Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

39.

У крыльца Третьего отделения стояла знакомая чёрная карета. Строганов помог мне сесть, я привычно выпрямила спину и уставилась в закрытое окно, стараясь не гадать, куда меня везут. В Зимний дворец? Или уже в Летний? Императорская семья делила время между двумя резиденциями, переезжая со сменой сезонов.

Сейчас весна, только что отгремели пасхальные торжества, началась «Красная горка» – неделя, когда играли свадьбы, радуясь завершению зимы и долгого поста. Знатные семьи не пренебрегали этим обычаем, считая красивую весеннюю свадьбу удачным завершением сезона. На самых громких торжествах положено присутствовать императору или наследнику...

Значит, государь ещё в городе.

Карета остановилась. Строганов подал руку, я вышла, мельком огляделась под густой вуалью и едва не споткнулась.

Мы стояли во внутреннем дворе особняка пыльно-розового цвета – того самого, который в этом времени называли «цвет бедра испуганной нимфы».

Я узнала его. Особняк Строгановых на Мойке.

В моей прошлой жизни я бывала здесь на концертах, бродила по гостиной с обоями из «Ложи Рафаэля». А теперь меня привезли сюда как узницу. Да, судьба иной раз любит пошутить, но как-то чересчур жестоко.

Мои воспоминания наложились на легкий страх Мари. Она тоже бывала в этом доме и помнила хозяйку – Софью Владимировну, урождённую княжну Голицыну. Сухопарая немолодая дама пользовалась большим уважением императорской четы, и сам Николай Павлович частенько заглядывал в этот дом.

Мари случалось сопровождать императрицу в поездках «по старым нашим любезным приятельницам», и она хорошо помнила удивительно умный взгляд тёмных глаз графини Строгановой.

Между тем мой сопровождающий подвёл меня к другой карете – изящной, лакированной, даже нарядной, с гербом Строгановых на дверцах и попонах.

– Княгиня, я позволил себе одолжить карету тётушки, – сказал он, – дабы избежать сплетен.

– Благодарю вас, сударь, – ответила я, устраиваясь на пышных подушках насыщенно-винного цвета.

Строганов сел напротив и стукнул в стенку кареты, подавая сигнал к отправлению.

Я припомнила, что графиня к этому времени давно была вдовой и нередко выезжала в трауре, направляясь в церковь или на кладбище. Вряд ли кто-то из знакомых удивится, увидев в её карете даму в тёмном, скрывающую лицо, да ещё в сопровождении племянника.

Впрочем, чужое мнение сейчас меня не волновало. Я смотрела на город – такой родной и такой чужой, знакомый до каждой улочки и совершенно не мой. Набережные, дворцы, люди в экипажах и пешие – я чувствовала себя призраком, который видит свой мир, но не может к нему прикоснуться.

Судя по всему, мы ехали в Зимний дворец.

От Мойки до Дворцовой площади пешком всего семь минут, особенно если нырнуть в арку Главного штаба... Но мы свернули направо, проехали вдоль реки, и я жадно ловила взглядом здания с вывесками, где мелькали «яти» и апострофы.

Вот мелькнул знакомыми перилами Певческий мост, и мы снова въехали во двор – внутренний двор старой части Зимнего дворца, полный телег с дровами, углём, продуктами и ещё Бог знает чем. Шум стоял невообразимый, так что на нашу карету никто не обращал внимания.

Строганов вышел первым, отдал команду сопровождающим, и нас быстро и ловко провели к одной из боковых дверей.

Лестница – простая, без особых украшений, не то фрейлинская, не то вовсе служебная. Запахи горящего воска, масла, ароматы пачули, фиалки и сандала. Под ногами – суконная дорожка. И наконец маленькая комната в строгих синих тонах, с тёмной мебелью и белым потолком, щедро украшенным лепниной.

Я помнила восстановленный кабинет императора – он выходил окнами на Неву, поражая размерами и великолепным видом. Здесь же окна были небольшие и аккуратно задрапированы синими портьерами с золотыми кистями. Я не могла понять, в какой части дворца нахожусь, и не осмеливалась сдвинуться с места, чтобы подойти к окну.

Строганов оставил меня на пороге и вышел.

