Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

54.

Дни до заседания Синодальной комиссии тянулись мучительно долго. Просыпаясь, я пила чай, перебирала книги в библиотеке, садилась за клавесин, пыталась гулять в крохотном садике, спрятанном в кольце стен тетушкиного дома.

Но ничего не помогало. Мысли крутились вокруг одного и того же вопроса, застревая, как игла в заевшей пластинке. Поверят ли мне?

Я металась по комнатам, не знала, куда себя деть. Ходила из угла в угол, падала в кресло, вскакивала, снова металась, как загнанный зверь. Даже вышивание, которое всегда успокаивало, валилось из рук – нитки путались, игла впивалась в палец, и я с досадой отбрасывала пяльцы.

Визиты любых благородных особ, кроме членов императорской семьи, были запрещены. Тетушке пришлось отговариваться внезапным ремонтом, чтобы не принимать близких подруг. На деле же ее собственные мужики белили печи, подкрашивали рамы, натирали полы и мебель.

Правда, кое-где все же сменили обивку, занавески и ковры, но все это делалось хитрым образом – новые предметы обстановки покупались в самую парадную гостиную, а то, что там было, переместилось частично в будуар, частично в прихожую.

Каждый день часа в два после полудня Елизавета Ивановна уезжала с визитами и возвращалась только к ужину, с долей раздражения снимая перчатки и бросая их на столик в прихожей. Уже по этому жесту я понимала – ничего хорошего обо мне в гостиных не говорят.

– Мишель не унимается, – призналась она однажды, тяжело опускаясь в кресло.

– Распускает слухи, что в Неаполе у тебя были приступы безумия и слуги могут это подтвердить. Мол, весь дом видел, как ты разнесла спальню перед побегом. И бежала от законного мужа с любовником.

В руках что-то хрустнуло. Это был веер, который я сжала так, что пластинки из слоновой кости треснули пополам. Жаль, что это не глотка Мишеля.

– Но есть и хорошие новости, – продолжила тетушка, выдохнув и проведя рукой по лицу, будто убирая усталость. – Графиня Шиповская обещает свою поддержку. Она прислала рекомендательное письмо для тебя.

Я выдохнула с долей облегчения – меня все же не забыли!

– Долли Фикельмон тоже написала, – продолжила Елизавета Ивановна, – очень ласковое письмо, без оглядки на сплетни. Твои знакомые и друзья помнят тебя, Мари. Помнят и готовы подтвердить все, что случилось в Неаполе.

Она кивнула на поднос со свежей почтой, который как раз внес лакей.

Я разворачивала письма дрожащими пальцами. Строчки прыгали перед глазами, но я упорно перечитала каждое по два раза. Знакомые имена. Люди, которые видели меня во время покушения. Которые знали, что я не сумасшедшая.

– А герцогиня? – спросила я, опустив взгляд.

Тетушка протянула письмо, которое лежало не на подносе, а у нее в рукаве. Плотный конверт с гербом, запечатанный синим сургучом с тонкой полоской канители.

– Вот. Просила лично тебе передать.

«Мари, я всегда на твоей стороне. Мое письмо уже отправлено в Синод. М.»

Две строчки. Ни слова больше.

Прижав бумагу к груди, я почувствовала, как комок в горле начинает медленно таять. Еще один шаг. Еще одна защита. Мои шансы стать свободной без обвинения в измене и публичного покаяния понемногу росли.

За день до слушания я сидела в библиотеке, перебирая бумаги – письма, копии прошений, справки, – когда в гостиной раздались голоса. Груня вбежала с округлившимися глазами:

– Княгинюшка, там маменька ваша пожаловали!

Княгиня Березина стояла в прихожей, снимая перчатки. Лицо ее было бледным, но глаза горели решимостью.

– Завтра я еду с тобой, Мари, – сказала она, не здороваясь. – Не отговаривай.

– Маменька, зачем? – спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Она порывисто обняла меня.

– Затем, что одна ты туда не пойдешь. Эти чиновники... Мы с Елизаветой Ивановной уже все обсудили. Я буду в карете. Или в приемной. Но я буду рядом.

Тетушка, стоявшая в дверях, кивнула, подтверждая и одобряя решение невестки:

– Вместе легче, Машенька.

Я не стала спорить. Только сжала маменькины пальцы и прошептала:

– Спасибо.

