Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

61.

Дата свадьбы была назначена без проволочек. Венчаться мы решили скромно, в ближайшей к дому тетушки приходской церкви, освященной в честь Симеона и Анны. Уже оттуда, получив документы, мы собирались уехать в небольшое имение Станислава, доставшееся ему по наследству.

Имение было в глубинке, где-то под Вологдой, но меня это совершенно не пугало. К тому же над моей головой дамокловым мечом висело пожелание Бенкендорфа. Да и сама хотела быть подальше от Петербурга, когда начнет сбываться предсказание Ленорман. А то, что оно сбудется, я даже не сомневалась.

Накануне свадьбы меня ждал сюрприз. В Петербург приехала Леонилла с мужем, князем Витгенштейном. Она остановилась у маменьки, и через три дня, не нарушая приличий, прислала записку с уведомлением о визите.

Я встречала их на крыльце. Холодный после ночного дождя ветер трепал полы моего платья, я куталась в шаль, но абсолютно не чувствовала холода. Только немного нервничала, глядя, как карета въезжает во двор.

Леонилла вышла первой. Высокая, прямая, в темно-синем визитном платье, с лицом, которое ничего не выражало... пока сестра не увидела меня.

– Ты, наверное, думала, что я не приеду? – усмехнулась она, останавливаясь в двух шагах. – Думала, что я слишком занята своей репутацией?

Я молчала, потому что именно это я и думала.

Леонилла вдруг шагнула вперед и обняла меня, а потом крепко прижала к себе.

– Ты моя сестра, Мари, – сказала она с некой горячностью, целуя меня в щеку. – Это главное.

Из-за ее плеча я увидела, как из кареты выбирается князь Витгенштейн. Высокий, сухой, с выражением вечной скуки на лице. Он кивнул мне, но подходить не стал. Сделал вид, что любуется лепниной, чтобы дать нам с сестрой посекретничать.

Но это были не все сюрпризы.

Пока мы с Леонилой обнимались, пряча слезы в кружевных платочках, к особняку подъехала еще одна карета. Я замерла, не знаю, друг там или враг. Но в этот момент подоспевший лакей открыл дверцу, и наружу показалась... графиня Шиловская!

– Анна Гавриловна!

Выпутавшись из объятий сестры, я нетерпеливо бросилась к ней. И замерла на полдороги, осознавая, как она постарела.

Графиня двигалась медленно и почти всем весом опиралась на руку лакея. В ее волосах прибавилось седины, морщин стало больше, и они стали глубже. Но осанка была по-прежнему безупречной, а взгляд – проницательным.

Шиловская не стала дожидаться, пока я отомру. Шагнула ко мне сама, отпуская лакея, взяла мое лицо в ладони и расцеловала в обе щеки.

– Я знала, что вы справитесь, милая, – улыбнулась она, глядя на мой потрясенный вид. – Я в вас не сомневалась.

Тон у нее тоже был прежним – твердым, уверенным.

У меня от эмоций перехватило дыхание. Чувствуя, как на глазах выступают слезы, я могла лишь молча кивать и сжимать ее пальцы.

В тот же день приехал Станислав. Вошел неслышно, как всегда. В напряженной тишине поклонился тетушке и графине, сидевшим отдельно, поздоровался с князем Витгенштейном (тот кивнул сухо, но без неприязни, и пожал ему руку), и только потом подошел к нам с сестрой.

Леонилла рассматривала его долго. Придирчиво. С головы до ног, как лошадь на ярмарке. Обошла вокруг, будто на смотре, наконец с важным видом кивнула:

– Что ж, Мари, этот лучше предыдущего. Намного.

Станислав не смутился. Терпеливо выдержал смотр и усмехнулся уголком рта:

– Благодарю, княгиня.

Гостиную наполнил одобрительный гул – атмосфера была разряжена.

А к ужину подтянулись и все остальные: маменька с Александром, сестра Ольга с мужем, братья Владимир, Анатолий и Виктор.

