Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

42.

Я вышла, щурясь от яркого света и ничего не понимая.

Снова внутренний двор – но совершенно незнакомый. Вокруг кареты стояли слуги с фонарями в руках. А мне навстречу бросилась высокая полная женщина и радостно обняла:

– Машенька!

Пока меня тискали и крепко целовали в щёки, я судорожно пыталась вспомнить, кто это.

Женщина не юная, но, пожалуй, не старше матушки. Когда-то очень красивая. Да и сейчас хороша – свежая, румяная, с белой кожей и красивой проседью. Глаза тёмные, внимательные, но грустные. По глазам я её и узнала.

– Елизавета Петровна! Тётушка! – из глаз хлынули слёзы.

– Машенька, дитя моё бедное! – она обнимала меня до хруста костей. – Что они с тобой сделали!

Всхлипнув, я уткнулась в её плечо, пахнущее дорогими парфюмами.

– Тётушка, как вы здесь?

– Потом, потом всё расскажу, – она отстранилась, оглядела меня с головы до ног, покачала головой. – Худенькая, бледная. Ну ничего, у меня откормишься. А теперь – в дом. Ванна, ужин, постель. Никаких разговоров до утра.

Конечно, эту даму узнала не я, а Мари. И плакала на её плече тоже Мари, хотя мне и самой отчаянно хотелось рыдать от облегчения, что худшие опасения не сбылись.

Княгиня Обрезкова, в девичестве Березина, приходилась (теперь уже мне) родной тётушкой по отцу. Замуж её выдали, когда Мари была ещё крошкой, и поначалу брак всем казался весьма успешным.

За Елизаветой Березиной дали хорошее приданое, муж её обладал титулом и неплохо продвигался по службе. Но счастье было недолгим – рождённые дети умирали один за другим. Семь маленьких каменных ангелочков украсили фамильный участок на кладбище.

Тётушка грустнела, выезжала редко, старалась благотворить, но судьба не была к ней благосклонна: однажды супруг, торопясь с каким-то отчётом к государю, провалился под лёд, простудился и вскоре умер. «От горячки простудной».

За верную службу его вдова получила пенсию, вложила часть своего приданого по совету брата в небольшую мануфактуру и тихо жила в семейном доме, пользуясь уважением среди тех, кому оказывала помощь, и с кем сохраняла дружбу.

Поскольку в молодости она год или два служила фрейлиной при одной из великих княжон, при дворе княгиня бывала. Тесно общалась с семьями брата и сестры, одаривала племянников гостинцами, а теперь, кажется, была выбрана дуэньей для оступившейся княгини Барятинской.

Всё это промелькнуло в голове вперемешку с эмоциями Мари и моими.

Наконец, тётушка разжала объятия и приказала слугам вести меня в дом, в выделенную спальню.

– Все разговоры завтра, моя дорогая, – сказала она, расставаясь со мной на пороге. – Спешить нам некуда. Отдохни, ванна уже готова.

У меня не нашлось сил спорить. Я кивнула, чувствуя, как отступает напряжение, как тает ледяной комок под рёбрами. Горячая ванна, чистая постель, тишина без шагов охраны за дверью – неужели это возможно?

Всё ещё не веря, я переступила порог спальни и остановилась. Взгляд, вновь затуманенный накатившими слезами, скользнул по зажжённым свечам, по белоснежному белью на постели, по букетику ландышей на столе...

Подойдя к окну, я глянула вниз. Там был сад и кто-то ходил с фонарём между клумб. Может, садовник, а может – сторож. Но не часовой.

– Вода стынет, ваше сиятельство, – напомнила Груня.

Я обернулась, чтобы принять от неё капот. Наткнулась на Дуняшу, слишком внимательно изучающую обстановку, и поняла: нет, это ещё не свобода.

Мне сделали послабление, но это не значит, что я вольна жить как хочу.

Спала я крепко – впервые за долгое время без тревожных снов, без страха, что разбудит грубый стук в дверь. Проснулась от аромата кофе и лёгкого звона ложечки.

Сначала не поняла, где я. Потом вспомнила: я в доме тётушки, я свободна... И открыла глаза, боясь, что это сон.

Княгиня Обрезкова сидела за столиком чуть в стороне от кровати и с улыбкой смотрела на меня.

– Прости, племянница, что ворвалась, но сил уже не было ждать. За полдень давно, и поговорить нам надо!

