Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

48.

Попросившись с цесаревичем, мы медленно двинулись по центральной аллее. Мишель уже скрылся за деревьями, уводя с собой Анну. Я даже не обратила внимания, когда это случилось.

– Мари, – маменька сжала мою руку, – ты молодец. Держалась достойно.

– Спасибо, матушка, – ответила я. – Это вы научили.

Тётушка шла с другой стороны, поглядывая по сторонам.

– Негодяй, – прошептала она, поминая Барятинского. – Надеюсь, цесаревич не оставит это без внимания.

Когда мы свернули на боковую дорожку, скрытую кустами сирени, нас неожиданно догнал Александр. Он поцеловал руку маменьке, потом тётушке.

– Цесаревич позволил мне ненадолго отлучиться, – сказал брат с улыбкой. – У нас есть пара минут.

– Как ты, Саша? – спросила княгиня Березина, оглядывая его с материнской заботой.

– Всё хорошо, матушка. Служба идёт, наследник доволен. – Он перевёл взгляд на меня. – А вот ты, Мари, выглядишь усталой.

– Трудный день, – ответила я.

Он шагнул ко мне, обнял – крепко, по-родственному, не обращая внимания на Дуняшу, которая навострила уши. Пальцы брата скользнули в мою ладонь и что-то вложили в неё.

Маленький, плотно сложенный листок.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Записка. От Станислава.

Не глядя, сжала её в кулаке и опустила руку, пряча в складках юбки.

– Держись, сестра, – шепнул Александр мне в ухо. – Я слышал, твоё дело могут передать в Синод уже в следующем месяце. Цесаревич недоволен Барятинским. Он обещал посодействовать.

Я только кивнула, не в силах издать ни звука.

– Береги себя, – добавил он, отстраняясь.

Снова поклонился маменьке и тётушке, попрощался и быстро растворился в толпе гуляющих.

Я молча глянула ему вслед. Ладонь кольнул уголок шершавой бумаги, сердце выстукивало кан-кан.

Не здесь. Не сейчас. Потом прочитаю, когда останусь одна.

– Мари, – позвала маменька, – нам пора.

Поправив вуаль, я двинулась к выходу. Дуняша шла следом, не сводя с меня глаз. Я чувствовала её взгляд спиной, но не оборачивалась.

– Что-то ты бледненькая совсем, – заметила тётушка.

– Устала, – ответила я. – Слишком много впечатлений для одного дня. Хочется уже домой.

– Потерпи немного, – проворчала маменька. – Сначала надо заехать к модистке. Оно, конечно, не пристало княгиням самим разъезжать по лавкам, но доверить слуге такую сумму я не рискну.

В салоне нас встретили как дорогих гостей. Мадам Сихлер рассыпалась в любезностях, принимая кошелёк. Маменька, конечно, не удержалась и ввернула пару фраз о том, что князя Барятинского упрекнули в печальном виде его супруги. А потом намекнула, что сроки поджимают. Мол, ждем на днях приглашения от августейших особ, а достойного платья для выхода нет.

– Помилуйте, княгиня, – заверила мадам, пряча деньги в ящик стола. – Всё будет готово в кратчайшие сроки. Я своё слово держу.

В экипаж я вернулась с огромным облегчением, радуясь, что маменька не предложила купить или примерить что-то ещё. Села в угол, прикрыла глаза. Записка так и жгла мне ладонь.

Тётушка что-то тихо говорила о бульоне и свежей сорочке, маменька отвечала ей тем же. Я не слушала. Только считала минуты до того момента, когда останусь одна.

Но и дома мне не дали уединиться: встревоженная моим бледным видом, тетушка развела суету. Приказала подать воду с уксусом, полотенца, свежее бельё. Груня хлопотала вокруг, Дуняша стояла у двери, сложив руки на животе.

– Сначала освежим кожу, – перечисляла Елизавета Ивановна. – Потом приляжешь, выпьешь бульону с перепелиным яйцом и гренками. Я сейчас распоряжусь на кухне, Мари!

Мне оставалось лишь молча кивать и молиться, чтобы всё быстрее закончилось.

Обе княгини мне нравились, и вызывало симпатию то, как они любят Мари. Но их любовь была... утомительной. Может, потому что я сама не привыкла к такой заботе и воспринимала ее как навязчивость, а может, потому что внутри всё дрожало от желания побыстрее увидеть, что в той записке.