Те, кого я знала только по воспоминаниям Мари, да по портретам в картинной галерее, сейчас собрались вокруг меня. Не призраки из прошлого, не скупые строчки в исторических статьях. А живые люди с огнем в глазах. Умеющие смеяться, любить, ненавидеть, переживать – так же, как и все на земле.

Я смотрела на этих людей и думала: Мари была бы счастлива узнать, что родные радуются за нее. Она боялась их осуждения, но забыла, что семья, пусть не без ссор и споров, все же – семья. Здесь, за этим столом, не было чужих и не было тех, кто не желал бы ей счастья.

Так что вечер перед свадьбой выдался очень насыщенным. Уезжали гости далеко за полночь, последней удалилась маменька, прихватив с собой тетушку.

Я догадывалась, что они будут стоять у крыльца еще очень долго, обсуждая что-то свое, женское, чтобы дать нам со Станиславом побыть вдвоем.

Мой любимый стоял у окна, глядя на улицу. Я видела его отражение в темном стекле – спокойное, сосредоточенное и в то же время немного потерянное. Словно он сам не верил, что все это происходит на самом деле. Что уже завтра мы будем принадлежать друг другу по всем законам – и Божьим, и человеческим.

А я пыталась собраться с духом. Пыталась переступить через страх и сомнения, засевшие в горле колючим комком.

Давай, Мари, скажи ему правду. Сейчас, а не после свадьбы. Ведь так будет честно, нельзя начинать жизнь со лжи. Он должен знать, а я... должна облегчить свою душу.

Станислав обернулся и увидел, что я тереблю край своей шали.

– Волнуетесь, Мари? – спросил он негромко. – Не стоит. Я обо всем договорился, и клянусь, не позволю никому вас обидеть.

Он думает, что меня беспокоят сплетни о нашем браке, которые уже несутся по улицам со скоростью бешеной лошади? Какая нелепица...

– Да, – призналась я, еще крепче сжимая бахрому. – Но не из-за свадьбы. А из-за того, что вы ничего обо мне не знаете.

– Я знаю все, что мне нужно, чтобы жениться на вас, – он улыбнулся, уверенно и спокойно.

Я покачала головой:

– Есть еще кое-что... что вы должны знать.

Много раз я обдумывала свое признание, подбирала слова, заучивала речь наизусть. Но никогда не думала, насколько трудно будет сказать первое слово. Насколько трудно признаться в том, что я – самозванка и все это время играла роль той, кем не являюсь.

– Мари...

– Нет, не перебивайте, а то я никогда не решусь!

Я сделала глубокий вдох – такой глубокий, что закружилась голова.

Он терпеливо ждал. И я, глядя ему в глаза, тихо заговорила:

– Я не сумасшедшая. Но и не та Мари, какую вы знали прежде. Я помню все ее чувства. Помню, как Мари любила вас. Как боялась. Как страдала. Но мыслю иначе. Потому что моя душа пришла из такого далекого будущего, что вы себе и представить не можете...

Я оборвала себя, чувствуя, что еще хоть звук – и я разрыдаюсь.

Станислав тоже молчал. Он не двигался, просто изучал меня взглядом. Пауза затягивалась, тишина становилась плотнее. Я смотрела ему в глаза, а внутри все сжималось.

Что он сделает? Поверит ли мне? Отменит свадьбу? Назовет обманщицей?

Я боялась увидеть в его глазах страх, отвращение, недоверие или ужас. Боялась, что он предаст меня так же, как предавали все, кто был до него. И я уже почти приготовилась к этому, как вдруг...

Он молча шагнул ко мне. Опустился на одно колено у кресла и взял мои руки в свои.

– Вы – моя жизнь, – сказал с такой незыблемой твердостью, что я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Какая разница, откуда пришла душа, если она вернулась домой?

Слезы все-таки потекли. Я чувствовала, как они бегут по щекам, но не стала их вытирать.

