Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

29.

Люди за дверью обменялись короткими фразами. Голоса были мужскими, значит, я не ошиблась. Это те самые «гости», о которых предупредила Дуняша.

Нервным жестом я поправила платье, одёрнула рукава, провела ладонью по волосам – гладко, ни одной выбившейся пряди. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Дверь открылась без стука.

На пороге застыли двое. Оба в штатском – сюртуки тёмные, добротные, без украшений и знаков отличий. Однако выправка у них была такая, что сомнений не оставалось: военные.

Старший, с аккуратно подстриженными усами и холодным взглядом, держал в руках сложенный лист бумаги.

– Коллежский асессор Строганов, – произнёс он сухо. – А это мой помощник, титулярный советник Мерцалов.

Человек за его спиной коротко кивнул. Лицо у него было молодое, но такое же непроницаемое, как у старшего.

Строганов убрал бумагу во внутренний карман сюртука и добавил тем же ровным, не терпящим возражений тоном:

– По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Никаких «пожалуйста». Никаких объяснений. Просто факт: я должна идти с ними, и отказы не принимаются.

Накинув приготовленный Груней плащ, взяв перчатки и сумочку, я вышла из комнаты.

Во дворе стояла карета. Такая же тёмная, без гербов и опознавательных знаков, как и та, что привезла меня сюда. Таких сотни на улицах. Занавески на окнах были плотно задёрнуты.

Строганов сел со мной, Мерцалов присоединился к кучеру. Колёса застучали по булыжнику.

Поначалу я пыталась считать повороты, даже представила карту. Но быстро бросила это гиблое дело. А мой спутник всю дорогу молчал. Сидел неподвижно, как статуя, даже его дыхания не было слышно.

Наконец, спустя час, не меньше, карета остановилась.

Когда распахнулась дверца, свет ударил прямо в глаза. После темноты экипажа он показался мне ослепительным.

– Выходите.

Я шагнула наружу, щурясь.

Мы стояли в небольшом мощёном дворе, окружённом высокими стенами. Прямо предо мной возвышалось трёхэтажное здание из жёлтого камня, с белыми колоннами по фасаду и высокой аркой в центре. Над аркой – балкон с чугунной решёткой, над балконом – знакомый двуглавый орёл.

Я узнала это место. Его знал в Петербурге каждый.

Набережная Мойки, дом номер двенадцать. Главное здание Третьего отделения.

Меня взяли под локти с двух сторон и повели к подъезду. Дверь открылась без скрипа – массивная, дубовая, но на хорошо смазанных петлях.

Внутри было тихо.

Очень тихо, как в церкви или в больнице. Высокие потолки, мраморные полы, стены, обшитые тёмным деревом. На полу – дорогие ковры, глушащие шаги. В углах – высокие зеркала в позолоченных рамах, отражающие тусклый свет газовых рожков.

А запах… запах такой же казённый, как в том пансионе, только здесь он казался гуще, насыщеннее. Здесь им пропиталось всё, от пола до потолка.

И почему-то от этого запаха мне стало страшно.

– Сюда.

Голос Строганова выдернул меня из оцепенения. Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дуба. Слева на стене была табличка с выгравированной надписью. Я успела прочитать только первые два слова: «Статский советник…» – и букву «Б». Дальше взгляд не пошёл, замер на этой букве, а сердце дрогнуло – неужели я сейчас увижу самого Бенкендорфа?

Строганов дважды стукнул в дверь костяшками – коротко, по-деловому. Изнутри донёсся глухой голос, слов я не разобрала, но тон был спокойным, разрешающим. Строганов приоткрыл дверь и вошёл внутрь, оставив меня стоять в коридоре под присмотром Мерцалова.

До меня донеслись обрывки фраз: «...доставлена...», «...согласно распоряжению...», потом шаги, и Строганов появился снова.

– Входите, ваше сиятельство.

Я шагнула через порог.