Наконец, уложив меня в постель, обе дамы ушли. Но ещё оставались Дуняша и Груня. Они возились за ширмой, убирая после умывания.

– Груня, – сказала я, – идите пока, пообедайте. Я позову.

Дуняша стрельнула в меня острым взглядом, но спорить не стала. Мы-то, благородные дамы, в Летнем саду успели выпить чаю с пирожными, а горничные так и ходили голодными.

Оставшись одна, я ещё с минуту прислушивалась, не прозвучат ли чужие шаги за дверью, не раздастся ли шорох платья. Затем, стараясь не издавать лишних звуков, вынула записку, которую успела спрятать за пазуху, и развернула дрожащими пальцами.

«Мари! Смиренно жду встречи с вами на вечере у герцогини Лейхтенбергской. М.»

Всего одно предложение. Но я перечитала три раза, подмечая спрятанное между строк: Станислав писал о вечере так, словно меня туда уже пригласили. Значит, приглашение от Великой княгини – дело решённое, и он об этом знает. И так же знает, что отказаться дочери императора я не смогу.

Прижав бумагу к губам, я задохнулась от накатившего щемящего чувства.

Смысл у записки мог быть только один: Станислав давал понять, что тоже там будет. Что он тоже скучает и мечтает о встрече.

От осознания этого мне стало тепло. Захотелось смеяться и плакать одновременно. Вскочить, закружиться по комнате, целуя шершавый лист.

Но я понимала – нельзя.

Вздохнув, изорвала записку в мелкие клочья и бросила в печь-голландку. Её ещё протапливали по вечерам, потому что майские ночи были прохладными.

Едва я успела закрыть чугунную дверцу, как вернулись Дуняша и Груня. Первая тут же обыскала взглядом комнату и даже к окну подошла, проверить, не пыталась ли я выбраться из него – другой причины я не придумала. А Груня, увидев меня на ногах, всплеснула руками:

– Княгинюшка! Зачем же вы встали, ложитесь немедля. Маменька ваша велела, чтобы вы спали, а то цвет лица испортится.

Я чуть не рассмеялась, но смиренно вернулась в постель, выпила принесённый Груней бульон и... действительно вскоре уснула.

Во сне мне привиделся Станислав. Мы кружились с ним в вальсе.

Бальный зал был огромным, с высокими зеркалами в золочёных рамах и хрустальными люстрами, которые бросали на паркет разноцветные блики. Я сразу его узнала: Георгиевский зал Зимнего дворца. Тот самый, где когда-то давно, в другой жизни, я проводила экскурсии. Только сейчас, в моём сне, там горели все люстры, и не было ограждений для туристов.

Я была в тёмно-синем бархатном платье. Волосы уложены в высокую причёску, на шее – нитка жемчуга. Станислав – в парадном мундире, при орденах. Он вёл меня уверенно, но мягко, без нарочитой выучки, свойственной офицерам.

Вокруг кружились другие пары. Шуршали юбки, щёлкали каблуки, сквозь музыку слышался говор.

Но я не видела никого, кроме него. А он смотрел так, будто я была единственной женщиной в этом зале.

Мы не могли оторвать взгляд друг от друга. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Моя рука лежала на его плече, его ладонь – на моей талии.

Он чуть подался ко мне, и я, теряя голову, подставила губы.

Мне до боли, до ломоты в сердце захотелось, чтобы он меня поцеловал.

Но в миг, когда наши губы соприкоснулись, музыка оборвалась. Так резко, будто лопнули струны.

nonce:b159777c-7a64-49e4-8fba-e6be2c7b2261

Я замерла, не понимая, что происходит. Станислав отстранился, его лицо поплыло, подёрнулось дымкой. И я вдруг с ужасом поняла, что это не Станислав.

Передо мной стоял Барятинский с перекошенным от злости лицом.

Охнув, я тут же проснулась.

В комнате царил полумрак из-за задёрнутых штор.

Сердце колотилось так сильно, что я испугалась, как бы оно не выскочило наружу. Вся рубашка была мокрой от пота.

Я села, прижимая руки к груди, и различила тихие голоса, поднимавшиеся по дымоходу из гостиной.