Утром в день заседания княгиня Березина была уже в гостиной, когда я спустилась. Одетая в строгое темное платье, с легкой вуалью на шляпе, она выглядела так, будто сама собиралась на битву.

– Ты готова? – спросила маменька.

– Нет, – честно ответила я.

– Это ничего, – она сжала мою руку. – Главное – не молчи. Говори то, что знаешь. Правда на твоей стороне. И да поможет нам Бог!

Погода была под стать моему настроению. Дождь стеной падал на мостовую, бурля и тут же сливаясь в грязные реки. Фонари чадили и медленно гасли, озаряя серые улицы тусклым желтым светом.

Мы втроем – я, маменька и тетушка – сели в карету, зябко кутаясь в накидки из тонкого сукна, расшитые шнурами и отделанные рюшами по последней моде.

Дуняша молча уселась рядом со мной и тут же опустила взгляд на носки своих туфель. А Груне места уже не хватило. Она осталась стоять у крыльца, шмыгая носом и провожая нас мокрым взглядом.

Я и сама с удовольствием бы разревелась. Но маменька будто заметила что-то, погладила мою руку. Ее ладонь была сухой и горячей.

– Держись, Мари, – шепнула она, едва экипаж тронулся с места. – Это последнее испытание.

Я даже не пыталась улыбнуться. Просто молча кивнула.

Здание Синода оказалось мрачной каменной громадой, придавившей меня одним своим видом. Когда карета остановилась у массивных ворот, дежурный фельдфебель крикнул:

– Кто такие?

– Княгиня Барятинская! – ответил кучер, и нас пропустили.

Я вышла, чувствуя, как дрожат колени. Маменька и тетушка последовали за мной, Дуняша шла в отдалении, как неизменная тень.

С замирающим сердцем я шагнула внутрь здания.

Здесь, как и в Третьем Отделении, все пропиталось безликим казенным запахом, от которого у меня темнело в глазах. У входа стоял чиновник в мундире четырнадцатого класса. Увидев нас, он молча поклонился и показал следовать за ним.

Мы шли по гулким коридорам с одинаковыми двустворчатыми дверями из темного дерева, пока он не замер у одной из них и не приоткрыл створку, сделав приглашающий жест:

– Сюда, ваше сиятельство. Вас уже ждут. А вам, сударыни, придется остаться здесь, – добавил он, останавливая мою группу поддержки.

Я, уже шагнувшая через порог, замерла и растерянно оглянулась. Неужели в такую минуту мне придется остаться одной?

Вздохнув, маменька привлекла меня к себе, порывисто обняла и перекрестила:

– Иди, Мари. Мы будем ждать здесь и молиться. Все время, пока ты там.

Тетушка тоже меня обняла, похлопала по спине.

– Держись, голубушка, Господь с тобой.

Мне пришлось сжать зубы, чтобы сдержать подступившие слезы. В миг, когда я должна быть очень сильной, когда решается моя судьба, внутри что-то вдруг надломилось. И все, чего я хотела сейчас, – это закутаться в плед и расплакаться.

Зато Дуняшу в зал пропустили без слов. Я даже не удивилась. Лишь заметила, как она протянула чиновнику ладонь, в которой лежал овальный жетон – знак агента Третьего отделения.

Видимо, у нее приказ следовать за мной до конца. Чтобы даже здесь, принимая последний удар, я лишнего не болтала. Или чтобы она в нужный момент заставила меня замолчать.

55.

В зале заседаний было холодно и серо. Высокие окна пропускали мало света – лампы в бронзовых канделябрах горели еще до полудня.

Вдоль стен стояли стулья, обитые темным сукном, в центре – длинный стол, покрытый зеленым бархатом. За столом сидели чиновники. Все в мундирах, при орденах, с серьезными, непроницаемыми лицами. Обер-прокурор – грузный мужчина с седой бородой и напряженным, давящим взглядом – медленно перебирал бумаги, шевеля губами, будто считал про себя.

Мишель не пришел. Вместо него кресло ответчика занимал поверенный, тощий тип в штатском сюртуке с блестящими обшлагами. Слегка рябое, с острой рыжеватой бородкой лицо делало этого человека похожим на любопытную птицу – дрозда или скворца. Он сидел на стуле полубоком, сложив руки на коленях, и делал вид, что не смотрит на меня. Но я заметила, как он покосился, услышав мои шаги, и сразу отвел глаза.