Я вздохнула, заставляя себя не двигаться, и обратилась к памяти Мари. Похоже, император любил устраивать провинившимся долгое ожидание, исподволь наблюдая за человеком. Зимний дворец так часто перестраивали и улучшали, что практически в каждой комнате был свой «секрет» – балкончик или галерея наверху, двери, спрятанные за обшивкой, слуховые трубки, «глазки». Не только в старинных замках Европы монархи желали всё знать о своих приближённых.

Я стояла, опустив взгляд, приняв самый скромный и смиренный вид. Рассматривала свои руки – тонкие пальцы, узкие кисти – в полупрозрачных перчатках.

Скользнула взглядом ниже – на подол платья. Коричневая шерсть, напоминающая школьные платья эпохи СССР, выглядела почти оскорбительно на фоне тонкого шёлкового ковра и дорогой обивки стен.

А уж мебель… Чёрное дерево со вставками из перламутра, дорогой чернильный прибор из чернёного серебра с золотыми деталями, статуэтки из нефрита, или жадеита…

Кабинет мужской, дорогой, но кажется, не императорский. На стене нет карты, не видно гербов. Скорее всего, кто-то из великих князей одолжил отцу кабинет для аудиенции. Тайной аудиенции с непредсказуемым результатом.

Монастырь? Ссылка? Или то, что для меня страшнее всего – возвращение к мужу?

Я стояла, чувствуя, как под платьем тяжелеют ноги. Шёлковый ковёр пружинил под подошвами туфель. Где-то за стеной часы отбивали минуты. Я считала удары, но сбилась на пятом. Руки начали дрожать. Не помогло даже то, что я сжала их крепче.

В голове бесконечным рефреном звучали фразы, которые Барков велел запомнить: я была одна в чужой стране, муж лишил меня средств и объявил душевнобольной, я была в горячке после смерти близкого человека, я не думала о политике, я думала о душе, я простила мужа, но не могу больше жить с человеком, который не защитил меня, развод и покой…

Вдруг драпировка слева дрогнула. Я услышала шаги – ровные, уверенные, без спешки. Головы не подняла, так и сверлила взглядом пол, а от каждого шага по спине пробегала ледяная волна.

Шаги остановились напротив. Тишина сгустилась, процент кислорода в комнате будто уменьшился – мне резко стало его не хватать. Я замерла, боясь шевельнуться.

– Вы всё так же хороши, княгиня, – раздался надо мной усталый мужской голос.

Тело сработало само, заученно склоняясь в глубоком реверансе. Я застыла в неудобной позе и только тогда заметила, что руки так и продолжают дрожать.

– Поднимитесь, – сказал он. – Я хочу с вами поговорить.

40.

Я выпрямилась, подняла голову – и на секунду забыла, что нужно дышать.

Передо мной стоял высокий, хорошо сохранившийся мужчина в простом чёрном мундире. Не парадный портрет и не гипсовый бюст – живой, с бледным лицом, выразительными голубыми глазами, вокруг которых тянулись тонкие ниточки морщин, и щегольскими усами, чуть тронутыми сединой.

По меркам XXI века он был ещё молод – всего сорок семь. Но у него уже просматривались залысины, волосы вокруг которых слегка курчавились, и это делало его почти домашним, почти обыкновенным.

Я с трудом сдержала изумление – привыкла считать, что Николай Первый и в жизни выглядит как на официальных портретах, но память Мари услужливо подкинула воспоминания: ей по долгу службы порой приходилось встречать императора в домашнем халате, пьющим кофе возле неприбранной постели.

– Я готова ответить на любые ваши вопросы, ваше величество, – произнесла я, опуская голову.

Смотреть в глаза самодержцу было не только неприлично, но и опасно.

Николай Павлович занял кресло, продолжая меня рассматривать. Я стояла, чувствуя, как тяжелелеют ноги, как под платьем мелко дрожат колени.

– Как вам понравился Неаполь? – спросил он.

– К сожалению, ваше величество, – начала я и запнулась, ощутив, как пересохло в горле, – я мало что видела в этом прекрасном городе. По приезде меня свалила горячка, и я почти не выходила из дома.

– Поэтому вы так быстро покинули город? – в голосе монарха прозвучала насмешка.

Я быстро глянула на него и вновь опустила голову, чувствуя, как внутри поднимается тот самый ужас, который мне уже пришлось пережить. Как наяву услышала свист пролетевшего мимо клинка. Ощутила холодный пот, выступивший на груди, и липкий страх, что следующая попытка убить меня может удалась.

