Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

36.

Когда вернулась Груня с чайным подносом, нам пришлось прервать разговор.

Впрочем, уже и так всё было ясно. Маменька оказалась совсем не такой, как я о ней думала. Воспоминания Мари создали у меня ложное впечатление бессердечной женщины, готовой отдать дочь замуж за любого мерзавца, лишь бы это было «на благо семье». Но теперь, узнав её лично, я поняла: она искренне заботилась о своих детях. Да, её понятие «счастливого брака» соответствовало воспитанию и эпохе, но она действительно желала Мари добра, как и двум другим дочерям.

В глазах Марии Фёдоровны Мишель Барятинский был лучшим выбором, чем нищий Мещерский. За Мишелем стояли знатный род, приличная должность и деньги. А ещё – его клятвы сделать супругу счастливой.

Может, давая их, он тоже был искренен? Но если так, то когда всё сломалось?

Я смаковала крепко заваренный чай, аккуратно пробовала пирожные и одним ухом слушала, как маменька рассказывает про других детей, про благотворительный проект, который она организовала вместе с императрицей, про выглянувшее солнце и весенние цветы.

Но сама думала о другом. О браке Мари и Мишеля. И чем больше думала, тем больше начинало казаться, что в случившемся виноваты оба.

Мари не просто не могла, она не хотела забывать Станислава. Не хотела становиться счастливой с другим. Для неё брак был наказанием, на которое она сама себя обрекла. Она шла под венец как на эшафот, и никакие попытки мужа сблизиться не изменили её отношения.

Сколько Мишель терпел холодность жены и жертвенный вид, с которым она ложилась в супружескую постель? А потом тот выкидыш, о котором шептались служанки... Она восприняла его как доказательство, что должна и дальше нести свой крест. Потому, наверное, и не сопротивлялась, когда её стали травить. Просто тихо угасала, отдав себя в руки судьбы. Мечтала о встрече с любимым там, за порогом жизни...

Только любимый всё это время был жив!

От досады я дёрнула рукой, ставя чашку, и та звякнула о фарфоровое блюдце.

– Милая, тебя что-то беспокоит? – мать тут же одарила меня цепким взглядом. – Ты выглядишь бледной.

– Это всё климат, – я поспешила развеять её подозрения. – Мне иногда позволяют гулять во внутреннем дворе, там есть несколько клумб, деревья, скамья. Но очень мало солнца. После яркости Неаполя я здесь всё время мерзну.

– Ты похудела, – констатировала она, задержав взгляд на тонком запястье, которое и правда выглядело болезненно хрупким. – Я упаду в ноги императрице. Сейчас все заняты подготовкой к свадьбе великой княжны, но я постараюсь добиться хотя бы выезда в имение.

На самом деле я даже успела набрать несколько килограммов во время морского путешествия. Но они все истаяли, едва я попала в руки Геккеля, а потом и сюда – в дом для особых свидетелей. И дело было не только в отсутствии солнца.

Нервы, стресс, неопределённое будущее, отсутствие гарантий, непонимание, как из этого выйти с наименьшими потерями... Всё сложилось одно к одному. А ещё купленные Груней припасы быстро закончились, ведь я не могла не поделиться ими со своей служанкой. За новыми покупками её не пускали. Питание же в крепости оставалось на удивление скудным и однообразным.

Матушка провела со мной несколько часов, делясь светскими новостями под неусыпным оком Дуняши. Но перед тем как пришло время ужина, в комнату коротко постучали и внутрь заглянул конвойный.

– Пора, – вздохнула княгиня Березина, поднимаясь.

Я молча поцеловала ей руку. Кажется, этот порыв принадлежал прежней Мари, но мне было всё равно. Эта величественная женщина встряхнула мой тесный мирок.

А через два дня пришла Пасха.

С самого рассвета по коридорам носились запахи бараньего жаркого, розового масла, которым сдабривали куличи, ванили от творожных «пасок» и красного вина – от утирающих усы караульных.