– Прости, племянница, что ворвалась, но сил уже не было ждать. За полдень давно, и поговорить нам надо!

Я потёрла глаза, но тут как чертик из табакерки выскочила моя Груня и повела меня в уголок за ширму – умываться, менять сорочку на свежую, да и капот накинуть для приличия.

Дуняша тем временем заправляла кровать, но делала это медленно, слишком медленно, то и дело поглядывая на нас. Тётушка не выдержала.

– Ах, совсем забыла! – всплеснула она руками. – Сбегай-ка, милочка, на кухню, там у меня клубничное варенье в кладовой. Принеси, мы с племянницей чай пить будем.

Дуняша замялась, но спорить не посмела. Я с трудом удержала улыбку. В доме тётушки никогда не водилось клубничного варенья – от одного аромата ягоды Елизавета Петровна покрывалась пятнами.

Груню я отослала, велев ей сходить в баню и купить себе новую рубашку. Служанка радостно убежала. А я села за столик напротив княгини, сделала глоток кофе и блаженно прищурилась.

– Спасибо, что приютили, тётушка. Даже не представляете, как я вам благодарна.

– Ты очень повзрослела, Мари, – сказала Елизавета Петровна, рассматривая меня в безжалостном солнечном свете.

– Так сложились обстоятельства, – вздохнула я. – Расскажите, как я очутилась в вашем доме?

– Ты, наверное, не знаешь, – тётушка понизила голос почти до шёпота, – но мой супруг когда-то начинал карьеру вместе с Бенкендорфом. С той поры генерал не забывал нас. После смерти мужа помог выхлопотать пенсию. А вчера прислал нарочного с просьбой приютить тебя.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается горькое понимание. Бенкендорф. Конечно. Кто же ещё.

– По распоряжению его величества. С определёнными ограничениями.

Последние слова дались тётушке с трудом. У меня самой глоток кофе встал в горле колом. Я с трудом проглотила его и коснулась её руки.

– Не переживайте, Елизавета Петровна! – произнесла успокаивающим тоном. – Я всё понимаю и нарушать правила не собираюсь. Расскажите, как мы с вами будем жить?

Тётушка вздохнула, забросила в рот кусочек марципана, чтобы смягчить горечь своих речей, и всё объяснила.

В принципе условия оказались очень и очень мягкими.

Во-первых, мне дозволялось принимать гостей из числа родственников и членов августейшей фамилии.

Я спрятала улыбку. Кажется, император очень хорошо знал характер своей дочери. Мария Николаевна обязательно выяснит, что князь Барятинский вернулся в столицу, не успокоится, пока не найдёт подругу детских лет.

Во-вторых, выход на прогулку или в магазины – только в шляпе с вуалью и в сопровождении Дуняши или чиновника Третьего отделения.

Понятно, что по магазинам в компании мужчины я не пойду – стыдно будет. Так что придётся всюду таскать за собой соглядатая.

В-третьих, на приглашения, кроме приглашений от членов августейшей фамилии, отвечать отказом, извиняясь болезнью.

Это будет легко. Слухи о лихорадке, которая свалила княгиню Барятинскую в Неаполе, уже добрались до Петербурга, так что никого мои отказы не удивят. Да я и сама не имею желания ходить по гостям.

Зато мне остаются выезды в Мариинский дворец и визиты близких.

Это было довольно неплохо, учитывая, что мне снова придётся надеть маску Мари и обдумывать каждый свой шаг, каждое слово. Но внутри шевелилось глухое раздражение. Меня перевели из каменного мешка в золочёную клетку. И выпустят только тогда, когда решат, что я безопасна.

Дальше наш разговор перешёл к насущным делам. Тётушка призналась, что уже пересмотрела мой скудный гардероб и весьма недовольна: все вещи либо в ужасном состоянии после морского путешествия, либо вообще недостойны княгини.

– По-хорошему, – проворчала она, – надо бы затребовать содержание с твоего супруга. По брачному договору он должен выплачивать тебе определённые средства.

– А как это сделать? Написать Мишелю письмо? Тогда он сразу выяснит, где я.

– И то верно. К тому же твою переписку будут читать, – вздохнула тётушка. – Генерал прислал в мой дом парочку абсолютно тупых служак и велел поселить их здесь, чтобы они следили за соблюдением безопасности и всюду тебя сопровождали.