Я поклонилась, поздоровалась с обер-прокурором, едва выдавив слова из пересохшего горла, расправила юбки и заняла указанный стул.

Дуняша осталась стоять за спиной, но я затылком ощущала ее пристальный, предупреждающий взгляд.

Этот взгляд не давал впасть в истерику.

Я даже почувствовала к Дуняше некую благодарность. Собравшись с мыслями, заставила себя думать о тетушке и о маменьке, которые остались снаружи. Вспомнила, что они сейчас молятся за меня, и сама беззвучно шепнула:

– Господи, помоги!

Слушание началось.

– Княгиня Барятинская, – заговорил обер-прокурор, глядя на меня сквозь стекла очков. – Дело о расторжении вашего брака рассматривается с учетом всех представленных документов.

Перед ним на столе лежали бумаги. Он начал перебирать их, поднося к глазам и откладывая:

– Рекомендательное письмо от графини Шиловской. Следующее – от госпожи Фикельмон. Еще одно – от статс-дамы Белоглазовой. От баронессы Менгден. От великой княгини Марии Николаевны. От цесаревича Александра Николаевича.

Перечисляя, он кидал на меня короткие взгляды. Я сидела неподвижно, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Каждое имя отзывалось в груди теплом. Каждая бумага ложилась на чашу весов, перевешивая ложь Мишеля.

Наконец обер-прокурор отложил документы и поднял голову:

– Скажите, княгиня, правда ли, что вы бежали от мужа?

– Правда, – голос прозвучал слишком звонко, взволнованно.

– Правда ли, что на вас покушались?

Я сделала паузу, чтобы взять себя в руки. Чиновники замерли вместе со мной.

– Правда.

На этот раз мой тон был холодным и четким, без лишних эмоций.

– И вы согласны подтвердить это на Библии?

– Да, – ответила я, глядя в глаза обер-прокурору. – Господь знает, я спасала свою жизнь. У вас на столе лежат бумаги, в которых все подробно описано.

Поверенный Мишеля заерзал на стуле, открыл рот, но обер-прокурор поднял руку, не глядя на него.

– Мы изучили все материалы, княгиня. Синодальная комиссия удаляется на совещание, – объявил он.

Чиновники поднялись, зашуршали бумагами, заскрипели стульями. Дверь за ними закрылась, и в зале повисла тишина – густая и плотная, как кисель.

Я тайком выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

Оставшиеся в зале мужчины – секретари, семинаристы, мелкие чиновники – смотрели на меня по-разному. Одни – с откровенным любопытством, другие – с осуждением, а кто-то и с разочарованием. Судя по этим взглядам, они ожидали увидеть на месте ответчицы роковую красавицу в окружении воздыхателей или падшую женщину со следами безумия на лице. А пришла бледная моль в скромном темном платье. С глухим воротником, гладко зачесанными волосами и в шляпе с вуалью, я выглядела безлико – одна из сотен просительниц в любом государственном учреждении.

Время шло. Пять минут. Десять. Час...

Но ничего не менялось.

Я смотрела в окно, где ливень перешел в противный моросящий дождь, на стрелки часов, словно застывшие в одной позе, на постные лица чиновников... И мне казалось, что я здесь торчу уже целую вечность.

Где они? Что обсуждают? Как решат мою судьбу?

В конце концов один из секретарей заметил, что я тру замерзшие пальцы, и предложил мне чаю. Прыщавый семинарист принес слабенький настой с двумя кусочками пиленого сахара, и я благодарно обхватила ладонями жестяную кружку.

В памяти всплыл Станислав – его пальцы были такими же горячими, как эта кружка, когда сжимали мою руку в оранжерее. Вспомнился лунный свет сквозь высокие окна и голос – тихий, но твердый: «Я сделаю все, что в законах и вне их».

Он не стал бы разбрасываться словами, не такой человек. Я поймала себя на том, что сейчас, в эту минуту, безоглядно верю ему, хоть и не знаю, как далеко простираются его возможности.

Дверь открылась, заставляя меня вздрогнуть и вскинуть голову.