Я поддалась общему настроению: накануне вымылась, долго молилась, что в прошлой жизни мне было несвойственно. Утром велела подать то самое французское платье, уложить волосы и украсить комнату вышитыми платочками – больше ничего подходящего не нашлось.

На службу в собор меня не отпустили, но после полудня отец Агафангел заглянул в мою келью с крестом и «теплотой» в руках. За ним тащился служка с корзиной, полной яиц, куличей, пасок, кусков окорока и ещё чего-то «скоромного» из подношений благотворителей.

– Княгиня, Христос Воскрес! – объявил он с порога.

– Воистину Воскрес, батюшка!

Я радостно обнялась с немолодым священником, поцеловала крест, потом приняла благословение и крашеное луковой шелухой яйцо, помня, что только благодаря добросердечию этого человека мне повезло встретиться с матушкой и Александром.

Корзину оставили мне.

– Разговейтесь в честь праздника, ваша светлость, – улыбнулся священник.

В его прищуренных глазах мелькнуло что-то такое, что я поняла: разбирать корзинку лучше самой.

Батюшка обернулся к Груне и Дуняше:

– А вы чего не были на службе? Вам же по крепости ходить можно! Ну-ка выйдем, болтушки. Я вам сейчас епитимью наложу за лень!

Пока служанки лепетали оправдания в коридоре, я быстро перебрала содержимое корзины. Яйца, куличи, пасхи – всё не то. Только на самом дне обнаружился свёрток. Я моментально переложила его под подушку. Потом посмотрю!

– Груня! – крикнула я, придав лакомствам в корзине прежний вид. – Вели самовар ставить! Будем чай пить и Бога хвалить!

Груня убежала. Дуняша осталась, не спуская глаз с того, как я режу окорок, раскладываю на тарелке пирожки и нюхаю веточки вербы, украшенные бумажными цветами.

Бумажными ли? Я присмотрелась. Ох, кажется, это от маменьки подарок. Цветы не бумажные – шёлковые! И связаны дорогой лентой.

Настроение и так было солнечным, а тут вообще захотелось петь и танцевать. Улыбаясь, я схватила крашеное яйцо, сделала несколько танцевальных па по комнате и остановилась напротив Дуняши.

– Христос Воскрес, Дуняша, – сказала я, протягивая ей яйцо. – И ты садись с нами чай пить. Нынче праздник!

Дуняша на миг растерялась, но яйцо взяла. Переступила с ноги на ногу, глянула на дверь, потом на меня.

– Садись, садись, – повторила я, пододвигая ей стул. – Что ты будешь? Чай? Пирожное? Окорок?

– Я… благодарствую, ваше сиятельство, – она опустилась на краешек стула, так и держа яйцо в руках, будто не зная, куда его деть.

Груня внесла самовар, грея трубами и расплёскивая воду. Увидев Дуняшу за столом, удивилась, но ничего не сказала. Только поставила на стол чашки, блюдца, вазочку с вареньем.

– Светит нам нынче солнышко, – сказала я, наливая чай. – Слышишь, как птицы поют?

Дуняша удивлённо глянула на окно, за которым было обычное серое петербургское небо.

– Не слышу, ваше сиятельство.

– А я слышу, – улыбнулась я. – Это я в Неаполе научилась. Там птицы круглый год поют, даже в дождь. Привыкаешь слушать.

Груня прыснула в кулак. Дуняша посмотрела на неё, потом на меня, и вдруг уголки её губ тоже дрогнули.

– Христос Воскрес, – сказала она тихо.

– Воистину Воскрес, – ответила я.

Мы пили чай, ели кулич, стукались яйцами. Дуняша выиграла три раза, Груня – два, я ни одного. Но это совсем не испортило мне настроения.

Ночью, когда Груня уснула, я тихо достала свёрток из-под подушки и при свете луны развернула плотную ткань.