– Не важно, пусть читают, – отмахнулась я. – Ничего противозаконного или роняющего достоинство нашей семьи я писать не буду. Меня больше беспокоит, что Мишель может заявиться сюда.

– Но деньги на новый гардероб тебе непременно нужны! Пока ты замужем, просить у матушки или братьев – верх неприличия.

Тут я вынуждена была согласиться. В конце концов, Мишель получил от Березиных огромные деньги. А раз я не могу их вернуть и даже требовать возвращения (как мне уже сказал Барков), то пусть муженёк хотя бы новую одежду оплатит.

«И драгоценности к этой одежде!» – подсказала проснувшаяся меркантильность. В случае чего, их потом можно продать, а лишние средства ещё никому в этом мире не помешали.

43.

Так что, допив кофе, я позвонила в колокольчик и велела явившейся с недовольным лицом Дуняше подать мне письменный прибор. Взяв перо, обмакнула в чернила и замерла.

Как писать человеку, который молча потворствовал убийцам жены?

Вежливо. Холодно. Бескомпромиссно.

Слова ложились на бумагу ровно, без единой помарки, словно писала не я, а кто-то другой, очень спокойный и очень далёкий от всего этого.

«Дорогой Мишель. На днях я беседовала с его величеством и узнала, что буду приглашена к герцогине Лейхтенбергской на музыкальный вечер. Буду рада, если вы пришлёте мне содержание за полгода, чтобы я могла предстать перед дочерью императора в достойном виде и не посрамить род Барятинских».

Вместо подписи я ограничилась инициалами. Не хотелось выписываться фамилией, от которой я стремилась избавиться.

Записку вручила Дуняше в незапечатанном конверте:

– Передай это князю Барятинскому и по возможности сделай так, чтобы он не узнал, где живу я. Его сиятельству графу Бенкендорфу точно не понравится, если князь устроит тут скандал.

Где остановился Мишель, я не знала, но была уверена: Дуняша с заданием справится. По крайней мере с первой его половиной.

В ответ девица потупилась, присела в книксене и пролепетала, что постарается всё исполнить. Но ни я, ни тётка её скромным видом не обманулись.

После отправки записки тётка ушла к себе, а я села писать письмо маменьке..

В первую очередь, конечно, поблагодарила за участие в моей судьбе, потом сообщила, что теперь живу у Елизаветы Ивановны, ожидая решения его величества. Про необходимость в деньгах умолчала, но упомянула потенциальное приглашение на вечер к герцогине.

Напоследок я поинтересовалась, нет ли запретов августейшей семьи на какой-нибудь фасон.

Вопрос совсем не праздный – я помнила, что император Павел, например, запрещал и модные платья с высокой талией, и многослойные жилеты, и шляпки в определённом стиле. Все запреты, конечно, обуславливались экономикой или политикой, но мне нельзя было попадать впросак и подставлять родню.

Это письмо я также не стала запечатывать – просто приказала заглянувшей на звонок горничной положить его на поднос для отправки. Наверняка текст скопируют для Третьего отделения, но это меня не беспокоило. Лишь бы доставили адресату.

Больше я никому писать не стала. Александру побоялась, помня, что он каким-то образом связан со Станиславом и любое неосторожное слово может стоить ей карьеры. Подруг Мари я не помнила, а тяжёлую шкатулку с письмами оставила в Неаполе. Вместе со всем, что принадлежало той, другой жизни.

После отправки писем я ещё немного посидела у окна, глядя на сад. На душе было странно – вроде бы свободна, а вроде бы и нет. Потом вздохнула, привела себя в порядок и спустилась вниз, к хозяйке.

Елизавета Ивановна сидела в уютной гостиной и рукодельничала. Я вежливо присела рядом, с платочком в пяльцах и шёлком в руках, и мы завели неспешную беседу о моде, общих знакомых и родственниках.

Сама я могла рассказать только о встрече с Леонилой, да ещё передать тётушке привет от графини Шиловской. Оказывается, дамы были знакомы, и я узнала немало интересного о молодых годах графини, а заодно кучу всяких «новостей» о малознакомых или вовсе неизвестных мне людях, от которых в памяти бедняжки Мари ничего не осталось.

Во время этой беседы выяснился ещё один нюанс – я путалась в именах, фамилиях и званиях. Сергей Голицын-старший и Сергей Голицын-младший, поручик и прапорщик, мадам и мадемуазель… В общем, тётушка удивлялась каждый раз, когда я уточняла непонятное мне.