Чиновники вернулись. Я замерла, боясь выдохнуть. Обер-прокурор сел, поправил очки, взял в руки лист гербовой бумаги, откашлялся и зачитал:

– Синодальная комиссия в составе... – тут он долго и монотонно начал перечислять имена, фамилии и звания, так что я с трудом вытерпела, – постановила!

Горло сжалось. Сердце бухнуло в ребра, отдалось в висках тревожным набатом.

– Брак княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Викторовичем Барятинским считать расторгнутым, не препятствуя обоим вступать в новый союз. Признания вины от истицы не требуется.

Облегчение пробежало по телу морозной волной, превращая все мышцы в кисель. Я обмякла на стуле: свобода!

– Княгиня лишается титула, – продолжил чиновник, не поднимая глаз, – но сохраняет дворянство по рождению. Права на имущество мужа утрачены.

Я уже плохо понимала слова. В ушах звенело, перед глазами поплыли круги. Мозг цеплялся за единственное, что имело значение: свобода! Свобода!

Кажется, я даже всхлипнула. Но тут же опомнилась и закрыла рот платком. Выпрямилась, боясь отвести взгляд от бумаг в руках обер-прокурора. Боясь, что если немного расслаблюсь, то разревусь.

– Документы будут оформлены в течение недели, однако решение комиссии вступает в силу уже сейчас, – добавил обер-прокурор, закрывая папку. – Заявительница, представитель ответчика, можете быть свободны.

Я поднялась, опираясь на спинку стула. Ноги дрожали, но я заставила себя поклониться чиновникам, затем двинулась к выходу, где уже маячили фигуры тетушки и маменьки.

Краем глаза отметила Дуняшу, стоящую у стены. Она шагнула в мою сторону с совершенно безразличным выражением на лице. Просто женщина, проходящая мимо. А когда мы поравнялись, я услышала быстрый шепот:

– Известный господин желает вам скромного счастья вдалеке от светской суеты.

Глупое сердце мгновенно подпрыгнуло – Станислав! – но тут же упало.

Нет. Не Станислав. Он не стал бы называть себя «известным господином». И не стал бы передавать послания через Дуняшу.

Это Бенкендорф.

Скромное счастье. Вдалеке от столицы. Подальше от глаз.

Я обернулась, с запозданием осознавая смысл этих слов, но платье горничной уже растворилось в толпе.

– Что ж, – прошептала я в пустоту. – Я и сама не хочу здесь оставаться.

56.

В коридоре я буквально упала в объятия родственниц. Позволив себе секундную слабость, прикрыла глаза и замерла, ощущая их теплые руки.

– Мари, – маменька погладила меня по щеке, – все позади. Ты справилась.

– Справилась? – хмыкнула я, отстраняясь. – Вы разве не слышали? Меня лишили титула и права на имущество мужа. Значит, на возвращение приданого можно не рассчитывать?

Березина вздохнула:

– Господь с ним, с этим приданым. Чай, мы не нищие, придумаем что-нибудь. А Мишель пусть подавится каждым твоим рублем.

– Верно, Машенька, – присоединилась к ней Елизавета Ивановна. – Не бери грех на душу, будь довольна тем, что имеешь. Жива, здорова, свободна.

Мои глаза округлились. Я не могла поверить ушам.

– Тетушка, и вы туда же? Я, конечно, довольна, что с меня сняли обвинения в измене и не наложили семилетнюю епитимию. Но Мишель, получается, тоже оправдан и не получит никакого наказания? Где справедливость?

– Среди людей нет справедливости, не ищи. Оставь ее Господу. Он все по местам расставит.

Я только головой покачала.

Вряд ли Господу есть дело до наших мелких дрязг. А вот то, что этот мир для мужчин и мужчины сделали его весьма удобным для себя, – я даже не сомневалась. И мне действительно повезло выйти из брака с Барятинским, всего лишь потеряв приданое.

Ладно, черт с ним, с этим приданым. Главное, я свободна.

– И вообще, – пробурчала я вслух, успокаивая себя, – от моего приданого давно ничего не осталось. Все ушло на изумруды для...

Тут я прикусила язык и воровато огляделась. Как бы кто не услышал.

Нас никто не задерживал. Мы вернулись в карету, где стало свободнее, так как Дуняша не последовала за нами. Похоже, ее обязанности при мне были закончены. Но последние слова «служанки» продолжали звучать в моей голове тревожным звоночком, напоминая, что так или иначе, а за мной всегда будут следить.