Внутри оказался туго набитый бархатный кошелёк. Я вытряхнула его содержимое и тихо ахнула, когда на кровать упали записка, сложенная в несколько раз, пачка ассигнаций и маленькая иконка Божьей Матери в серебряном окладе.

Первым делом я сжала иконку в ладони и на миг закрыла глаза. Потом развернула записку. Почерк был незнаком, но память Мари опознала руку маменьки.

«Держись, дитя. Я была у императрицы. Дело движется, но медленно. Жди вестей».

Последними я пересчитала ассигнации. В пачке было несколько десятков рублей – сумма, которой хватило бы на дорогу до Москвы и обратно.

Деньги – это хорошо. Пусть я пока не знала, на что их можно потратить в условиях, когда тебя никуда не пускают, но интуиция тихо шептала: они пригодятся. И, может быть, даже быстрее, чем мне бы хотелось.

37.

Пасха отшумела, и дни потянулись серой чередой – я уже перестала их считать. Каждое утро просыпалась с мыслью «сегодня», и каждый вечер ложилась с той же.

Вышивала розы: красные, белые, розовые, крестик за крестиком, лишь бы занять руки и не думать. Читала Библию – для того же. Ждала.

Птиц за окном давно не слышала. То ли улетели, то ли я перестала их замечать. Дни шли, а ничего не менялось.

Но на четвёртый день после Пасхи дверь открылась без стука. Я подняла голову от пялец.

На пороге стоял Иван Никитич. Обычно он заходил раз в сутки, спрашивал, не нужно ли чего, и уходил, но сегодня он выглядел как-то иначе. Подтянуто… строго.

Дуняша встрепенулась, поправила передник, а я отложила вышивание.

– Что-то случилось?

Он поджал губы. Без фуражки, сюртук застёгнут на все пуговицы – обычно он расстёгивал верхнюю. Я смотрела на эти пуговицы и чувствовала, как холодеют пальцы.

– Сегодня за вами прибудут, – сказал он негромко. – Велено быть готовой к девяти.

– Куда?

– Всё туда же.

Я ждала продолжения, но он молчал.

– Зачем?

– Вам объяснят на месте, – комендант так и не посмотрел мне в глаза. – Прошу приготовиться.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я стояла посреди комнаты, сжимая пальцы, и чувствовала, как под рёбрами медленно разрастается холод. Меня уже допрашивали, я всё рассказала. Зачем снова?

Я подошла к окну. Двор был пуст, часовой у ворот, как всегда, перекинул ружьё через плечо. Солнце светило, и от этого света всё казалось обманчиво спокойным – словно ничего не происходит.

А может, решение насчёт меня уже приняли? Ссылка, монастырь, каторга...

Слова Баркова всплыли в памяти, но я заставила себя остановиться. Не гадать, не накручивать – только хуже будет.

– Дуняша, помоги одеться.

Она растерялась:

– Куда?

– Не знаю, но надо быть готовой.

Я достала из шкафа тёмно-серое платье – то самое, в котором ездила на прошлый допрос, разложила на кровати. Дуняша посмотрела на него, потом на меня.

– Это?

– Это.

Я сняла домашнее, бросила на стул. Сорочка, юбки, платье – одевалась молча, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Волосы собрала в гладкий узел, никаких украшений, никакой косметики. Пусть видят бледное лицо и тёмные круги, пусть запоминают такой – если есть что запоминать.

– Груня где?

– За обедом пошла.

– Когда вернётся, скажи, что меня увезли. И чтобы не волновалась.

Я села на стул, сложила руки на коленях и стала ждать. Что я скажу? Кто будет спрашивать? Я заставила себя дышать ровно, вспомнила, как стояла перед Барковым, как отвечала. Справлюсь, справлюсь и сейчас. Надо.