– Но Мари, ты же лично знакома с Голицыными! Они приняты при дворе, а младший даже осмеливался просить твоей руки, пусть и в шутливой форме!

Я сделала грустное лицо и развела руками.

– Тётя, я так тяжело болела в Неаполе… Иногда мне кажется, что я ничего не помню. Даже тех, кого должна была знать с детства.

На самом деле, память Мари постепенно тускнела. Сохранившиеся в ней события и пережитые эмоции отходили в тень, заменяясь уже моими собственными. Люди, которые не оставили особого следа в её жизни, исчезли первыми, но я ничуть не жалела об этой потере.

Елизавета Ивановна понимающе кивнула и погладила меня по руке.

– Бедное дитя. Ничего, мы всё вспомним. Потихоньку.

Она пообещала рассказывать мне всё, что я позабыла.

А на следующий день к обеду приехала матушка. И снова во мне вспыхнули дочерние чувства, в которых моя собственная признательность тесно переплелась с тоскою Мари.

Княгиня Березина расцеловалась с тёткой, осмотрела меня со всех сторон и, убедившись, что я цела, стиснула в объятиях:

– Я рада, что аудиенция состоялась! – сказала она.

Тут я была с ней согласна.

– Его величество строг, но справедлив, – она вдруг перешла на шёпот: – Если бы император не хотел больше видеть тебя в столице, ты бы уже ехала в Тобольск.

Тётушка заохала, обмахиваясь веером, а я с трудом выдавила улыбку.

Нет, сам Тобольск меня не пугал. Да, места там суровые в этом веке, вёрсты долгие. Но нашёл бы меня там Мещерский? Или не стал бы даже искать?

Вот что не давало покоя моему сердцу и что занимало мои мысли больше, чем собственная судьба.

С тех пор, как брат передал мне записку от Станислава, я не получила ни единой весточки, ни одного намёка. Где он? Жив ли? Помнит ли ещё обо мне?

В голове то и дело всплывали слова Станислава о долге и чести, сказанные им в самом начале нашего путешествия. О том, что Отечество для него превыше личного счастья. Они пугали меня. Что если он, побыв вдалеке от меня, понял, что чувства ко мне были ошибкой и признание, сорвавшееся с его уст на палубе «Сокола», всего лишь мгновение слабости?

Я не знала ответа. И это незнание жгло меня изнутри.

Вскоре мы сели обедать – маменька, тётушка и я. Дуняша, конечно, крутилась рядом, подавая блюда и подливая вино. Вернувшись вчера, она отчиталась, что записку передала камердинеру князя Барятинского. По описанию я узнала того самого Прошку. Однако князь до сих пор не изволил ответить.

Разговор за столом перешёл к моде и платьям.

– Приглашение к герцогине – это очень серьёзно! – заявила маменька. – К тому же, обновки – это лучший способ поднять настроение. Сегодня же едем к мадам Сихлер!

Я вспомнила, что упомянутая мадам – очень известная и дорогая модистка, оказывавшая услуги самой императрице. Ее имя даже осталось в истории. И вежливо отказалась, сославшись на то, что Мишель ещё не ответил.

– Думает, где денег взять? – фыркнула матушка. – Не вздумай облегчать ему задачу.

– Машенька, просто переправишь ему все счета, – добавила тётушка, – а если откажется платить – пожалуешься Марии Николаевне. Уж она-то не даст ему спуску!

В самом деле, старшая дочь императора сама распоряжалась своим приданым и не терпела, когда её близких подруг ущемляли в мелочах. Приличный гардероб для неё был мелочью, тем более папенька ей к свадьбе дворец подарил, а не просто «миллион золотом и миллион скарбом».

В конце концов мы сошлись на том, что дадим Мишелю ещё один день. А если и завтра ответа не будет, то он сам виноват.

Матушка и тётушка занялись обсуждением горячих сплетен. Кто с кем обручился, кто кого разорил приданым, кто уехал в деревню, кого не приняли при дворе и какую выгоду из этого можно извлечь.

Я слушала этих интриганок вполуха, кивала в нужных местах и чувствовала, как внутри пульсирует теплый комок – тихая радость, любовь и кровные узы, доставшиеся от настоящей Мари. Но мои собственные мысли были сейчас далеко. Я думала о Станиславе.

