Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

58.

Груня вернулась через пару часов с запиской от брата, в которой он коротко поздравил с разводом. О Мещерском там не было ни слова, однако сквозь скупые строчки я прочитала, что моя просьба будет исполнена.

А три дня спустя явился переписчик с бумагами. Вручил мне папку с печатью Синода, получил три рубля за хлопоты и ушел. Я покрутила папку в руках, удивляясь ее толщине. Потом все же вскрыла.

Папка оказалась набита листами мелко исписанной бумаги. Решение синодальной комиссии, оформленное по всем правилам с перечислением всех регалий участников, личные печати и подписи, плюс резолюция государя занимают изрядную стопку листов.

Я взяла сопроводительный лист, пробежалась глазами и вскрикнула от изумления:

– Тетушка! Мишеля обязали вернуть приданое деньгами!

– Не может быть, Машенька! Дай-ка взглянуть!

Елизавета Ивановна заглянула в бумаги и от избытка чувств приложила к глазам платочек:

– Есть Бог на небе!

– Но как же, тетушка? – я растерялась. – Синод же постановил, что я не имею прав на имущество мужа. Откуда тогда?..

Елизавета Ивановна промокнула глаза, улыбнулась загадочно и понизила голос:

– Есть законы писаные, Машенька, а есть неписаные. Я же говорила вчера, что мы с твоей маменькой жалобу подали, вот император и издал Высочайшее повеление о пересмотре дела. Но без помощи свыше ничего бы не вышло.

– Какой помощи?

– Цесаревич слово замолвил перед отцом. И великая княгиня Мария Николаевна тоже не осталась в стороне. Государь, узнав, как Мишель с тобой в Летнем саду обошелся... – она оглянулась на дверь и добавила совсем тихо: – говорят, его величество был весьма недоволен. Вот и направил обер-прокурору требование пересмотреть дело.

– То есть император... приказал?

– Не приказал, – тетушка покачала головой. – Всего лишь намекнул, каким должно быть решение Синода. Ну а там люди сидят неглупые. Поняли, куда ветер дует.

Я не могла поверить своим глазам. Пятнадцать тысяч золотом Мишель должен был вернуть сразу, а еще тридцать – в течение ближайшего года, как возмещение за ту часть приданого, что осталась у него или была «использована по назначению по хозяйственной части».

– Это тебе компенсация за то, что ты привезла в своих сундуках. И постельное белье, и свадебные подарки, а еще в доме его тут, в Петербурге, должен быть твой клавесин, – перечисляла она, загибая пальцы, – и мебель, и даже неплохая библиотека. Хорошо бы эти вещички забрать, вот только...

– Тетушка, – перебила я, нахмурившись, – мне не жалко белья и посуды, но у Мишеля остался мой портрет. Тот, который написал Станислав еще до той злополучной дуэли. Как мне его вернуть? Не хочу, чтобы Мишель развлекался, расстреливая мое изображение!

– Не отдаст, раз ему присудили компенсировать все деньгами, – вздохнула Елизавета Ивановна. – Однако не будем загадывать. Против воли государя он пойти побоится, а если начнет распродавать твои вещи, то мы их выкупим.

– Как Станислав выкупил аквамарин?

– Именно!

Я только головой покачала.

– А если не захочет продавать?

– А куда он денется? Мы тут с твоей маменькой кое-что разузнали. В долгах он весь, имение заложено, крепостных направо и налево десятками продает. Хотел занять у дяди, да говорят, старик был в ярости, денег не дал.

Я задумчиво потерла руки:

– Значит, чтобы выплатить мне компенсацию, ему нужны деньги... Тетушка, вы просто гений! Нужно отправить в дом Мишеля человека порасторопнее да похитрее. Пусть подскажет управляющему, какие вещи из комнат прежней княгини лучше продать. А потом мы все выкупим через третьи руки. Так я и деньги, и вещи верну.

– Думаю, это будет лучшим выходом, Машенька! – обрадовалась моей сообразительности Елизавета Ивановна. – Напиши подробный список того, что тебе нужно, а я попробую все устроить.

Я понимала, что дело это не быстрое, но портрет... портрет хотела вернуть. Остальное написала просто для отвода глаз – туалетный столик, столик для рукоделия, шкатулку для писем и прочее, что удалось вспомнить.

Отдала список тетушке и забыла о нем, потому что не успела чернила на пальцах отмыть, как примчался посыльный от великой княгини с просьбой принять ее на следующий день.