В коридоре послышались шаги – не один, несколько. Шли ровно, не спеша, с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих: их здесь ждут. Я встала, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох – ещё один, но это не помогало.

Дверь открылась. На пороге стоял Строганов, за его спиной – Мерцалов. Те же серые сюртуки, те же пустые лица.

– По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Я кивнула.

– Одну минуту.

Дуняша подала мне плащ и встала у стены, опустив глаза. Но едва я шагнула через порог, как увидела Груню с подносом. Моя камеристка побледнела, заметив мужчин. Руки её затряслись, и посуда задребезжала.

– Княгинюшка?..

– Меня вызывают, – я попыталась улыбнуться. – Не волнуйся. Я скоро.

Строганов взял меня под локоть.

– Пора.

Оборачиваться я не стала.

Та же лестница, те же ступени. Строганов впереди, Мерцалов сзади. Я шла, глядя в спину Строганова. Она у него была широкая и прямая, как у всех военных.

На улице моросил дождь. У ворот стояла карета с задёрнутыми занавесками. Я села внутрь, Строганов – напротив, Мерцалов забрался на козлы. Колёса застучали по булыжнику.

В темноте кареты лицо Строганова казалось серым, безжизненным. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. А я потихоньку разглядывала его и думала: интересно, если спрошу сейчас, куда и зачем меня везут, он ответит? Нет, вряд ли. Лучше молчать.

Мы ехали той же дорогой – я узнавала повороты по стуку колёс, по тому, как карета кренится на мосту. Значит, не в другое место, а на Мойку, в Третье отделение. Зачем? Может, это из-за Мишеля? Может, он написал Бенкендорфу письмо?

Я сжала пальцы и приказала себе не гадать, не накручивать – всё равно не угадаю.

Карета свернула во двор и остановилась. Строганов подал руку, я вышла. Тот же двор, то же здание: гранитные ступени, тяжёлая дверь, холл с мраморным полом и дорогими коврами, тот же запах воска, чистоты, казённой пустоты. В этот раз я восприняла всё это как данность. Новизна улетучилась, сменившись нарастающей тревогой.

Меня провели по коридору в знакомую комнату.

– Ожидайте.

Я осталась одна. Села на стул, сложила руки на коленях, посидела минуту, потом встала – не сидится. Заходила по комнате: три шага туда, три обратно, считала, потом перестала считать. Может, сейчас войдёт не Барков, а сам Бенкендорф? Или...

Самое страшное пришло в голову не сразу – я отгоняла его, но оно возвращалось, как муха, от которой не отмахнуться.

Аудиенция.

Слово ударило где-то под рёбрами.

Я остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце то прыгало в горло, то падало на самое дно желудка, и тогда на висках и спине выступал холодный пот.

Император. Неужели я сейчас предстану перед императором – самим Николаем Первым, тем самым, которого знала лишь по портретам?

Вдох, выдох, дыши, Маша, дыши глубоко, ровно. Ты справишься. Справлялась же раньше – в Неаполе, в Афинах, и тут тоже справишься. Должна.

В коридоре послышались шаги и остановились у двери.

Я отступила от окна, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох – ещё один.

Дверь открылась.

На пороге стоял Барков – в другом сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, с орденом на шее. Собранный, торжественный, не такой, как в прошлый раз. Я даже растерялась на секунду – он выглядел почти нарядно.

– Садитесь, княгиня.

Я вернулась на стул, он опустился в своё кресло за столом.

– Вы, наверное, удивлены, что я вновь пригласил вас сюда? – советник помолчал.

– Причины есть. Император потребовал личного доклада по вашему делу.

Аудиенция назначена на сегодня.

Я сжала руки на коленях, чтобы не дрожать, но это не помогло – они всё равно дрожали.

– Государь хочет меня видеть?

– Да. И прежде чем вы предстанете перед его величеством, мы должны подготовиться, чтобы не вышло неловкостей.