Мне понадобилась целая минута, чтобы справиться с приступом паники. Только потом я заговорила, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно, без лишних эмоций:

– Я покинула город, ваше величество, в надежде сохранить свою жизнь. Сильные мужчины сражаются, слабые женщины – убегают. Я слабая, ваше величество. У меня не было ни сил, ни средств, чтобы защитить себя от опасности, которая грозила на каждом шагу. Австрийский посланник и его жена не дадут мне солгать – на меня покушались прямо на приёме в их доме.

Я замолчала, с трудом удержав язвительные слова о Мишеле.

Барков предупреждал: отвечать на вопросы, не задавать их самой.

Император уже знает ту версию, что подготовили Бенкендорф и другие. Встреча со мной – скорее уступка матери или брату, не мне. Одна из дюжины девочек, живущих подле императрицы, для Николая Павловича всё равно что бабочка-однодневка: сегодня здесь, завтра замужем, послезавтра умерла – и хорошо, если успела оставить наследника.

– А ваш муж? – спросил он. В его голосе исчезла насмешка, остался только въедливый, тяжёлый вопрос. – Почему он не защитил вас?

Император ждал. Чего именно? Моей истерики, рыданий, обвинений?

У меня задрожали губы. Я на секунду с силой их сжала и ответила ровным тоном:

– Ваше величество, мой супруг когда-то клялся перед Богом хранить и беречь меня, обращаться «как с немощнейшим сосудом». Но не справился со своим обещанием. Я... простила его. Однако смиренно умоляю не возвращать драгоценность тому, кто не сумел её сберечь.

Я старалась держаться так, чтобы одновременно не оскорблять его величество прямым взглядом и при этом видеть его лицо. Потому что вести диалог, не видя реакции собеседника, для меня оказалось мучительным.

– Вот как, княгиня, – император чуть прищурился, – вы считаете себя драгоценностью?

И снова эта насмешка. Не оскорбительная, скорее снисходительная. Но я отрицательно покачала головой.

– Что вы, ваше величество. Я была драгоценностью. Юной, прекрасной, наивной, верящей в светлые чувства девушкой, готовой по завету Божьему создать семью и беречь её перед лицом Бога и Государя. Теперь... – я развела руками, глядя на своё невзрачное платье, на худые руки, на всё, что осталось от той Мари, – вы сами видите, как на мне сказалась жизнь с мужем.

На этот раз я всё же взглянула ему в лицо. Именно я, не Мари. Женщина, прожившая свою жизнь в одиночестве, но так, как хотелось ей, а не обществу. Да, у меня были случайные связи, были романы. И да, я раз пять могла выйти замуж, но не сделала этого.

Может быть, потому что в той жизни не встретила нужного человека.

Не знаю, что император увидел в моих глазах, но что-то в его лице изменилось. На секунду мне показалось, что моя дерзость вызвала в нём не гнев, а усталое понимание. И чтобы закрепить в нём это чувство, я вновь смиренно опустила глаза.

– Я приму вашу волю, государь, – сказала я, принимая вид жертвы, как учил меня Барков, – и буду молиться о здоровье душевном и телесном князя Барятинского.

Николай Павлович задумался, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом.

Я разглядывала ковёр под ногами, лелея глупую надежду, что император помнит ту Мари, которая несколько лет почти каждый день была рядом с его дочерьми.

Мэри, Олли и Адини – его любимицы, которых он баловал и старался ни в чём им не отказывать. Мэри, нынче герцогиня Лейхтенбергская, к этому времени уже родила мужу дочь Марию и ожидает сына Николая. А выглядит наверняка гораздо лучше, чем я, хотя я сейчас всего на год её старше. Снадобья синьоры Чиччолы, морское путешествие, крепость и постоянная нервотрёпка не пошли на пользу ни лицу, ни телу Мари.

Император вздохнул и вдруг спросил точно так же, как Барков:

– Скажите мне, княгиня, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга?

В голове чётким эхом раздался голос чиновника. Я повторила его слова, стараясь, чтобы они не звучали как вызубренный урок:

– Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и возможности общения с близкими. Практически он объявил меня душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу. Ведь Мишель числился на службе на хорошем счету.

Император посмотрел на меня ещё пристальнее. Я напряглась, ожидая вопросов о письмах, но, к моему удивлению, он не сказал о них ни слова.

– Мария Николаевна узнала, что князь Барятинский прибыл в Петербург, – сказал он вместо этого. – Думаю, в ближайшее время она пришлёт вам приглашение на музыкальный вечер или благотворительный приём. Вы желаете навестить герцогиню вместе с мужем, княгиня?