– Одно жаль, – вздохнула маменька с легкой досадой, – ты больше не княгиня. Просто Мария Березина.

– Просто Мария, – кивнула я и рассмеялась.

Смех был фальшивым, но этого, кажется, никто не заметил.

– Куда теперь? – спросила тетушка.

– Домой, – ответила я. – К чаю.

Маменька усмехнулась, тетушка пробурчала что-то, что пора бы уже об ужине думать, а не чаи распивать. А я смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома, на мокрые мостовые, на редких прохожих, кутающихся в воротники. И чувствовала, как последнее напряжение тает.

Следующие дни до получения документов я провела в доме тетушки безвылазно, как и раньше. Писала благодарственные письма тем, кто мне помог, уведомляла о том, что я отныне не княгиня Барятинская, а снова Мари Березина.

В один из вечеров, когда я сидела, вытирая чернила с пальцев, в дверь кто-то тихо поскребся. Это могла быть только Груня.

– Входи.

Груня протиснулась в комнату, держа в руках сверток, перевязанный бечевкой. Лицо у нее было растерянное, будто она сама не знала, радоваться или бояться.

– Вам передали, княгинюшка... то есть барышня... – она смутилась, запнулась, поправилась. – Вам передали, барышня. Посыльный сказал: для госпожи Березиной.

– А не сказал, от кого?

– Нет, барышня.

Она протянула сверток и замерла, не зная, то ли уходить, то ли оставаться.

– Спасибо, Груня. Можешь идти.

Когда дверь закрылась, я настороженно повертела сверток в руках. Увесистый, еще и внутри что-то стучится о дерево.

Бечевка поддалась легко, я развязала узел, развернула плотную бумагу и... замерла.

У меня на коленях лежал портрет «Девушки с цветами в волосах». Точь-в-точь как тот, с которого все началось и который висел в спальне в Неаполе. Только маленький, в простой деревянной рамке. И взгляд... взгляд девушки был другим.

Я не могла понять, что именно изменилось. Та же девушка – пшеничные волосы, черные брови, тонкая шея. Те же черты. Но казалось, что это другая Мария.

Нахмурившись, я вгляделась внимательнее, стараясь поймать неуловимое различие. И вдруг поняла.

Это не Мари. Это я.

Художник не просто воссоздал по памяти старый портрет, он рисовал меня! Ту Мари, которой я стала, пройдя весь этот путь от Неаполя до Петербурга.

Боясь ошибиться, я перевернула портрет. С обратной стороны, подтверждая мою догадку, чернели строчки, выведенные знакомой твердой рукой: «1843. Петербург».

Не ошиблась!

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.

В тот вечер я думала лишь о том, как спастись от Мишеля. Потому и бросила все, даже драгоценности. К тому же мне пришлось устроить разгром в спальне, но времени не было, я жутко боялась, что Мишель очнется и потребует «продолжения банкета».

Сейчас, глядя на шкатулку, я вспомнила, как смахнула все с туалетного столика – и баночки с притираниями, и флаконы с духами, и даже ее. Вспомнила, как она упала, раскрывшись, и все содержимое, позвякивая и блестя, рассыпалось по ковру.

Дрожащей рукой я откинула крышку.

Внутри, на потертом бархате, лежали знакомые украшения. И тот самый набор аквамаринов, которые Мари привезла в дом мужа в качестве приданого.

Не веря своим глазам, я просто несколько минут сидела, не двигаясь, и смотрела, как свет играет в идеальных гранях кристаллов. Мысли путались, наскaкивая друг на друга. Как? Откуда? У Барятинского внезапно проснулась совесть? Нет, невозможно, он давно ее потерял. Но как еще объяснить это чудо?

Ответ нашелся на дне шкатулки. Небольшая записка, сложенная в несколько раз, без конверта. Я развернула ее, почти не дыша.

«Это все, что пока удалось выкупить у князя. Но я не оставляю надежды. М.»

Коротко. Ни одного лишнего слова – в этом весь Станислав. Но я поднесла бумагу к губам и замерла, чувствуя, как ускоряется пульс.

57.

За спиной прозвучало вежливое покашливание.

Я обернулась. В дверях, придерживая рукой косяк, стояла тетушка. Она смотрела не на меня – на портрет, который я поставила на стол.