– ...спит ещё? – спрашивала маменька, наверное, Груню.

– Пусть спит, – вместо служанки ответила тётушка. – Ей нужно набраться сил.

– Думаешь, она справится?

– Должна. Другого выхода нет.

Я не вникала в смысл разговора. Подождала, пока дыхание чуть успокоится, и вновь легла на подушку.

Зажмурившись, надавила пальцами на веки до цветных кругов. Но так и не избавилась от гадкого чувства.

Мишель не простит мне пассаж в Летнем саду.

49.

Зная характер Барятинского, я не сомневалась: он будет мстить. Как? Да хотя бы писать в Синод, чтобы мне отказали в разводе. Сочинит слезоточивую историю о безответной любви к бессовестной жене и попросит митрополита вернуть оную в руки страдающего супруга.

Дверь тихо скрипнула.

– Княгинюшка, – в спальню заглянула Груня и замерла на пороге, пытаясь разглядеть, проснулась я или нет, – платья привезли. И тетушка ваша велела передать, что от великой княгини пришло приглашение.

Я зевнула, протирая глаза. Груня вошла, раздвинула шторы, и комнату залил яркий солнечный свет.

Вот и все, начался новый день. Надо вставать.

Маменька и тетушка ждали в гостиной вместе с разложенными на диванах нарядами. Когда я спустилась, они рассматривали жемчужно-серое домашнее платье с нежно-розовыми оборками, бегущими от шеи к подолу и по рукавам. Рядом лежало темно-серое прогулочное, строгое, с простым круглым кринолином и жакетом с алыми обшлагами. И еще одно – вечернее – из темно-синего бархата, с отделкой из тонких золотых кружев.

– Примерь, – велела маменька.

Все три подошли мне идеально.

– Мадам Сихлер схитрила, – заметила тетушка, оглядывая меня со всех сторон.

– Сшила все заранее и ждала оплаты.

– Или рассчитывала сбыть готовое платье другой заказчице с моими размерами, – усмехнулась я, поворачиваясь перед зеркалом. – Но мне все равно. Главное – есть в чем выйти в свет.

– Вот именно, – маменька подала мне лист дорогой бумаги. – Мария Николаевна ждет тебя послезавтра. Приглашение на двоих, так что я поеду с тобой.

Последнюю фразу маменька произнесла таким безапелляционным тоном, что мне оставалось только пожать плечами: со мной, так со мной.

Я пробежала взглядом по строчкам.

– Не переживай, – добавила тетушка. – Барятинского там не будет, срочно отправлен по делам службы в какой-то дальний уезд.

Я не сдержала улыбки. Похоже, цесаревич все-таки на моей стороне. А Мишелю полезно поболтать по раскисшим дорогам! Пусть хлебнет того же, чего накушалась я.

– А кто еще приглашен? – спросила, откладывая письмо.

– Строгановы, Воронцовы, Шуйские, Шереметевы, – перечислила тетушка. – Великая княгиня собирает у себя тех, кто любит музыку и умеет вести беседу. Она нисколько не переменилась после замужества. Напротив, стала еще больше похожа на отца.

У меня ёкнуло сердце.

Я ведь никого из этих людей не знаю, а смутные воспоминания самой Мари – слабая подмога. Как бы не ударить в грязь лицом.

Но в доме австрийского посланника со мной была графиня Шиловская, а здесь будет мать, чему я очень рада.

– Маменька, я мало кого помню из петербургского общества. Боюсь запутаться в именах.

– Не переживай, я буду подсказывать, – она улыбнулась. – И потом, это же музыкальный вечер, там будут больше петь и танцевать, чем говорить.

– Да, Мари, – вставила тетушка, – почему бы тебе не припомнить какую-нибудь сонату? Раньше ты очень любила играть, я удивлена, что за все эти дни ты ни разу не подошла к инструменту.

Мой взгляд невольно упал на клавесин, стоящий в центре гостиной. Кажется, Мари любила сидеть за ним, когда приезжала погостить к тетушке в летние месяцы. Но это было давно, еще до того, как она стала фрейлиной.

– Простите, тетушка, – сказала я в свое оправдание, – но душа сейчас не лежит к музыке. Может, потом...