– То есть... – прошептала, не в силах поверить в услышанное, ища в глазах Станислава хоть каплю сомнения, – то есть... вы согласны на мне жениться?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

– Я был согласен жениться на вас еще в тот день, когда вы вытащили меня из сточной канавы в Афинах. Так что мне все равно, пришли вы из прошлого или из будущего, та вы Мари или другая. Все, что мне важно, это то, что я вас люблю.

Забыв про светские правила, про то, что нас могут увидеть в окно, что в гостиную в любой момент может кто-то войти... Станислав привлек меня к себе и – поцеловал. Медленно, нежно. В губы. Впервые позволяя себе то, о чем мы оба мечтали долгие месяцы.

Я отвечала ему с легкой горечью. Ведь он так меня и не понял.

Станислав принял мои слова за метафору, за поэтическое объяснение перемен, произошедших со мной. Но для него, человека своего времени, это было достаточным.

А я слишком его любила, чтобы сказать: «Ваша Мари умерла в Неаполе, думая, что вы тоже мертвы. Ее брак с Барятинским был наказанием, которое она сама на себя возложила и сама же стала своим палачом…»

Он никогда не узнает этого. Не от меня. Но я буду жить за нее и любить – за нас обоих.

62.

День свадьбы выдался ярким, солнечным.

Мы с тетушкой, маменькой и братом Александром приехали в церковь сразу после ранней литургии. Народу почти не было – лишь несколько торговцев заглянули помолиться перед началом рабочего дня, да ветхие старушки, перебирая четки, сидели на лавках вдоль стен.

С полуночи нам не полагалось ничего есть, так что меня потряхивало от голода и волнения, я сжимала руки в тонких лайковых перчатках, кутала плечи в меховую накидку и почему-то страшно боялась наступить на подол удивительного платья цвета подпыленной розы.

Станислав ждал у аналоя.

Мундир – парадный, как положено, во всем блеске эполет и золотых шнуров. Орден на шее, еще один – на оружии, еще один – в петлице.

Я совсем не разбиралась в наградах, но вспомнила, что вот этот алый крестик на темляке офицеры между собой называли «клюква» и очень им гордились, потому что его давали только за участие в боевых столкновениях. Значит, мой будущий муж побывал в бою? Впрочем, если вспомнить Неаполь и то, с каким выражением лица Мещерский рубил разбойников...

Отбросив посторонние мысли, я шагнула к нему. Он протянул мне руку. Мы встали рядом на предусмотрительно постеленное на пол украшенное кружевами полотенце, и ввысь понеслась молитва...

Я слушала пение хора, держала свечу дрожащей рукой, а в голове калейдоскопом мелькали мои собственные воспоминания о знакомстве с этим мужчиной. Его первое появление в Неаполе... Память Мари... Дорога, разбойники, корабль... Всегда решительный, смелый, чуткий... Разный, но всегда такой, каким он был мне нужен.

Священник задал вопрос, я сморгнула с ресниц соленые капли, повернулась к Станиславу и всем сердцем ответила:

– Да, честный отче!

И сразу будто светлее стало перед глазами.

Церемония была долгой, волнительной. Нас трижды обвели вокруг аналоя, благословили на брак и позволили поцеловаться. К этому времени я уже едва держалась на ногах и потому с готовностью качнулась к супругу, в его сильные и теплые объятия. Он склонился к моим губам.

Это был особенный поцелуй, с тихой, сдержанной страстью, за которой ощущался трепет влюбленного мужчины. Поцелуй человека, с которым мне будет лучше, чем без него.

Я позволила себе насладиться им несколько долгих мгновений, пока не закружилась голова от недостатка воздуха, и лишь тогда с сожалением отстранилась. Обернулась к родным.

Они все собрались сегодня, чтобы порадоваться за меня.

Мария Николаевна с герцогом Максимиллианом и половиной собственного Двора. Сестры с мужьями, братья с женами, матушка, тетушка, графиня Шиловская и еще какие-то смутно знакомые люди из числа дальних родственников.