– Машенька... – ее голос дрогнул. – Что это?

Она подошла ближе, взяла портрет в руки, поднесла к свету. Я молча смотрела, как она разглядывает его – то хмурясь, то с изумлением вскидывая брови.

– Господи, – восхищенно прошептала Елизавета Ивановна. – Какое сходство... Глаза как живые, волосы – словно сейчас шевельнутся. Это же ты, Машенька?

– Я, – подтвердила я, улыбаясь.

– Такой талант, такое мастерство... Я давно не видела ничего подобного. Смотришь – а лицо на нем будто дышит. Только... тут ты такая взрослая, строгая. А раньше все ресницы опускала, смущалась, – она подняла взгляд на меня. – Кто писал?

Выдержав паузу, я сказала:

– Вы его знаете, тетушка. Это господин Мещерский.

Она замерла с округлившимся в удивлении ртом. И я увидела, как в ее расширившихся глазах медленно переворачивается, складывается и обретает форму внезапное понимание.

– Мещерский, – повторила она недоверчиво.

Я молча кивнула.

Она, помолчав, добавила шепотом:

– Тот самый?

Я снова кивнула.

Охнув, тетушка тяжело осела в кресло. Портрет оказался у нее на коленях. Она снова уставилась на него, провела пальцем по рамке – осторожно, точно боясь испортить.

Я протянула ей шкатулку, которую все еще держала в руках.

– Смотрите, тетушка. Он смог выкупить у Мишеля мои аквамарины, те самые, которые папенька мне в приданое приказал отдать. Не представляю, как это ему удалось.

Елизавета Ивановна всхлипнула. Причем так громко, что я от неожиданности вздрогнула и чуть не выронила шкатулку. Тетушка прижала платок к губам, по ее щеке покатилась слеза.

– Подлец! Ах, каков подлец твой Мишель! – выдала она дрогнувшим голосом, в котором смешались и гнев, и возмущение, и непонятное мне чувство вины. – Узнал, значит, что мы с твоей маменькой подали жалобу, чтобы через суд тебе фамильные драгоценности вернуть. Решил продать, пока постановление не вышло.

– Значит, Станислав зря потратился? – я почти с отвращением взглянула на камни. На это свидетельство, что Барятинский до сих пор портит мне жизнь. – Мишель бы все равно их вернул?

– Станислав? – тетушка бросила на меня проницательный взгляд.

На ее лице мелькнуло удивление, переросшее в понимание и какую-то странную, фатальную обреченность. Казалось, ей только что вынесли приговор и теперь ведут на расстрел.

Не понимая, что с ней происходит, я уже открыла рот, чтобы спросить, не болит ли у нее чего, как она вдруг снова всхлипнула и вслед за тем залилась слезами, плача навзрыд и сморкаясь в платок.

Я оторопела, застыла со шкатулкой в руках, не зная, что делать. То ли служанок с сердечными каплями звать, то ли бежать за доктором.

– Ах, душенька моя, – с трудом разобрала я сквозь рыдания. – Как же я перед тобой виновата! Это я мать твою уговорила за Барятинского тебя замуж отдать. Сомневалась Мария Федоровна, не нравилась ей его репутация. Поговаривали, он игрок и кутила. Но я настояла. И богатый, и роду знатного, а что кутила, так кто не кутил в молодости? Мой вон тоже, за юбками волочился, но как поженились – все, забыл про актрисок своих. Я думала, и у вас с Мишелем так будет. А оно вон как вышло. Прости ты меня, дуру грешную!

И всего-то? Господи, а я чего только уже не надумала!

Мне захотелось рассмеяться от облегчения. Но тетушка рыдала взахлеб, и было видно, что она очень серьезно воспринимает все, что случилось.

И это ей еще никто не сказал, что ее племянница в действительности умерла. Что брак, на который они возлагали надежды, стал ее могилой.

Прежняя я, та, какой была в прошлой жизни, не удержалась бы и раскрыла всю правду. Чтобы эта женщина знала – ее чувство вины оправдано, она своими руками отправила племянницу в ад под названием «семейная жизнь». Так пусть же теперь страдает до конца своих дней!

Но новая я – та, в которой смешались и чувства Мари, и мои собственные – была выше мелочной мести.