К концу фразы голос Баркова изменился. Стал по-отечески мягким.

У меня в желудке всё сжалось. Эта мягкость напугала больше, чем если бы статский советник кричал.

– Я задам вам несколько вопросов, – продолжил он. – Те, что, вероятно, задаст государь. Вы будете отвечать без лишних слов, без эмоций, только факты.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Советник разглядывал меня так, будто решал, что делать дальше. А я замерла, чувствуя, как воздух в лёгких становится тяжёлым. Мне захотелось рвануть ворот платья, открыть окно и высунуться наружу, подставляя голову мелкому дождику. Но я по понятным причинам не двинулась с места.

– Итак, государь спросит, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга, – Барков в упор посмотрел на меня. – Что вы ответите?

Я открыла рот, но он поднял руку.

– Не спешите. Подумайте.

38.

О чём тут думать? Посланник? Начальство? Разве кто-то из них интересовался жизнью русской княгини? Ее никто не навещал, не было даже попыток узнать, почему изысканная красавица, фрейлина императрицы перестала появляться на приемах!

В Неаполе Мари была совершенно одна. Ни родственников, ни денег. Шиповскую к ней не пускали, личную горничную убили. Я не собиралась повторять её судьбу.

– Я была беззащитна. Испугана. Я боялась, что муж объявит меня сумасшедшей и что посланник поверит ему, а не мне.

Барков чуть заметно покачал головой.

– Слишком длинно. И слишком эмоционально. Государь не любит, когда ему рассказывают о страхах. Ему нужны факты. Скажите так: «Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу».

Он сделал паузу.

Я хотела возразить, что Мишель объявил о моём сумасшествии позже, когда я уже сбежала. Но поняла, что лучше не спорить. В конце концов, какая разница, когда это случилось?

– Это подчеркнёт безвыходность вашей ситуации, а так же отсутствие умысла против мужа, – добавил Барков, видя, что я колеблюсь. – Вы не бежали – вы спасались. Понимаете разницу?

Я кивнула.

– Хорошо. Повторите.

– Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу.

– Добавьте: «и не поместит меня в лечебницу», – закончил за меня Барков. – Иначе фраза повиснет. Запомните.

Он помолчал, затем продолжил:

– Второе. Государь спросит о письмах. Почему вы писали великой княжне о предсказании, зная, что такие сведения могут поколебать доверие к императорской фамилии?

– Потому что была молода. Глупа, суеверна. Я испугалась за жизнь великой княжны и не подумала о последствиях.

Барков молчал. Потом снял очки, промокнул спинку носа платком, надел обратно.

– Это не годится, княгиня. Во-первых, государь не поверит, что фрейлина императрицы, воспитанница лучшего пансиона, была глупа. Во-вторых, суеверие – не порок, но и не оправдание.

Я сжала руки на коленях.

– Что же мне сказать?

Он выдержал новую паузу, потом добавил тише:

– Женская впечатлительность, княгиня. Горячное состояние. Это прощают.

Политический расчёт – нет. Вы поняли?

Я кивнула.

Значит, мне нужно притвориться слабой, растерянной, почти безумной – какой угодно. Главное, не отдающей отчёта своим поступкам.

– Повторите.

– Я была в горячке после смерти близкого человека. Мне казалось, что если я не предупрежу, на моей совести будет ещё одна смерть. Я не думала о политике, только о душе.

– Хорошо. Теперь третье. Государь спросит, что вам известно о заговоре.

Я открыла рот, но он снова остановил меня жестом.

– Здесь вы будете отвечать только то, что уже рассказали мне. Покушения, связь вашего мужа с сомнительными личностями, подозрения на датский след. Ни слова

о господине Мещерском. Государю не нужно знать, какую роль он играл в вашем спасении. Это детали, которые его не интересуют.

– Но он же мой...