Елизавета Ивановна тут же вспорхнула с кресла и помчалась наводить в доме идеальный порядок. Я же трусливо спряталась в своей спальне, потому что такого бедлама в своей жизни еще не встречала.

Служанки рьяно взялись за уборку: выбивали стулья и диваны, чистили и хлопали шторы и занавески, чистили манкой ковры и натирали воском перила – в общем, за сутки лестница, прихожая и гостиная пережили маленькую бурю, чтобы идеально блестеть к визиту Марии Николаевны.

Для меня снова пригласили **куафера** и приказали надеть самое лучшее «домашнее» платье, уместное для приема гостей в дневные часы.

Великая княгиня была, как всегда, энергична и эмоциональна. Она обняла меня, потом уселась в кресло, приняла из рук тетушки чашку чая и болтала о пустяках примерно полчаса.

Только услышав шум под окнами, я поняла, зачем все это было нужно. Карета великой княгини у нашего подъезда! Завидев ее, все проезжающие аристократы поймут: ремонт закончен, неприятности завершены, можно наносить визиты.

К тому же сегодня у тетушки был «приемный» день.

Шум от приехавших карет сменился шелестом юбок на лестнице, и через несколько минут гостиная наполнилась людьми.

Я словно оказалась внутри исторического фильма! Дамы в длинных закрытых платьях, вычурных шляпках и тонких перчатках, кавалеры в мундирах или сюртуках. Светская болтовня ни о чем, легкий звон фарфора, деликатные поздравления с возвращением в Россию – они все вели себя так, будто я только что появилась. Будто до этого вечера меня здесь просто не было!

Впрочем, я не возражала. Сдержанно улыбалась, помогала тетушке наливать чай, вела приличные разговоры о погоде, природе, отъезде в поместья и хлопотах о должностях. За всем этим я и не заметила, как передо мной очутился Мещерский.

Он стукнул каблуками, приложился к ручкам Марии Николаевны и тетушки и... снова представился:

– Капитан Мещерский.

Тетушка, которая уже знала его как пана Крушинского, вздрогнула и бросила на меня быстрый, вопросительный взгляд. Я чуть заметно кивнула.

Мария Николаевна пристально посмотрела на Станислава. В ее глазах мелькнуло узнавание. Но не человека, которого она видела впервые, а имени, которое было ей знакомо, вероятно, со слов прежней Мари.

– Мещерский? – переспросила она. – Тот самый, что... – она не закончила, перевела взгляд на меня, потом снова на него. – Пан Крушинский, стало быть...

– Был вынужден скрывать свое имя, ваше высочество, – спокойно ответил Станислав. – По обстоятельствам, от меня не зависящим.

Великая княгиня медленно кивнула. В ее взгляде читалось понимание и, кажется, одобрение.

– Рада знакомству, капитан. И что же заставило вас снять маску?

– Больше нет нужды скрываться, ваше высочество, – он понизил голос. – Моя миссия окончена. Со следующей недели я в отставке.

– Полагаю, для столь внезапной отставки есть причина?

– Небольшое наследство, ваше высочество.

Я смотрела на них во все глаза и боялась открыть рот. Мария Николаевна не стала задавать лишних вопросов – лишь величественно кивнула, отпуская Станислава.

Он подошел ко мне. Наши взгляды встретились на миг – и он первым опустил глаза, пряча то, что в них вспыхнуло.

– Мария Ивановна, я рад нашей встрече, – сказал, наклоняясь к моей руке.

Губы коснулись перчатки там, где под тканью бился пульс на запястье. Я на миг перестала дышать.

– Я... тоже рада, – прошептала, боясь, что если скажу это громче, то голос выдаст эмоции.

– Вы решили остановиться у тетушки? – спросил он очень тихо.

– Пока – да, – ответила я, понимая, что в материнский дом пока лучше не возвращаться.

Там часто бывают братья и сестра Ольга с мужем и детьми. Чем дальше я от них – тем приличнее и безопаснее для всех!

– Позвольте мне бывать у вас... в приемные дни?

Я выдержала паузу, чтобы вернуть себе самообладание. И на этот раз мой тон был ровным и любезным ровно настолько, насколько позволяли приличия:

– Разумеется.

Помолчала и добавила тише:

– Моя тетушка хочет с вами познакомиться поближе. Не столь... официально. Вы позволите пригласить вас на чай через три дня?

Он чуть улыбнулся краешком рта:

– Для меня будет честью чаепитие в компании ваших близких.