Кабинет был большим, но не парадным – рабочим. Тяжёлые шторы на окнах, приглушающие свет. Стены, обитые тёмно-зелёным сукном. Высокие книжные шкафы, битком набитые папками с делами. Огромный письменный стол, заваленный бумагами, и второй, поменьше, у стены – для секретаря. Пахло табаком, кожей и старыми документами. Очень мужской запах. Очень казённый.

За большим столом, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел человек.

Я ожидала увидеть Бенкендорфа – сухого, надменного, с холодными глазами, такого, как на портретах. Но меня встретил мужчина лет сорока пяти, с мягкими, почти отечными чертами лица, рыхловатый, в расстёгнутом сюртуке. Он поднялся, грузно, с кряхтением, коротко поклонился и представился:

– Статский советник Барков. Симеон Петрович.

– Княгиня Барятинская, Мария Ивановна, – ответила я, и тело само присело в аккуратном книксене.

– Устраивайтесь, княгиня, – Барков пододвинул мне стул с плоской кожаной подушкой.

Он разглядывал меня с равнодушным любопытством человека, знакомого со мной лишь по бумагам.

Я села, стараясь держать спину прямо. Руки положила на колени, сцепив пальцы, чтобы не дрожали. Барков отошёл в угол, щёлкнул кремнем, разжигая спиртовку, и спросил:

– Чай будете?

Я растерялась. Чай? Здесь? Сейчас?

– Не бойтесь, не отравлю. Сам пить буду, – усмехнулся он, заметив моё замешательство.

Пока Барков возился, зажигая фитиль и ставя воду, я успела рассмотреть его получше. Сюртук дорогой, но мятый. Воротник рубашки несвежий. Под глазами мешки – не от пьянства, от недосыпа.

Он неторопливо заварил чай, налил два стакана в тяжёлых серебряных подстаканниках, витиевато извинился, что чашек в «мужском» заведении не держат.

– Чай не английский, – предупредил, ставя передо мной стакан и тарелку с баранками. – Казённый. Но крепкий.

– Спасибо, не откажусь, – отозвалась я, принимая стакан.

Стекло обжигало пальцы, пришлось придержать за подстаканник. Запах был терпким, чуть дымным. Я сделала маленький глоток, скорее для вида.

Барков вернулся в кресло, отхлебнул из своего стакана и, откинувшись на спинку, самым светским тоном начал беседу:

– Ну, рассказывайте, ваше сиятельство. Как доехали? Как добрались до столицы?

– С большими приключениями, – ответила я осторожно, стараясь говорить ему в тон. – Очень долгий и утомительный путь. Сложно было выехать из Неаполя в сезон штормов...

Я подкрепила свои слова жестом – неопределённо взмахнула рукой, как бы говоря: было непросто, но я всё-таки здесь.

– Это точно. Шторма в Эгейском – известное дело. Мой брат служит в Черноморском флоте, рассказывал.

Барков помолчал, покрутил стакан в руках и продолжал доверительным тоном:

– Вы решительная дама, не каждая решится на такую поездку из-за небольшой ссоры с супругом...

Намёк я поняла, но не позволила себе провалиться в эмоции, просто передёрнула плечами.

– Если вы считаете «небольшой ссорой» нарушение всех клятв, данных перед алтарём, что ж, тогда ссора действительно была небольшая, – процедила с усталым сарказмом.

– И чем же вас так обидел князь Барятинский? – участливо спросил Барков.

30.

Он явно ожидал от меня громких жалоб и слёз. Я решила не разочаровывать его – в конце концов, сейчас мне выгоднее быть слабой женщиной, раздавленной изменой супруга.

– Мой муж не защитил меня от своей любовницы, желающей моей смерти, – начала я тоном оскорблённой невинности. – Позволил ей унизить меня в моём доме. Изменял и публично выезжал с этой дамой, когда я лежала в горячке. Баронесса фон Штаппер позволяла себе такие выходки, что мне было стыдно перед прислугой. Но главное – мой муж связался со шпионами и сицилийскими бандитами!