Искренняя любовь и признательность к Елизавете Ивановне заставили меня тихо отставить шкатулку и опуститься на колени перед креслом. Я взяла ее руки в свои.

– Нет тут вашей вины, тетушка, – заверила я, целуя теплые, мягкие пальцы. – И маменьку я ни в чем не виню. Я сама, добровольно, пошла за Мишеля. И сама виновата, что не вышло из меня покорной жены, как он ожидал. Не смогла я его полюбить. Другой в сердце.

– Мещерский твой? – судорожно вздохнула она, промокая слезы платочком.

– Он, тетушка.

От признания в груди стало тепло. А еще появилась особая легкость, словно та часть Мари, которая еще оставалась во мне, сбросила тяжелую ношу.

Тетушка перестала рыдать, хотя еще всхлипывала, совершенно не стесняясь проявления чувств. Высморкавшись, она долго и тяжело смотрела на меня, обдумывая все, что услышала. Взвешивала, измеряла.

Наконец решительно кивнула.

– Тогда пусть приходит. Посмотрю, так ли серьезны его намерения, как твои чувства.

Я не сдержалась. Бросилась ей на шею, обняла и прижалась к мягкому, пахнущему духами плечу, на мгновение становясь той девчонкой, какой была в свои двадцать лет.

– Спасибо, тетушка, – прошептала в кружево ее воротника.

– Полно, Машенька. Полно, – вздохнула Елизавета Ивановна, дрожащей рукой провела по моей голове.

Оставшись одна, я сразу же села за стол. Обмакнула перо в чернила и замерла, раздумывая, что написать.

«Милостивый государь» – слишком холодно. «Дорогой Станислав» – слишком смело для женщины, которая только вчера была замужем за другим.

Я зачеркнула первый лист, смяла, отбросила в сторону. Второй пошел туда же – слова выходили казенными, будто я писала прошение государю, а не мужчине, с которым собиралась связать свою жизнь.

Третий лист был отодвинут так же, как первые два, и я взялась за четвертый, решив зайти с другой стороны.

Все равно ведь не знаю, где Станислав остановился в Петербурге. Не знаю, есть ли у него свой угол или он снимает комнату где-то на окраине. Не знаю даже, остался ли он в городе или уехал, получив отставку.

Значит, снова придется передавать письмо через брата. Он все это время был нашим связным.

«Дорогой Саша...» – вывела я твердым почерком, уже не сомневаясь.

Писала быстро, почти без помарок. О синодском решении – коротко, о том, что жива и здорова. И в самом конце, почти небрежно, будто между делом:

«Передай, пожалуйста, господину Мещерскому, что я буду рада видеть его у тетушки в ближайший приемный день».

Потом достала маленький конверт без вензелей и гербов, подписала: «Станиславу Мещерскому». Внутрь вложила небольшую записку: «Я получила вашу посылку. Спасибо. Моя тетушка Елизавета Ивановна хочет с вами познакомиться. Ждем вас в четверг, после обеда».

Перечитала.

Сухо получилось, даже слишком. Но иначе – нельзя. Слишком много чужих глаз, слишком много опасностей. Письмо могут перехватить, прочитать, использовать против меня. Или против него.

Вложила записку в письмо брату, чтобы не светить имя получателя, и все запечатала.

Позвала Груню и протянула ей конверт:

– Это нужно передать князю Березину. Лично в руки. Не слуге, не через лакея. Самому.

– А где его искать, барышня?

Я на секунду задумалась.

– У цесаревича. В Зимнем. Дежурит, наверное, или при свите. Постой у входа, спроси. Скажи, что от сестры.

– А если не пустят?

– Пустят, – сказала я с уверенностью, которой, однако, не ощущала. – Скажи, что дело семейное, важное. Но если не выйдет, принесешь письмо обратно. В чужие руки никому не давай, поняла?

Груня кивнула, пряча конверт за пазуху.

– Поняла, барышня… как же тут не понять.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Я осталась одна.

Сидела, глядя на собственный портрет, на мерцающие в свете свечей аквамарин. И внутри поднималась волна предвкушения.

Теперь, свободная от всех обязательств и уз, я тихо грезила о спокойном семейном счастье с любимым мужчиной. Тем самом счастье, которое в прошлой жизни оказалось мне недоступно.

– Приходи, – прошептала я в пустоту. – Пожалуйста, приходи.