Затем отпустил мои пальцы – медленно, нехотя. Сказал одними глазами, что ждет нашей встречи, и отошел, растворяясь в толпе гостей.

Я тоже заставила себя отвернуться под градом любопытных взглядов. Протянула руку для поцелуя и улыбнулась следующему гостю.

59.

Кто это был? Кажется, дальний родственник тетушки по мужу.

Я кивнула на его приветствие, позволила чмокнуть воздух над моей рукой и тотчас потеряла его из виду в толпе. Потому что принялась высматривать Станислава.

Гостиная гудела, как растревоженный улей. Слева графиня Шереметева, периодически поднося к глазам лорнет, рассматривала молодых мужчин, стоящих у окна, и одновременно рассказывала княгине Долгоруковой о новой болезни своей болонки. Справа старый граф Шереметьев, багровея и наступая на собеседника, как матадор на быка, доказывал, что паровоз – это «чертово колесо», которое ровно через год сгинет с лица земли. Молодой барон Васильев, щеголяя модным галстуком и наглой усмешкой, ссылался на успехи бельгийских железных дорог.

Между тем внесли самовар, сервиз, молниеносно накрыли буфет. Тетушка сама разлила напиток по чашкам, раздавая их «по чину». Слуги скользили по залу с подносами, заставленными бокалами вина, голоса становились громче, смех – ярче, вот уже открыли ломберный стол – вечер набирал обороты. Но кто бы ко мне ни подходил, с кем бы ни приходилось говорить, краешком глаза я все время осторожно следила, где Мещерский стоит, с кем любезничает.

И очень быстро поняла, что весть об отставке и наследстве уже разнеслась по гостиной со скоростью верхового пожара.

Маменьки наточили коготки и мурлыкающими голосами выспрашивали Станислава о его семье, наследстве и перспективах. Редкие девицы брачного возраста, задержавшиеся на лето в столице, старательно улыбались, потупив глазки, и болтали по-французски – ведь именно французский во все времена считался языком любви.

Руки сами собой сжались в кулаки, но сделать я ничего не могла. Слишком много чужих глаз и ушей. Казалось, все эти люди пришли сюда только ради того, чтобы увидеть, как я сделаю нечто из ряда вон выходящее.

Особенно Мэри.

Великая княгиня беседовала с тетушкой, однако время от времени я чувствовала ее взгляд. Короткий, оценивающий – и неожиданно теплый.

– Мари, ты бледна, – сказала Мария Николаевна, обрывая разговор с Елизаветой Ивановной и поворачиваясь ко мне.

Ее голос прозвучал громче, чем требовали приличия – для всех, кто хотел слышать.

– Всего лишь усталость, ваше высочество, – ответила я, склонив голову.

– Проводи меня в будуар, что-то я притомилась от шума, – она говорила так, будто речь шла о пустяке, но тон не допускал возражений. – Хочу отдохнуть в тишине.

– С удовольствием, ваше высочество.

Она взяла меня под руку. Краем глаза я заметила, как тетушка одобрительно кивнула, и мы с великой княгиней вышли из гостиной.

В будуаре пахло сухоцветами. Мария Николаевна опустилась в кресло у окна, жестом приглашая меня сесть напротив.

– Мари, – начала она без обиняков, – я помню ту историю с дуэлью между Барятинским и Мещерским. И все понимаю.

Она выдержала паузу, давая мне время осознать услышанное.

– Но смею тебе напомнить… Общество не простит, если ты начнешь раздавать авансы, едва получив развод. Смирись. Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике.

Внутри все сжалось. Я уже открыла рот, чтобы возразить, но княгиня смотрела так строго, что возражения застряли в горле.

– Как долго? – спросила я.

– Пока Барятинский не появится в обществе с новой дамой или даже с невестой, – она пожала плечами. – Вот тогда сделаешь скорбное лицо и объявишь, что не можешь жить без мужчины. А пока… наслаждайся тем, что никто не прихлебывает шумно кофе и не ест яйца всмятку на завтрак, когда у тебя мигрень.

Я моргнула.

Она усмехнулась, становясь поразительно похожей на отца.

– Ты думала, я скажу: годы, Мари, годы епитимьи? – в ее голосе зазвучали снисходительные нотки. – Нет, голубушка. Это не монастырь. Это свет. Здесь все решается быстрее. И циничнее.

Я выдохнула. Медленно, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы.