На лице у Баркова не возникло даже тени удивления. Он лишь глянул в бумаги, лежащие перед ним, и кивнул, предлагая мне продолжать.

А я постаралась, чтобы эмоции в голосе звучали дозированно. С одной стороны – княгиня возмущена неверностью мужа, а с другой – смиренно несёт свой крест, как положено женщине:

– Не ведаю, что у них за дела, но меня пытались несколько раз убить: в собственном доме, на балу у австрийского посланника, по дороге в Салерно и во время отплытия, прямо в порту, а ещё – похитить в Афинах! Поверьте, эти нападения мне точно не приснились! Человек, доставивший меня в Россию, до сих пор ранен и очень серьёзно. Корабельный врач хотел ампутировать ему руку, но я не дала. Сама стала лечить.

– Сами? – Барков поднял бровь. В его глазах мелькнул интерес. – Чем же вы лечили?

– Чистотой. Кипятком, спиртом, мылом и солью.

Он кивнул, а я, промочив горло чаем, продолжила исповедь:

– Сами понимаете, моё бегство было вынужденным. Я спасала свою жизнь. А супруг объявил меня сначала больной, потом сумасшедшей, теперь, кажется, ещё и воровкой… – я махнула рукой, жест получился изящным и трагичным одновременно. – Понимаю, советник, вам это может показаться дамской блажью, но увы, у меня есть свидетели. На приёме у австрийского посланника присутствовало около двухсот человек. Все слышали выстрел. И все видели, кто закрыл меня от пули.

– Наш агент, – тихо сказал Барков.

Это был не вопрос.

– Да. В Неаполе его знают как пана Крушинского, но нам с вами известно, что он не поляк.

– Разумеется.

– В тот вечер он принял удар на себя. Если бы не он – меня бы сейчас здесь не было. И этого разговора тоже. Больше того, я уверена, вы уже получили от него подробный отчёт.

– Да, получил, – и снова взгляд на бумаги. – Но господин Мещерский предоставил нам… так сказать… урезанную версию. Очень сухую. А мне хотелось бы услышать подробности. Расскажите о нападении в доме фон Фикельмонов.

Пришлось подчиниться. Вспоминая о тех событиях, я будто заново их переживала, только теперь эмоции не мешали анализировать случившееся и замечать детали, которые прежде прошли мимо внимания.

– Уверена, это баронесса фон Шталлер провела Чичолу на приём, а та подала знак убийце, – кивнула я в такт своим словам. – И я видела, как итальянка что-то передала баронессе, а потом прозвучал тот выстрел. Убийца точно знал, где я стою.

Издав тяжкий вздох, я добавила в голос побольше дрожи:

– Простите, что так многословна. Но переживания после угрозы моей жизни всё ещё бередят душу. Эти недели… Когда за тобой охотятся, когда каждый день может стать последним… Трудно держать себя в руках.

– Понимаю, – Барков улыбнулся с участливым, почти отеческим видом. – Такие испытания не проходят бесследно. Вы молодец, что держитесь.

Ещё один вздох. Подумать о печальном, чтобы увлажнились глаза. Приложить к ним платочек.

Баркова проняло:

– Ну-ну, голубушка, я понимаю! – он похлопал меня по руке. – Скажите-ка лучше, хорошо ли вы устроены? Не обижают ли вас? Кормят? Если что не так – говорите, я распоряжусь. Нет ли просьб или прошений?

«Ай да Машка, ай да... пёсья дочь!» – мысленно усмехнулась я, сохраняя скорбное лицо. «Добрый дядюшка» думает, что я попадусь на его удочку? Да он сам попался на мой крючок!

– Спасибо, устроена неплохо. Всё вполне сносно, – ответила я самым унылым тоном. – Скучно только. Очень скучаю по семье. Хотела бы увидеть матушку, сестёр, брата Александра, если он сейчас в Петербурге. А ещё...