Увы, как бы нам ни хотелось уединиться, но уехать прямо от церковной ограды мы не могли. Сначала следовало принять поздравления и подарки, раздать милостыню и угостить желающих обедом.

Монетки я раздала быстро, как и целую корзину горячих еще пирогов. Потом поехали к тетушке – там нас уже ждал накрытый стол, тосты и спешно запертые сундуки.

Пока лакеи разносили бокалы, именитые гости начали вручать подарки.

Мария Николаевна подарила мне музыкальную шкатулку, а Станиславу – дорожный набор из красного стекла: графинчик, стаканчики, поднос – и все это в красивом сундучке, выложенном серым бархатом.

Братец Александр передал поздравление и подарок от Цесаревича. Я помнила, что царские подарки всегда следовали табели о рангах, так что не ждала ничего особенного – может, галстучную булавку с жемчужиной или набор шпилек, но его высочество сумел удивить.

Станислав получил орден – кажется, святого Владимира. Я от волнения не расслышала.

А мне вручили бриллиантовую брошь с портретом ее высочества! Высший знак отличия для любой придворной дамы! Выше только орден святой Екатерины, но его вручали так редко, что его обладательниц можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Это было большим знаком доверия от Александра Николаевича и его молодой жены. И намеком для окружающих – мы уезжаем, но мы не в опале. Я не забыла от души поблагодарить, и прочие подарки прошли для меня фоном...

Кроме подарка, переданного через Леонииллу.

Сестрица вручила мне кашмирскую шаль, тонкую, теплую и невероятно дорогую. А потом подала еще один, довольно объемный сверток с прикрепленным к нему письмом:

– Это особый подарок, – сказала она негромко, – от короля Оттона...

Я поперхнулась и не стала разворачивать подарок при всех. А вот письмо пришлось открыть и прочитать.

«Прекрасной полячке, чей побег я до сих пор вспоминаю с сожалением. Передайте пану Крушинскому, что если он будет плохо следить за женой, найдутся турки, которые умыкнут ее для моего гарема. Шучу, разумеется. Будьте счастливы. Оттон».

Подарок греческого короля я открыла только в своей комнате. Под слоем пропитанного воском холста обнаружилось женское платье, стилизованное под турецкий женский костюм – шаровары, лиф с длинными полупрозрачными рукавами, укороченная тафтяная юбка, роскошный тюрбан с невесомой вуалью и газовое покрывало, окутывающее фигуру с головы до ног. Отличный карнавальный костюм!

Ему вторил мужской – такой же роскошный и такой же стилизованный. Показывать это все Станиславу я не решилась – велела Груне спрятать все в сундук, вместе с письмом. Достану позже, уже в Вологде. Посмеемся вместе... Или не достану. Вдруг Станислав ревнив?

Наконец подарки были упакованы, сундуки заперты и вынесены. Гости, утомленные торжеством, разъезжались по домам. Маменька прижала меня к себе на прощание, смахнула непрошеную слезу и шепнула в самое ухо:

– Пиши. Ради Бога, пиши.

Я кивнула, обнимая ее в ответ.

Тетушка перекрестила нас со Станиславом. Широко, размашисто, будто мы уезжали в дикие джунгли или в ледяные объятия аборигенов Севера, а не в тихую Вологду. Ее пальцы дрожали, глаза подозрительно блестели, но голос был твердым:

– Храни вас Господь.

По очереди мы попрощались со всеми, кто остался, чтобы нас проводить.

Последней была графиня Шиловская. Она сжала мою руку, глядя с нежностью, как на родную дочь. И тихо пожелала:

– Счастливого пути, милая.

Рука об руку со Станиславом мы спустились с крыльца. Нас уже ждал дорожный экипаж с огромным багажным отсеком.

Супруг помог мне забраться на обитое бархатом сиденье, сел рядом. Кучер щелкнул вожжами, и очередная страница моей жизни закончилась. Лист перевернулся, карета дернулась и покатилась по мокрой мостовой...