Месяцы. Всего лишь месяцы. Я смогу. Я уже столько смогла.

– Спасибо, что предупредили, ваше высочество, – сказала я, подаваясь вперед и сжимая ее руки. – Я сделаю все, как вы сказали.

Она кивнула, вставая.

– Вернемся. Не будем создавать почву для сплетен.

В гостиной нас встретил ровный, почтительный гул. Великая княгиня громко, на весь зал, сообщила, что устала, и хочет уехать, но должна непременно отметить искусство тетушкиного повара, создавшего к чаю восхитительные десерты. Я шла рядом, улыбалась, кивала, а сама чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых.

Мария Николаевна остановилась у дверей, обернулась ко мне, взяла за подбородок и поцеловала в щеку.

– Береги себя, Мари, – сказала она негромко, но так, что услышали все.

Тон гостиной изменился. Кто-то выдохнул, кто-то зашевелился, зашуршал юбками. Это было публичное одобрение. Знак: пусть барышня Березина уже не княгиня, но уже и не изгой. Не пария. У нее есть защита.

Я стояла у окна, провожая взглядом кареты, увозившие последних гостей. За стеклом серебрился майский вечер, фонари еще не зажгли, и подъезд к тетушкиной усадьбе казался плоским, нарисованным на картоне.

– Ну что, Машенька, – голос тетушки прозвучал у самого уха, – Станислав твой серьезный мужчина, с таким хоть на край, хоть за край. А ты сама как, выдюжишь? Вон сколько юбок вокруг него сегодня вилось.

– Выдюжу, – ответила я, не оборачиваясь.

Я смотрела на улицу, но видела не ее. Я видела Станислава, чей взгляд чувствовала на протяжении всего вечера. А еще видела себя – через полгода или год – свободную и не обязанную никому, кроме себя и человека, которого выбрало мое сердце.

– Тетушка, – сказала, отходя от окна, – а что у нас на ужин? За чаем я не смогла проглотить ни кусочка.

Она рассмеялась – неожиданно звонко, как молодая. И я вдруг поняла, что давно не слышала этого смеха.

– Ботвинья, Машенька, и расстегаи с визигой. Ты же любишь.

– Люблю, – улыбнулась я.

...Месяц пролетел как один долгий, тягучий день.

Я пила утренний чай, глядя, как солнечные блики играют на серебряной ложке. Воспоминания о приемных днях мелькали в голове, как страницы перевернутого альбома. Станислав приходил раз в три дня. Всегда ровно в четыре. Кланялся тетушке, здоровался с гостями, а потом – на минуту, всего на минуту – подходил ко мне. Мы говорили о пустяках. О погоде. О новых книгах. О том, как быстро летит время.

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не решался. А я не решалась спрашивать.

Слишком много глаз. Слишком много сплетен. Великая княгиня предупреждала: «Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике». И я терпела. Не позволяла себе ни взгляда, ни вздоха, ни письма...

Пока однажды за утренним чаем тетушка не сообщила свежие сплетни:

– Да, кстати, Машенька, новость для тебя. Мишель-то наш... обзавелся покровительницей.

Я удивленно подняла бровь.

– Представь себе, взяли его на содержание, – тетушка рассмеялась так молодо и задорно, что я невольно поддержала ее.

– Откуда такие новости? – спросила я, отсмеявшись.

– Я вчера у Апраксиных была, там и узнала. Дама немолодая, говорят, из Опочининых. Дальняя родственница моего покойного мужа по линии его тетки, – она покачала головой. – Весьма состоятельная вдова.

Я сжала руки, вспоминая, как мы пытались выкупить мои вещи у Барятинского. В целом можно сказать – все получилось. Поверенный, мелкий человек, знакомый с управляющим Мишеля, выкупил почти все, что князь распродавал – рукодельный столик, клавесин, шкатулки, украшения...

Только портрет Барятинский не хотел отдавать до последнего. Пришлось просить брата вмешаться, и портрет выкупил цесаревич – для сестры.

Отныне портрет Марии Барятинской висел в галерее Зимнего дворца, как собственность императорской семьи. Я утешала себя тем, что в нем хотя бы не прибавилось дыр от пистолета или кинжала, и свято берегла маленький портрет меня самой, присланный Станиславом.