Я подняла на Баркова блестящий от слёз, умоляющий взгляд:

– Желаю подать прошение о разводе. Поводов достаточно: измены, оскорбления, покушения... Мужчина, не способный сберечь данную ему Богом женщину, не достоин такого подарка!

Барков усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, скорее усталой.

– Развод, говорите... – он покачал головой. – Знаете, княгиня, в нашей церкви развод – штука сложная. Почти невозможная. Измены, конечно, повод, но доказать их надо. А покушения... это уже к уголовному делу, не к семейному. Максимум, на что можете рассчитывать – раздельное проживание. Да и то, если государь позволит.

Я промолчала, понимая, что он прав.

Барков отставил стакан, надел очки в тонкой металлической оправе – и сразу из «доброго дядюшки» превратился в чиновника, вездывливого и внимательного.

– Ладно, вернёмся к нашим баранам. Уточним кое-что. Расскажите подробнее про нападение по дороге из Неаполя. И про то, что потом случилось в порту.

Я начала рассказывать. Он слушал, изредка заглядывая в листы перед ним, и сравнивал показания. Я заметила, что почерк там разный – видимо, не только Станислав прислал «рапорт», а скорее всего и команду «Сокола» заставили отчитаться, например капитана. Потому что в бумагах был упомянуты не только наши сомнительные приключения, но и щедрая закупка провианта для корабля.

– В Афинах вас принимал король Оттон, – скорее утвердил, чем спросил Барков.

– Да. Он был очень... любезен. Даже слишком. Пришлось спешно покинуть его гостеприимный кров.

– Через сточную канаву, – он хмыкнул. – Оригинальный способ.

– Других не было, – пожала я плечами. – На пансион, где мы были, напали неизвестные. Думаю, это те же люди, точнее их подельники, которые пытались меня похитить. Но как они узнали, где мы находимся? Это до сих пор не даёт мне покоя!

– И у вас нет мыслей на этот счёт?

– Есть. Думаю, на корабле был шпион.

– На «Соколе»?

– Да.

– Хм... Это серьёзное обвинение. «Сокол» – военное судно. Уж не хотите ли вы сказать, что один из моряков, присягнувших Отечеству, работает на врага?

Это был опасный вопрос. Я поняла, что хожу по краю, и решила слукавить:

– Ни в коей мере! Но один человек показался мне странным. Нет, он сам не моряк! – поспешила добавить, увидев, как сдвинулись брови моего собеседника.

– А кто же?

– Корабельный батюшка! – я размашисто перекрестилась. – Вёл себя подозрительно, вот вам крест.

Тут я ничуть не преувеличивала. Под сутаной спрятаться легче, чем за военным мундиром. А отец Агафон и правда не вызывал доверия. Пусть его проверят на всякий случай, да и от меня, может быть, внимание отведут.

Барков кивнул, что-то пометил на полях, и беседа потекла дальше – вязкая и пустая, как сироп.

Вопросы тянулись бесконечно. Даты, имена, порты, где останавливались.

Я отвечала почти механически, лишь бы скорее закончить. Голова начала тяжелеть, глаза слипались. Мыслями я была уже в своей комнате, в «доме для свидетелей», где можно наконец вытянуть ноги, а не изображать птичку на жёрдочке, удерживая осанку на неудобном, твёрдом стуле.

– ...и последнее, – Барков вдруг кашлянул, привлекая моё внимание.

Он выложил на стол передо мной несколько бумажных конвертов, заполненных изящным ровным почерком.

– Что вы скажете об этом, княгиня? – спросил тихо.

Я взглянула на верхний лист – и застыла. Всю сонливость как ветром снесло.

Это был не отчёт. И не протокол допроса.

Это были письма. Те самые, которые Мари – настоящая Мари – писала великой княжне Марии Николаевне. Это был её почерк. Точнее, теперь уже мой.

Я перевела взгляд на Баркова.