Я почти рухнула на колени, в последний момент изобразив реверанс.

– Нет! Прошу вас, ваше величество, это слишком горько для меня! Я всегда рада служить Марии Николаевне, но только... одна!

Николай Павлович поморщился, и я заговорила быстрее, боясь, что он перебьёт:

– Я молю не о себе, ваше величество. Я прошу не заставлять меня встречаться с мужем ради доброго имени августейшей фамилии и наших семей. Пусть человек, посмевший ввести в заблуждение своего императора, будет изобличён без моего участия.

– Ввести в заблуждение? – нахмурился он.

– Разве князь Барятинский не сообщил вам, – я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал, – что я душевно больна? Что страдаю буйным помешательством, позорю его имя и покушаюсь на его жизнь?

Император вздрогнул. О, кажется, я угадала. Что-то такое Мишель написал всем, до кого сумел дотянуться.

41.

Я тут же решила воспользоваться моментом и быстро заговорила, боясь, что меня оборвут:

– Вы сами видите, ваше императорское величество, насколько «правдивы» эти слухи. Графиня Шило́вская может подтвердить, что в Неаполе я вела себя безупречно. Австрийский посланник Фикельмон и его очаровательная супруга, чей злой язычок известен в узких кругах, расскажут вам о покушении на меня и моём поведении на приёмах. Пан Крушинский, закрывший меня собой от пули, поведает, что закрывал не безумную Мессалину, а русскую княгиню, не потерявшую своего достоинства.

Я перевела дыхание, чувствуя, как от неудобной позы дрожат ноги и ноет спина. Всё же находиться в глубоком реверансе дольше одной минуты не так-то легко.

– Если этого мало, ваше величество, я покорюсь вашему решению и встречусь с мужем. Только прошу вас… прийти на мои похороны. Поверьте, в этом случае вам не придётся долго их ждать.

Я всё же не выдержала. Опустилась на пол. Колени не вынесли издевательства, отвыкли от приседаний перед царственными особами. Но меня сейчас не это беспокоило, а то, что я нарушила предписания Баркова и сорвалась.

Он ведь предупреждал: император не любит истерик. А я тут всё накипевшее вылила на него, как экзальтированная девица.

Чтобы хоть как-то спасти ситуацию, я замерла, свесив руки, и опустила голову так низко, как только могла. Пусть император думает, что я окончательно раздавлена. Может, это меня спасёт?

– Встаньте, княгиня, – его сухой тон заставил меня похолодеть. – Вас отвезут.

Отвезут? Куда?

Надеюсь, не в больницу Всех Скорбящих и не в потные ручки князя Барятинского.

Не сказав мне больше ни слова, император ушёл. Только когда смолкли его шаги, я сумела подняться. Всё тело била мелкая дрожь.

Казалось бы, ничего страшного не случилось. Но мысль, что от этого единственного человека, такого же смертного, как и я, зависит мой завтрашний день, вызывала панический ужас. Ни у кого не должно быть столько власти!

Через минуту вошёл Строганов, и мы тем же порядком отправились обратно. Сначала в особняк на Мойке, потом в чёрную карету, потом в крепость.

Всю дорогу до Петропавловки я просидела молча, разглядывая свои руки. Они всё ещё дрожали. В голове снова и снова прокручивала каждое своё слово, каждый взгляд императора. Анализировала. Пыталась представить, как выглядела со стороны. Что именно увидел Николай Павлович, глядя на меня.

Выводы были неутешительные: слишком много сказала. И слишком мало. Барков предупреждал: не жалуйся на мужа, не выноси сор из избы. А я вынесла.

Тяжко вздохнув, я закрыла глаза.

Надо было вести себя иначе. Действовать сдержанно, хладнокровно. Не выплёскивать эмоции, недостойные княгини. Но всё, уже поздно.

И ведь я читала мемуары современников этого века!

Некоторые знатные семьи оставались семьями лишь на бумаге – супруги жили в разных домах, встречались только на свадьбах детей или похоронах близких. И как-то жили. Главным было не личное счастье, а приличия. Внешний лоск превыше всего.

Но я так не смогу. Тем более, когда в моём сердце другой мужчина.

А Мишель...