Тетушка, видимо, тоже припомнила злоключения с выкупом моих вещей, потому что нахмурилась и сказала:

– Какой позор для рода Барятинских! Впрочем, Мишель получил по заслугам. Опочинина – дама весьма строгая, и своих любезных кавалеров держит в рыцарских перчатках! Правда, ходят слухи, что сия дама не только о делах князюшки хлопотет, но и долги его платит, над чем даже пажи в Аничковом посмеиваются!

– Надеюсь, меня это никак не коснется? – встревожилась я.

– Тебя? – тетушка удивилась. – Машенька, ты теперь Березина. А он – чужой человек. Пусть катится в свою новую жизнь. С Богом да за порогом! А ты строй свою и даже не думай про этого подлеца!

Я пригубила чай и тихонько вздохнула.

Если Мишель начал появляться в свете с дамой, значит, и мне уже можно хотя бы посмотреть на Станислава подольше? Или еще нельзя?

60.

Это случилось неделю спустя после новостей о Мишеле.

День был неприятный, какой-то серый и скучный. Мы никого не ждали. Я сидела в гостиной одна, если не считать тетушки, которая дремала в кресле с вышиванием в руках. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке слышался скрип телеги и лай собак.

В дверь постучали.

Вошла Груня. Лицо у нее было такое растерянное, точно она увидела привидение.

– Барышня, там... капитан Мещерский. Просит принять.

Я поставила чашку. Ложка звякнула о блюдце, тетушка открыла глаза.

– В такой день? – спросила она, но я уже поднималась.

– Зови!

Станислав вошел в гостиную прямой, собранный, в новом сюртуке, от которого пахло свежим сукном и немного кельнской водой. Тетушка, успевшая принять вид строгой дуэньи, сидела в кресле у камина, сжимая пяльцы.

Он поклонился ей, потом мне и вновь повернулся к тетушке.

– Елизавета Ивановна, – произнес ровным тоном, в котором, однако, чувствовалось напряжение, – позвольте мне поговорить с Марией Ивановной наедине. Вопрос жизни и смерти!

Тетушка поджала губы, строго глянула на меня, потом на него. Он не отводил взгляда. И она – неожиданно – кивнула.

– Пять минут, капитан. Не больше.

И вышла, прикрыв за собой дверь. Но не до конца – я заметила край ее платья за косяком.

Станислав шагнул ко мне. Взял мои руки в свои. Пальцы подрагивали.

– Я не умею говорить красиво, Мари, – начал он тихо, взволнованно. – Я умею только делать. Поэтому скажу прямо. Я прошу вашей руки. Не сейчас, если вы не готовы. Но хочу, чтобы вы знали – я буду ждать столько, сколько понадобится.

Казалось, воздух в комнате стал плотнее. Или это мне было трудно дышать. Ладони вспотели, в горле образовался комок, который никак не получалось сглотнуть.

Столько месяцев – ожидания, страха, надежды. И вот теперь этот мужчина, не раз смотревший смерти в лицо, дрожит в ожидании моего ответа. Он не боялся лезть под пули, но боится, что я откажу.

Я выдержала паузу. Всего секунду. Но она заставила его побледнеть.

Потом улыбнулась.

– Не нужно ждать, Станислав, – мой голос звучал спокойно и ровно. – Я давно все решила.

Он замер. Я ощутила, как дрогнули его пальцы в моих руках. Потом медленно выдохнул – и улыбнулся. Такой улыбки я не видела на его лице никогда. Ни в Неаполе, ни на корабле, ни в оранжерее.

– Вы согласны?

– Согласна.

Он привлек меня к себе и обнял. Крепко, будто боялся, что я исчезну. Я уткнулась носом в его сюртук, вдыхая запах любимого мужчины. Не нужно было слов. Мы просто замерли, слушая, как колотятся наши сердца – и этого было достаточно.

За дверью кашлянули – тетушка напомнила о себе.

– Нам нужно сообщить маменьке, – сказала я, отстраняясь. И добавила, не удержавшись: – И великой княгине.

Станислав кивнул.

– Я готов.

Разумеется, первой узнала тетушка. К моему удивлению, она не спешила нас благословлять. Села в кресло и опустила взгляд на свои пальцы, которые, чуть подрагивая, поглаживали вышивку.

Я уже начала бояться, что она сейчас подождет губы, покачает головой и скажет что-нибудь вроде «не торопись, Машенька» или «всему свое время». Но она молчала.

– Елизавета Ивановна? – осторожно позвала я.

Она вздохнула. Тяжело, с каким-то надломом, будто сбрасывала с плеч давний груз.