Следом потянулся кортеж с моим приданым, с подарками на свадьбу и теми вещами, которые я выкупила у Мишеля, с Груней и камердинером Станислава.

Сразу за воротами тетушкиного дома я заметила знакомый силуэт. Там, ничуть не скрываясь, прохаживалась... Дуняша. За ее спиной темнел экипаж без опознавательных знаков, похожий на тот, в котором меня возили на допросы.

В груди на секунду похолодело. Я вздрогнула, но Станислав положил свою теплую руку поверх моей, переплел наши пальцы, и меня отпустило. Я поняла, зачем она здесь.

Наблюдатель. Тот, кто подтвердит Александру Христофоровичу наш немедленный отъезд!

Увидев в окне кареты мое лицо, Дуняша коротко кивнула. Затем развернулась и молча села в свой экипаж.

Несколько минут спустя ее карета обогнала нас и унеслась, дребезжа подвесками, в сторону Петропавловской крепости.

Я облегченно выдохнула и откинулась на спинку сиденья.

Поскольку было уже темно, из города мы выезжали осторожно. Кучер правил по тихим улочкам, не желая трястись на брусчатке. Я даже уснула, убаюканная мягким покачиванием, пока не почувствовала остановку.

Это была застава. Здесь пришлось задержаться и встать в длинную очередь, дожидаясь, пока такие же нетитулованные дворяне, как мы, и купцы предъявят подорожные у полосатого шлагбаума.

Станислав поцеловал мою руку и отправился предъявлять документы. Я уже была вписана в его паспорт как жена, наследная дворянка Мещерская, урожденная княжна Березина.

Его не было так долго, что я от скуки стала разглядывать пеструю вереницу повозок, телег и карет.

Неожиданно рядом остановился обшарпанный экипаж. Я поначалу подумала, что это курьерская пролетка, но нет – на дверце, заляпанной грязью, красовался знакомый герб. Затем дрогнула занавеска, и за ней показался... Мишель!

Утомленный, поникший, слегка одутловатый, он был совсем не похож на того сияющего аристократа, который шепотом угрожал мне в Летнем саду.

Я смотрела на него и не могла поверить глазам. Как же он изменился с последней нашей встречи! Куда делся прежний красавец-князь и баловень судьбы? Сейчас передо мной был измученный и больной человек, небритый, с мешками под глазами, в помятом сюртуке.

Наши взгляды встретились, и Мишель вздрогнул.

Наверное, он ждал от меня каких-то эмоций – крика, обморока, обвинений. Но я лишь равнодушно кивнула, приветствуя его как малознакомого человека, и, не задерживаясь, перевела взгляд на Станислава, чью фигуру заметила между карет.

Задерживать занавеску не стала. Нечто мстительное во мне, сугубо женское, хотело, чтобы бывший супруг видел мой точеный профиль, оценил свежий вид и счастливую улыбку новобрачной.

И была за это вознаграждена.

Даже не глядя, почувствовала, что мое спокойное пренебрежение задело его сильнее, чем новый брак. Не выдержав, он отпрянул в глубину кареты и замер там, подглядывая из темноты.

Стукнула дверца – вернулся Станислав. Сел рядом, взял мои руки, согрел их дыханием.

– Не замерзли, госпожа Мещерская? Я сунул сержанту полтинник, сейчас нас пропустят.

– Мне тепло, когда вы рядом, мой муж, – ответила я.

Он выдохнул – так тихо, что я почти не услышала – и отпустил мои пальцы. Но только чтобы обнять меня за плечи и притянуть к себе.

Я положила голову ему на плечо и прикрыла глаза.

В груди что-то екнуло, разлилось долгим, мягким, благодарным теплом от сердца до самых кончиков пальцев и… бесследно исчезло.

Как выдох после долгого вдоха.

«Теперь ты отомщена, – пришло понимание. – Теперь обрела покой…»

Из-под моих сомкнутых век показались тихие слезы.

Карета мягко покачивалась, унося нас в ночь все дальше от Петербурга, от прошлой жизни и несчастной Мари.