Я чувствовала, что он не отпустил бы меня никогда. Слишком понравилось ему моё соперничество с баронессой, слишком удобно было иметь супругу, которая не требует внимания, но даёт право распоряжаться её приданым. Тело Мари даже после всех лишений оставалось прекрасным и желанным. И только законная жена могла подарить князю наследника.

В этом отношении российские законы строги: бастард, даже признанный, всё равно остаётся бастардом и получает усечённую фамилию отца, даже если император своим указом передаст ему титул и земли.

Значит – развод. Если нет, то лучше уйти в монастырь.

Как бы ни пугала меня перспектива окончить свои дни в сырой тёмной келье, отступать я не собиралась.

С такой мыслью я вернулась в свою комнату и опустилась на колени перед иконой, даже не ополоснув заплаканного лица.

Слова не шли. Я лишь судорожно пыталась вдохнуть, но мешал комок в горле.

Потом, сама не знаю откуда, они появились – тихие, сбивчивые, с долгими паузами, во время которых по щекам лились слёзы, а я тихо хлюпала носом.

Господи, помилуй. Господи, прости. Господи, дай сил.

За что просила прощения? О чём молила? Не знаю. Но эта потребность оказалась сильнее рассудка. Потому что в мире, где твои жизнь и смерть зависят от росчерка пера одного человека, должен быть кто-то выше этого человека. А выше царя может быть только Бог.

Коленни ныли, платок промок насквозь, но я не могла остановиться. Мне хотелось выкричать, выплакать свой ужас перед будущим, однако я лишь тихо давилась слезами, бормоча бесконечное «Господи, помилуй».

Утихла я не скоро.

Груня меня не трогала, но слёзы закончились, силы тоже.

Я поднялась с колен и велела подать чай. Потом умылась, сняла надоевшее платье и села за стол.

На меня навалилось оцепенение. Мысли текли вялые, однообразные, а я рассеянно смотрела в чашку, где танцевали чайки, но ничего не видела, кроме тумана в глазах.

В дверь постучали.

Увидев коменданта, я вздрогнула. Пальцы ослабли, чайная ложка выскользнула и с глухим стуком упала на стол.

– Ваша светлость, – Иван Никитич коротко поклонился, – велите собрать вещи. Дуняша отправится с вами, таково предписание.

Значит, всё. Решение принято.

Я вскинула подбородок, стараясь сохранить достоинство.

Что ж. Ссылка. Монастырь. Постриг. Не страшно, везде люди живут. Жаль, что со Станиславом так не свиделись...

– Груня, – сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал мой страх, – собери мои вещи. Сверху рукоделие положи – коли дорога дальняя будет, найду чем руки занять.

Служанка моя тотчас вскочила и уже привычно взялась укладывать сундуки. Дуняша присоединилась к ней со странным выражением на лице.

Я, не обращая на них внимания, пригласила старого служку выпить со мной чаю – всё равно, пока сундуки не уложат, никуда отсюда не денусь.

– А вы, Иван Никитич, – спросила я, наливая чай, – часто ли выбираетесь на гулянья?

Он усмехнулся.

– Когда служба позволяет, ваша светлость. В прошлое воскресенье был на балаганах. Скоморохи потешали, народ плясал – душа радовалась.

Я слушала и думала: интересно, увижу ли я когда-нибудь скоморохов? Или мой удел отныне – только тихие кельи и ровный счёт дням?

Мне не хотелось думать о будущем, которое выбирала не я. Поэтому постаралась сосредоточиться на разговоре с комендантом. Он оказался неплохим собеседником. Будто понял, что мне сейчас нужно.

Мы пили чай, говорили о пасхальной неделе, народных гуляньях и красоте весенних лесов. Но чай закончился, и разговоры тоже. Иван Никитич поблагодарил меня за беседу и ушёл.

Я поднялась и кивнула Груне.

Не зная, что меня ждёт и куда повезут, я выбрала простое саржевое платье неброского мышиного цвета. Пока одевалась да собиралась, за окном уже и стемнело. Однако это не останавливало конвоиров: багаж вынесли, меня вывели и усадили в карету. Обычную, потёртую, без гербов и украшений.

Стоило экипажу тронуться, как на меня навалилась апатия. Постриг, так постриг. В ссылку, так в ссылку.

На удивление, меньше чем через час карета остановилась.

Я подняла голову, ожидая увидеть монастырские стены или унылое казённое здание. Но лакей в ливрее распахнул дверцу и поклонился:

– Ваша светлость! Прошу вас!