– Я хотела быть уверена, что у вас серьезные намерения, господин Мещерский, – сказала она, наконец поднимая на нас глаза. – Что ж, вы меня убедили.

Я не стала спрашивать, чем именно он ее убедил. Может, своим терпением. Может, взглядом, которым провожал меня всякий раз, прощаясь. А может, тем, что каждый приемный день ровно в четыре, ни минутой раньше, ни минутой позже, он появлялся на пороге, кланялся и говорил: «Добрый вечер, Мария Ивановна».

Тетушка поднялась, подошла ко мне, провела ладонью по моей щеке. Сказала без улыбки, но в голосе ее я услышала то, чего не слышала давно – облегчение:

– Будьте счастливы, дети.

И вышла из гостиной, оставив нас одних.

Глядя ей вслед, я с трудом сдержала слезы. Пусть я давно была взрослой женщиной, но в этот момент ощутила всю важность одобрения, родственного благословения, почувствовала, как внутри разливается тепло, вызванное таким непростым принятием Станислава в круг большой семьи Березиных.

А через день приехала маменька.

Вошла стремительно, как всегда, пахнущая духами и шелком. В дверях задержалась, снимая перчатки, и глянула на меня так, будто видела впервые. Плащ бросила лакею, даже не взглянув на него. Подошла ко мне, взяла за плечи, осмотрела с головы до ног – словно проверяла, не похудела ли, не побледнела ли, не передумала ли.

– Скандал будет, Мари, – сказала она без предисловий. – Ты только что развелась, и тут же снова замуж. Люди будут говорить.

– Знаю, маменька. Люди всегда говорят.

Она помолчала. Села в кресло, выпрямив спину, положила руки на колени – вся поза выражала сдержанное неодобрение.

– Мещерский, – произнесла она строгим тоном. – Ты так и не смогла его позабыть...

Я напряглась, готовая отстаивать свое право быть с тем, кто мне дорог:

– Я люблю его, маменька.

Еще один взгляд – сухой, неодобрительный, и она вдруг произнесла со странным смирением:

– Что ж, значит, это судьба.

Я выдохнула.

– Вы не будете препятствовать?

Маменька усмехнулась – не весело, но и не зло.

– Препятствовать? Мари, ты всегда делала только то, что я от тебя хотела. Даже когда выходила за Барятинского – это был мой выбор, я решала твою судьбу, и вот к чему это все привело. А теперь… – она покачала головой и протянула мне руки. – Ты взрослая женщина, Мари. И сама решаешь, с кем прожить эту жизнь.

Поддаваясь порыву, я шагнула к ней, опустилась на колени и прижала ее ладони к своим щекам.

– Спасибо, – прошептала, боясь, что голос дрогнет и я расплачусь как девочка.

– Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, – она улыбнулась, на этот раз по-матерински тепло. Ее глаза стали подозрительно влажными. – Остальное не важно.

Нагнувшись, она быстро чмокнула меня в лоб и сразу же отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы.

Александр приехал следом за маменькой.

Он не стал говорить высоких слов. Не стал рассыпаться в комплиментах Станиславу или поздравлениях мне. Просто подошел, обнял меня – по-мужски крепко, так что хрустнули ребра – и сказал:

– Мещерский – человек чести. Ему я готов доверить свою сестру.

Я уткнулась в его плечо и вдруг поняла, что плачу. Не от горя – от облегчения. Оттого, что все эти долгие месяцы я боялась, что не впишусь в это общество, не приживусь, так и буду чувствовать себя чужой, лишней. Что семья отвернется от дочери, которая сбежала от мужа и посмела подать на развод. Что придется выбирать между личным счастьем и мнением света.

Но теперь мне было абсолютно все равно, “что станет говорить княгиня Марья Алексевна”. Достаточно того, что близкие и любимые люди со мной, а не против меня.

– Спасибо вам всем, – прошептала я, сглатывая слезы.

– За что? – брат отстранился, глядя на меня с недоумением.

– За то, что не отреклись. За то, что приняли такую, как есть.

Он лишь отмахнулся:

– Мари, какое ты еще дитя! Мы же Березины!

Поцеловав меня в макушку, Александр ушел пить чай с тетушкой и маменькой. Я же, в счастливых слезах, осталась на попечении Груни.

Наверняка это в юном девичьем теле бурлили гормоны. Они давно мне уже жить не давали, примерно с того момента, как пан Крушинский упал на меня и вдавил в пол, защищая от пуль.

Но я, признаться, была совершенно не против.