А впереди ждал новый день. Первый день в браке с любимым мужчиной, и я готова была его встретить.

Эпилог

Великая княжна Александра стала женой Фридриха Гессен-Кассельского в январе 1844 года. Она выходила замуж по любви, и родители были безмерно счастливы за свою дочь. Но уже через несколько месяцев после свадьбы врачи подтвердили страшный диагноз – туберкулез.

Адини скончалась в конце июля, вместе с сыном, который родился на три месяца раньше срока...

Судьба в очередной раз доказала, что прошлое нельзя изменить.

К этому времени мы со Станиславом уже обустроили свое маленькое имение. Отремонтировали господский дом, выкопали пруд для уток, развели яблоневый сад, открыли школу для крестьянских детей.

Школа оказалась делом непростым – дети крестьян лет с пяти уже помогали родителям в нелегком ежедневном труде. Но я уговорила жителей ближайшей деревни отпускать ко мне мальчишек и девчонок с Покрова до Благовещенья, когда полевые работы заканчивались. Приманивала возможностью перейти из крестьян в дворовые, а то и в ремесленники, если от учения толк будет.

Крестьяне чесали в затылках, сомневались, но в итоге поддались на «барынину блажь» и препятствий мне не чинили.

Муж мой занимался хозяйством, ежедневно объезжая поля, луга, леса и речные угодья, а зимой писал не то мемуары, не то рекомендательные записки.

Я вела дом. Зимой занималась с детьми в школе, надеясь исподволь воспитать толковых мастеровых или, может, будущих инженеров. А летом шила крохотные белые рубашечки и чепчики, с некоторым опасением перед местной медициной готовясь стать матерью.

Вся наша почта проверялась Третьим отделением – об этом мне сообщил муж еще тогда, когда мы ехали в наше поместье. Меня это не огорчило. Я понимала, что просто так из-под надзора нас не выпустят. Но заниматься хозяйством, играть на клавесине и любить Станислава мне эти мелочи не мешали.

Маменька и тетушка иногда нас навещали, они и привезли печальную новость о смерти Адии. Я вздрогнула, всплакнула о судьбе молодой, прекрасной женщины, но тут же вспомнила Бенкендорфа и долгое заключение в крепости.

У меня кровь отхлынула от лица.

Показалось, что тень всесильного генерала дотянулась и до наших зеленых лужаек. Счастье, что мой внимательный муж тут же подошел ко мне, велел подать мятного чаю, потом взял за руку и не отпускал, пока румянец не вернулся на мои щеки.

Через месяц до нас добрался посыльный из Петербурга. Он привез официальное письмо от Марии Николаевны. Она писала, что очень хотела увидеться со мной, но Зимний дворец и царская семья в глубокой скорби. Поэтому все празднества отменены, а рождественская елка в этом году будет только «для своих».

Признаться, я встретила эти слова с облегчением, потому что еще не была готова к возвращению в Петербург. Однако с того момента между нами завязалась оживленная переписка.

В одном из писем великой княгини мелькнуло знакомое имя – баронесса фон Шталлер. Я насторожилась и внимательно прочла посвященный ей абзац.

Оказывается, баронесса приехала в Петербург навестить знаменитого дядю в обществе… нового мужа – престарелого и очень чопорного князя Ливена, который выглядел дедушкой рядом с молодой и темпераментной супругой.

Мэри писала, что Ливен назначен посланником в Париж и брак обусловлен политикой, но общество все равно сочувствует Елене, ведь ее муж известен как циник, сухарь и страшный ревнивец.

Я только усмехнулась. Вот и племяннице Бенкендорфа пришло время платить по счетам…

Вскоре родился наш сын, и мы назвали его Владимиром в честь отца Станислава. А полгода спустя получили высочайшее разрешение навестить родных и столицу. Но не стали задерживаться там надолго.

Наше счастье ждало нас в тихих вологодских лесах. И оно мне было дороже всего, что я оставила в той, другой жизни.

Конец!