– Ваш спаситель, – перебил Барков сухо. – И офицер, выполнявший особое поручение. Этого достаточно. Если государь спросит, кто вас сопровождал, назовите фамилию Крушинский и скажите, что он был нанят для охраны.

Подробности оставьте при себе.

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.

– Вы понимаете, княгиня, что сейчас на кону не ваша романтическая привязанность, а ваша свобода? Говорите только то, что нужно. Ничего лишнего.

Я сжала зубы и кивнула.

– Теперь, – тон советника вновь смягчился, – поговорим о том, как лучше подать вашу историю. Император ценит искренность, но не терпит скандалов. Вы должны выглядеть запутавшейся, но не злонамеренной.

Он помолчал.

– О муже. Не жалуйтесь на него слишком громко. Скажите, что вы простили его, но не можете больше жить с человеком, который не защитил вас. Государь не любит, когда женщины выносят сор из избы. Ваше горе должно быть тихим и достойным.

– А если я не простила? – вырвалось у меня.

Барков усмехнулся.

– Вы можете не прощать, княгиня. Но государю об этом знать необязательно.

Я проглотила слова возражения.

– О предсказании, – продолжил он. – Говорите о нём как о детской страшилке, которой вы больше не верите. Вы переросли эти глупости. Сейчас вы смотрите на них с улыбкой, как на болезненное наваждение, которое прошло.

Он одарил меня многозначительным взглядом, потом жёстко добавил:

– И ни слова о баронессе фон Шталлер. Это семейное дело, не государственное. Если государь спросит о ней – скажите, что не помните подробностей, всё смешалось в горячке. А лучше вообще о ней не упоминайте. Её не было ни в вашей жизни, ни в жизни вашего мужа.

Я ощутила, как мои глаза расширяются, и вдруг поняла.

Всё это. Весь этот спектакль под названием «репетиция». Барков здесь не ради того, чтобы помочь мне. Он защищает своё ведомство! Репутацию Третьего отделения – и это приказ, отданный свыше.

– Вы знаете, кто она, – сказала я, глядя в его глаза сквозь стёкла очков.

Барков посмотрел на меня долгим, напряжённым взглядом.

– Я многое знаю, княгиня. И вы тоже. Но есть вещи, о которых лучше молчать. Ради вашей же безопасности.

– Тогда что я должна сказать?

Он немного расслабился.

– Скажите, что хотите развода и возможности скромно жить в тишине, вдали от света. Не просите наказать мужа или вернуть приданое. Только покоя.

– Разве я не должна желать справедливости?

– Нет, не должны. Или забыли, что вы христианка? – усмехнулся Барков. – Вам уже даровали главную ценность – вы живы. Остальное в руках Божьих и его величества.

Я опустила взгляд, чтобы скрыть сарказм. Но в голосе он всё же прорвался:

– Вы готовите меня не к защите, а к полной капитуляции.

– Я готовлю вас к выживанию, княгиня, – поправил он спокойно. – Разницу чувствуете? Вам повезло, что я должен вашей семье. Иначе бы этого разговора не случилось.

Семья?

Я резко выпрямилась.

Он упомянул о семье? Неужели это матушка постаралась через императрицу? Или брат Александр?

Не дожидаясь ответа, советник потянулся за колокольчиком.

– Сейчас вас отвезут к государю. Будьте скромны, отвечайте тихо, смиренно, не перебивайте. Если его величество начнёт гневаться – молчите и ждите. Не оправдывайтесь, не плачьте. Просто молчите.

Прежде чем вызвать конвойного, он добавил ещё, глядя на меня с почти человеческим теплом:

– Вы умная женщина, княгиня. Думаю, справитесь.

В кабинет на звук колокольчика заглянул Строганов. Я поднялась и была уже на пороге, когда в спину долетела ещё одна фраза:

– На аудиенции будете только вы и государь. Но если вы решите воспользоваться ситуацией и сказать что-то лишнее...

Он не закончил. Не надо было. Я и так всё поняла.