Единственный человек, который смог с ним связаться – это Александр. Значит, нужно снова встретиться с братом, тем более что встречи с родственниками мне никто не запрещал. Но лучше если приглашение будет не от меня.

– Матушка, не могли бы вы устроить мне с братом встречу? Александр ведь ещё в Петербурге? – спросила я, когда княгиня Березина собралась уезжать.

– Ох, Саша ведь говорил, что хочет с тобой повидаться! – она всплеснула руками.

– А я запомнила совсем. Но сюда он не приедет.

Она скользнула быстрым взглядом мне за плечо, где наострив уши стояла Дуняша.

– Он сейчас подле цесаревича и не может надолго отлучаться. Но я знаю, где вы можете встретиться! Цесаревич со свитой часто выезжает в Летний сад. И тебе туда тоже нужно, но сначала, – она обменялась с тетушкой шаловливыми взглядами и подняла указательный палец, – обновим твой гардероб!

44.

Отказаться мне не позволили. Впрочем, я и сама не собиралась запирать себя в четырёх стенах. Слишком долго я была узницей, чтобы добровольно отказываться от свободы. Даже такой – под надзором, с Дуняшей за спиной.

Мы все трое облачились в шляпы с вуалями и поехали к модистке. Дуняша, конечно, с нами, как и двое бравого вида жандармов в штатском.

Салон, в который меня привезла маменька, отличался роскошью. Стены, обтянутые шёлковой тафтой, большие зеркала в золочёных рамах, уютные мягкие кресла, диванчики, столики для чаепития – приёмная была копией гостиной любой знатной дамы, разве что картин не хватало и камина.

На этом фоне моё платье выглядело совсем печально, однако мадам Сихлер узнала княгиню Березину и возмущаться моему визиту не стала.

А через несколько минут я поняла, почему маменька привезла меня именно в этот салон и почему тётушка эту поездку горячо одобрила. Выбирая ткани для пошива новых платьев, белья и прочего, княгиня Березина словно невзначай поведала модистке о моём плачевном положении, но так хитро и деликатно, что, не сказав ни одного лишнего слова, посеяла самые жестокие подозрения относительно моего мужа.

– Ах, мадам Сихлер, моя бедная Мари вернулась из Неаполя в этих жутких тряпках! Всё её приданое, которое мы большей частью шили у вас, осталось там!

– Как... грустно! – глаза мадам алчно сверкнули.

– Это вина супруга Мари, князя Барятинского, – ответила маменька с постным видом, – поэтому все счета отправьте ему. С пометкой, – тут она вздёрнула бровь, чтобы закрепить свои слова, – в счёт утраченного.

Мадам поклонилась, но алчности в её взоре поубавилось. Она лучше многих понимала, что выбить из князя долги его жены будет сложно.

Однако маменька добавила ещё пару слов:

– Его величество передал моей дочери приглашение на вечер у великой княгини. Если князь откажется платить по счетам, думаю, его величество быстро об этом узнает...

Я сидела тихо, как мышка, но внутри закипало нехорошее чувство. С одной стороны, маменька права – Мишель должен платить. С другой – я не хотела быть обязанной ему даже в этом.

Княгиня Березина обладала безупречным вкусом, так что выбирала быстро, и уже из выбранного предложила сделать выбор мне.

– Мари, в этом сезоне для визитных платьев вошёл в моду стальной шёлк с багряной отделкой, – сказала она, поднеся к свету несколько образцов. – Какой тебе больше нравится?

Я провела пальцем по прохладной гладкой поверхности.

– Тот, что темнее. И пусть отделки будет поменьше. Не хочу привлекать внимание.

Маменька вздохнула, но спорить не стала.

Попутно она поведала модистке о недостойном поведении моего супруга, но опять же – намёками. Ввернула фразу про аудиенцию у государя, вспомнила о встрече с Леонилой и пообещала повторный визит для примерок с образцом платья, купленного в Париже. Мадам рассыпалась в благодарностях, и мы наконец вышли на улицу, продолжая кутаться в вуали.

Свежий воздух после душного салона ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась.

– Ну что, заглянем в кондитерскую Вольф и Беранже? – предложила тётушка, прижимая платок к вискам. – Очень хочу лимонаду! Не могу поверить, что в Петербурге весной может быть такая жара!