Тот смотрел на меня спокойно, выжидающе. А я ощутила, как сжалось горло.

31.

Сглотнув, я всё же взяла тот конверт, что лежал поверх остальных. Печать была сломана, от бумаги тонко пахло духами – немного резеды, зелёное яблоко, бергамот...

Но стоило его уловить, стоило лишь коснуться бумаги, вглядеться в изящный почерк с наклоном, с завитками на прописных буквах, которому Мари училась в пансионе благородных девиц, как голова закружилась.

Слова поплыли перед глазами, но не потому, что я их читала – я их вспоминала. Они появлялись в памяти один за другим, будто мои собственные.

«Мэри, дорогая моя, я не могу больше молчать...»

Мэри... Да, именно так называли великую княгиню Марию в императорской семье. Её подруге Мари Березиной это тоже было позволено.

Я внезапно представила – нет, не представила, а почувствовала – как сижу за секретером, но не в Неаполе и не в поместье Березиных, а в петербургском доме Барятинских, том самом, куда Мари после свадьбы привёз супруг и где она начала хиреть. Вечер, свечи оплывают, с улицы доносится цокот копыт и перестук колёс по мостовой, а она (то есть я) пишет, торопливо, почти без поправок, потому что слова рвутся наружу.

«Эта женщина, мадам Л***, оказалась права. Я не поверила ей, и вот – Станислав мёртв, а я замужем за нелюбимым, и это моя епитимья, наложенная мной на саму себя до конца моих дней. Заклинаю тебя всем святым, не позволь такому случиться с нашей Адини. Она ещё слишком юна и невинна, чтобы уйти...»

Я вспомнила, как тряслись руки. Как Мари откладывала перо, сжимала пальцы, потом снова бралась за письмо. Как она боялась, что не успеет, что письмо перехватят, что великая княжна не поверит.

«Я знаю, ты назовёшь меня суеверной. Но французская сивилла не ошибается. Её предсказания сбываются – и я тому доказательство. А если мои слова не убедят тебя, то вспомни императора нашего покойного Александра. Мадам Л*** предсказала ему скорую смерть, если он не отречётся от трона, и оказалась права! Если Адини выйдет за принца Фридриха – она умрёт. Я чувствую это. Я знаю это. Ты должна вмешаться, Мэри. Ты должна сказать императору. Останови этот брак, умоляю тебя…»

Я вспомнила даже то, чего не было в письме. Как Мари, запечатав конверт, долго сидела неподвижно, глядя на догорающую свечу. Как потом встала, подошла к окну и смотрела в ночное небо, шепча молитву, в которой просила прощения у Станислава Мещерского и у Бога.

Бедная, она так и не узнала, что её любимый жив, а наложенная епитимья в виде брака с Барятинским – просто ошибка. Глупая ошибка, стоившая ей здоровья и жизни.

Я моргнула, и видение исчезло. Снова был кабинет Баркова, тусклый свет, запах табака и старых бумаг. И эти листы на столе.

С удивлением я обнаружила, что стою, вцепившись в край стола. Пальцы побелели. Когда я успела встать, почему – я не помнила. Зато события прошлого теперь выстроились стройным рядом в моей голове.

Первое: поездка в Париж и предсказание. Второе: переписка, в которой девушки поначалу не придали особого значения словам старой француженки. Третье: «гибель» Мещерского на дуэли и свадьба с Барятинским. Четвёртое: уже из дома мужа Мари писала великой княжне, заклина́я её остановить свадьбу Адини. Ответ на это письмо я читала в Неаполе!

«Должна ли я поступить, как велит моё сердце, и нарушить слово, данное Адини? Или хранить всё в тайне и надеяться, что сия буря минует нас?» – вот что писала старшая дочь императора, на тот момент уже супруга герцога Лейхтенбергского.

Барков внимательно смотрел на меня. Похоже, он не пропустил ни единой эмоции на моём лице.

