меня из блаженной дремы.

Ещё не понимая, на что так реагирую, я уставилась на проходящую мимо женщину. Это была не турчанка и не гречанка. Её белокожее тело окутывал лёгкий пеньюар, влажные тёмные волосы рассыпались по плечам.

«…Бархатные глаза, собольи брови, – пронеслись в моей голове строчки из чьих-то мемуаров, прочитанных в прошлой жизни. – Красивая с головы до пят, причём восхитительно красивая…».

Она и правда была такой, эта женщина, вспыхнувшая во мне глухой, давний отклик – тепло родной крови и щемящую, забытую нежность.

Моё дыхание взволнованно участилось, сердце будто от радости пропустило удар, а всё тело, совершенно не слушаясь голоса разума, подалось вперёд. К ней, к незнакомой знакомке.

Словно почувствовав то же самое, она задержалась и глянула на меня. В её глазах отразился шок узнавания, недоверие и восторг.

– Мари? – низкий и мелодичный голос отозвался ударом пульса в висках. Она в два шага оказалась рядом со мной и схватила за плечи. – Это точно ты? Мне не снится?!

Её взгляд шарил по моему лицу, будто она видела призрака. А я не могла ответить. Не было слов. Звуки застряли в горле, сметённые вихрем воспоминаний, которые вдруг обрушились на меня. Казалось, где-то в сознании лопнула очередная плотина, и бурный поток чужой памяти хлынул, снося всё на своем пути. Мне оставалось лишь ждать, пока он уляжется, и хватать воздух ртом.

– Господи, Мари, скажи хоть слово! – женщина жадно прижала меня к себе, затем отстранилась, и я увидела, что её глаза заблестели от слёз. – Как ты здесь оказалась? Где твой супруг? Мы так о тебе беспокоились!

– С... супруг? – наконец прохрипела я, с трудом шевеля губами от потрясения. – Он... в Неаполе... кажется... А т-ты что здесь делаешь?

– Что я здесь делаю? Боже правый, Мари!

Надо мной, смеясь и одновременно плача, стояла Леонилла Березина, точнее, на данный момент светлейшая княгиня Сайн-Витгенштейн – старшая из сестёр Мари.