– Вольф и Беранже – слишком шумное место, – поморщилась маменька. – Весь Невский там бывает. Мы привлечём ненужное внимание.

Я покивала, вспомнив, что мне не рекомендованы визиты и встречи со знакомыми.

– Знаю одно место, – добавила она, немного подумав. – На Лиговском проспекте. При гостинице «Северная» есть небольшой буфет. Там тихо, почти никто из наших не бывает.

– Лиговский проспект? – переспросила тётушка с сомнением в голосе. – Это ж почти окраина.

– Зато спокойно, – парировала маменька. – Никто лишний не увидит и не донесёт.

На том и порешили.

Маменька и тётушка забрались в карету, переговариваясь о чём-то своём. Дуняша, как тень, скользнула следом.

Я задержалась на секунду у дверцы, глядя на улицу.

Невский проспект был совсем не таким, каким я знала его из другой жизни. Никаких машин, никаких рекламных щитов или толп туристов с телефонами. Вместо этого – экипажи, цокающие по булыжной мостовой, редкие прохожие в сюртуках и кринолинах, вывески на французском и немецком.

Я села в карету, и мы поехали.

Из окна было видно, как мелькают здания – часть из них я помнила из прошлой жизни, а часть знала только по чёрно-белым фотографиям. Сейчас они выглядели иначе. Неотреставрированные, с облупившейся краской, с вывесками лавок на первом этаже.

Казанский собор смотрелся так же величественно, как и в моём времени, но вокруг него не было сувенирных палаток и вереницы автобусов. Только люди в шляпах и цилиндрах, спешащие по своим делам.

Я поймала себя на мысли, что рассматриваю город как туристка, хотя должна была чувствовать его родным. Память Мари подсказывала, что она бывала здесь сотни раз, но мои собственные глаза будто видели всё впервые.

– Мари, ты чего притихла? – спросила тётка, отрываясь от созерцания улицы.

– Задумалась, – ответила я. – Всё смотрю, как город изменился с тех пор, как я уехала.

– Да вроде ничего не изменилось, – пожала плечами маменька. – Те же дома, те же улицы. Разве что вывесок прибавилось.

Я не стала спорить.

Мы свернули с Невского на набережную, и я увидела Мойку. В моём времени здесь были гранитные набережные, по которым гуляли туристы. Сейчас набережная выглядела проще, без лишних украшений, но от этого не менее красивой. Лодки покачивались у причалов, грузчики перетаскивали тюки, где-то на углу торговка продавала пирожки.

Я вспомнила, как гуляла здесь в своей прошлой жизни. Тогда это был музей под открытым небом, декорация, которую показывают иностранцам. А теперь – живой город, грязный, шумный, настоящий. И я была его частью.

Маменька что-то рассказывала тётушке о каком-то знакомом, который разорился на картах. Я слушала вполуха, продолжая смотреть в окно.

– А вот и Лиговский проспект, – сказала тётushка, выглядывая из окна. – Недалеко уже.

Карета свернула на широкую улицу, застроенную невысокими домами. В моём времени здесь были сталинки, хрущёвки, торговые центры и бесконечные пробки. Сейчас – двухэтажные особняки, лавки, вывески мастерских. Где-то вдалеке виднелись трубы фабрик.

– Приехали, – объявила маменька, и карета остановилась у невзрачного здания с вывеской «Гостиница «Северная»».

Буфет находился на первом этаже гостиницы. Небольшое помещение с тёмными стенами, несколько столиков, накрытых белыми скатертями. В углу – буфетная стойка, за которой дремал пожилой мужчина в сюртуке.

Мы заняли столик у окна. Я села так, чтобы видеть вход.

– Здесь и правда тихо, – заметила тётushка, оглядываясь.

– Я же говорила, – маменька поправила вуаль. – Никто из знакомых сюда не заглядывает.

Я кивнула, глядя на улицу за окном.

Лиговский проспект был почти пуст. Редкие прохожие – приказчик с коробкой, горничная с корзиной, офицер в шинели – спешили по своим делам. Я скользила по ним рассеянным взглядом, не запоминая.

А потом появился… он.

По другой стороне улицы, мимо лавки с навесом, шёл мужчина. Высокий, в тёмном сюртуке. Я не видела его лица, поднятый воротник скрывал черты. Но разворот этих плеч, осанка, походка – показались до боли знакомыми.

Станислав.