– Надеюсь, вы понимаете, ваше сиятельство, – начал он тихо, – что распространение подобных сведений… можно считать попыткой повлиять на династические решения. Особенно сейчас, когда подготовка к браку их высочества идёт полным ходом. Что вы скажете в своё оправдание?

Я почувствовала, что бледнею.

– Я… – начала и осеклась.

Голос не слушался.

Барков выжидал. Спокойно, терпеливо. Он будто понимал, что сейчас происходит у меня внутри, и не мешал – давал мне самой дойти до нужного вывода.

Отрицать было бессмысленно. Сделав глубокий вдох, я снова заговорила, теперь уже твёрже:

– Да, я писала эти письма. В тот момент я верила предсказанию и волновалась за судьбу великой княжны. Но прошу снисхождения к глупой суеверной женщине, господин советник.

Он чуть приподнял бровь. Я же продолжила, в умоляющем жесте прижав руки к груди:

– Поймите, я была юна и очень импульсивна. Когда погиб господин Мещерский, с которым меня связывала нежная дружба, я... я впала в отчаяние и почти не осознавала, что делаю. Я не снимаю с себя ответственности, но...

Я оборвала речь, закончив судорожным вздохом. Разыгрывать смятение, страх и растерянность перед этим мужчиной было непросто. Но и показать себя настоящую я не могла. Спокойная и хладнокровная женщина с острым взглядом вызовет больше подозрений, чем перепуганная гусыня. А если учесть, что предсказание сбудется... Ох, лучше об этом не думать!

Барков молчал. Очень долго. Скользил по мне въедливым взглядом через стёкла очков и будто о чём-то задумался. Я же стояла перед ним, как школьник перед директором, на ватных ногах.

Наконец он чуть заметно кивнул.

– Садитесь, княгиня, – произнёс спокойно. – Чай ваш совсем остыл. Велите подать новый?

32.

Я не села, а буквально упала на стул. Внутреннее напряжение было таким, что даже руки тряслись. Пришлось сцепить их на коленях.

– Не стоит, – ответила я, чётко дозируя нужные модуляции в голосе. – Благодарю.

Советник откинулся на спинку кресла, поправил очки и начал рассуждать вслух:

– Допустим, я вам верю. Допустим, вы действовали из лучших побуждений. Но закон, княгиня, не различает побуждений. Он различает действия. А ваши действия – эти письма – могут быть истолкованы очень широко.

Он замолк, проверяя мою реакцию. Я перевела дух и кивнула, показывая, что согласна.

Барков продолжил:

– Сейчас при европейских дворах много говорят о политике, уж больно время у нас непростое. О том, кто за кого выдаёт дочерей, кто с кем дружит против общего врага. Датский двор очень хочет породниться с Россией. Очень. Для них это вопрос выживания. Но прусская партия при нашем дворе, наоборот, делает всё, чтобы брак не состоялся. Им невыгодно укрепление Дании.

И снова пауза. Проницательный взгляд: понимаю ли я глубокий смысл, вложенный в эти слова? Да, понимаю.

– Если об этих письмах узнает император, если ему донесут, что брак с принцем Гессен-Кассельским грозит его дочери смертью... – советник вздохнул с видом человека, на плечах которого все тяготы мира. – Как вы думаете, что он сделает?

– Отменит свадьбу, – тихо ответила я.

– И тогда победит прусская партия. Это кардинально изменит расстановку сил на политической арене. А если предсказание останется тайной – брак состоится, и Дания получит союзника, которого так добивалась.

Барков не сказал ничего такого, до чего бы я сама не додумалась. К тому же я знала намного больше, чем он. Знала будущее! Но уже давно приняла решение, что ничего не буду менять.

Во-первых, потому что не смогу контролировать изменения, а «эффект бабочки» может привести к катастрофе. Во-вторых, чему быть – того не миновать. Александра уже больна. Каждый день приближает её к могиле. Лечение? Его просто нет. И ни мыло, ни спирт, ни даже карболка здесь не помогут.

Но и повесить на себя её смерть я не дам!

– Зачем вы мне это всё говорите? – спросила дрожащим голосом, бросая на Баркова испуганные взгляды из-под повлажневших ресниц. – Разве это не государственная тайна?

– Затем, что именно из-за этих бумаг вас столько раз пытались убить. Письма были похищены из личных покоев герцогини Лейхтенбергской. Нам удалось перехватить их до того, как они покинули границы России, однако информация уже утекла. Письма можно сжечь – и улик не останется, но как быть с вами? Вы, с какой стороны ни глянь, опасный свидетель.

Я сглотнула, вспомнив слова графини Шиловской, и в картинку прошлого встал последний кусочек.

Записка, в которой старшая из дочерей императора просила младшую отказаться от брака. Фрейлина Мари Березина должна была лично её передать, но совершила ошибку, доверилась лакею, а тот... оказался датским шпионом. И вот тогда-то всё закрутилось.

Лицо Баркова оставалось непроницаемым.

– Вижу, вы сделали выводы, княгиня, – сказал он без улыбки. – К сожалению, ситуация очень сложная. На кону политический скандал, который нам совершенно не выгоден.

В голосе его не было сожаления. Только констатация факта.

Я сидела, не шевелясь, и смотрела на него. В голове билась одна мысль: он прав. Истерика Мари, зафиксированная на бумаге, попав в чужие руки, превратилась в бомбу замедленного действия. А я – в эпицентре возможного взрыва.

– Понимаю... – будто со стороны услышала собственный хриплый голос. – Понимаю, как это выглядит. Скажите, что мне грозит?

Барков не торопился отвечать. Снял очки, протёр стёкла платком. Жест был неторопливым, почти домашним. Но я знала – он тянет время, чтобы помучить меня, довести до нужной кондиции.

– Формально, – начал он, водружая очки на место, – распространение сведений, способных поколебать доверие к императорской фамилии или повлиять на династические решения, карается весьма сурово. Ссылка в отдалённые губернии. Лишение прав состояния. В особых случаях – заключение в монастырь или даже... – он сделал паузу, – каторжные работы.

У меня перехватило дыхание.

– Но... – Барков поднял палец, – есть одно «но». Вы – дворянка. Ваше дело будет рассматривать не обычный суд, а Сенат. И окончательное решение будет принимать государь.

Он вновь откинулся на спинку кресла.

– Император, как вы знаете, милосерден, но и строг. Особенно когда речь идёт о его детях.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное. Ссылка. Лишение прав. Монастырь. Каторга. Слова ворочались в голове, как тяжёлые камни.

– Я не враг, – выдавила я наконец. – Я никогда не желала зла ни императору, ни его семье. Напротив. Я хотела предупредить, спасти...

– Понимаю, – перебил Барков мягко. – Но поймут ли другие? Поймёт ли государь?

Он вздохнул, напуская на себя отеческий вид. Будто и вправду переживал за меня, как за дочь.

– Впрочем, сейчас не об этом. Пока вы будете оставаться в пансионе. Для вашей же безопасности. А мы... мы будем разбираться.

Он потянулся к колокольчику.

– Я хотела бы видеть брата, – вырвалось у меня. – Александра Березина. Если это возможно.

Барков замер, рука его остановилась над колокольчиком.

– Брата? – переспросил он. – Вы о поручике Березине? Он сейчас в Петербурге вместе с цесаревичем. Я доложу о вашей просьбе.

– Благодарю, – выдохнула я облегчённо.

Вместо ответа Барков позвонил. Дверь открылась почти сразу – Строганов стоял на пороге.

– Проводите княгиню, – распорядился Барков.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя идти ровно.

– Всего доброго, господин советник.

– Всего доброго, ваше сиятельство. – Он коротко кивнул и уже взялся за бумаги, но вдруг остановил меня: – И ещё, княгиня...

Я обернулась.

– На вашем месте я бы молился. Много и усердно.