– Так! – маменька хлопнула в ладоши, привлекая наше внимание. – Мари, оставь свою меланхолию, у нас осталось всего два дня. Нам срочно нужен куафер, и бальные туфельки, и перчатки!

Разговор тут же перешел к обсуждению обуви: тонкие башмачки из шелка на мягкой лайковой подошве выдерживали два-три танца, не более, а потом в подошве появлялась дырка. Хорошо, если внимательная дама тут же удалится в уборную, чтобы заменить туфельку. Потому что замена шелковых чулок обходилась куда дороже.

И перчатки... на балах все в перчатках. Офицерам разрешаются замшевые, остальным – шелковые. Две-три пары с собой, на случай маленьких конфузов. Особые сложности – фуршеты и пуншевые чаши.

Я слушала, запоминала и даже поддакивала в нужных местах, радуясь, что скоро увижусь со Станиславом.

– Дуняша знает одного куафера, – тетушка бросила быстрый взгляд в угол, где стояла моя «служанка» с чересчур холеными руками. – Суетный, шумный, но мастер своего дела. Волосы не сожжет.

– Вот и пошли ему записочку, – распорядилась маменька. – И в лавку Рузанова с Груней сходите. Это в Гостином дворе. Возьмите лучшей пудры, духов посвежее, помаду, кольд-крем и все, что необходимо для бала. Счет пусть пришлют мне.

Дуняша кивнула, не поднимая глаз, и вышла из комнаты.

А мне захотелось немедля обнять эту чудесную женщину, которая одной небрежной фразой избавила свою дочь от надзора на несколько часов.

– Жаль, Фридерика умерла, – вздохнула тетушка, вспоминая камеристку Мари, погибшую в Неаполе под колесами телеги. – Француженки умеют подать хозяйку как картинку. Твоя Груня простовата, справится ли?

Я призадумалась. С одной стороны, Груню учили и до этого дня у меня к ней вопросов не было. А с другой, в высшее общество мы с ней не выезжали.

– Вы правы, тетушка, – в конце концов я кивнула. – Не буду против, если ваша камеристка поможет и подскажет.

– Да у меня девка простая, няньки моей дочь, – отмахнулась она. – Пока муж был жив, я держала мадам, которая все умела, но платить ей изрядно приходилось – двести рублей в год. А как овдовела, перестала выезжать, мадам и ушла к молодой графине Воронцовой, на триста рублей в год. Куда мне, старухе, наряжаться!

Я тут же заверила тетушку, что она свежа, как роза, и вообще, с ее красотой и наряжаться не нужно – достаточно выйти в свет.

Мы посмеялись, и я почувствовала, как напряжение медленно отпускает.

До встречи со Станиславом оставалось два дня. Я не знала, в чем он будет одет, где стоять, когда подойдет и что скажет. Но могла сделать все, чтобы он увидел меня.

50.

В день бала служанки с самого утра ушли за покупками. Но меня разбудила горничная, которую прислала тетушка.

Едва умывшись, я села за маленький письменный стол, нашла лист бумаги и набросала записку Станиславу на тот случай, если нам не удастся поговорить на балу. Всего несколько строк: живу у тетушки, пожаловалась цесаревичу, император в курсе моего желания развестись, жду заседания Синода.

Листок я спрятала в бархатную сумочку, положенную к платью, завернула в платочек и закопала поглубже – смутно надеясь, что Дуняша не полезет в сумочку при мне. Другого случая я ей не дам.

Дальше я действовала как опытная шпионка: протерла перо промокашкой, убрала письменный прибор за декоративную панель, отмыла следы чернил с пальцев и улеглась обратно в постель. К возвращению Груни и Дуняши я снова сладко спала.

Меня деликатно разбудили.

– Княгинюшка, – Груня замерла у кровати, – вставайте, тетушка завтрак подала.

– Иду, – ответила я, зевая.

Пока Груня суетилась с кувшином и тазом, Дуняша ходила по комнате. Я слышала, как она шуршит книгами и конвертами с записками от маменьки и приглашением от великой княгини. Шпионка Бенкендорфа явно искала улики.

Не нашла.

Настроение поднялось. К завтраку я вышла в новом домашнем платье и с улыбкой.

– Ах, Мари! – тетушка расцеловала меня в обе щеки. – Я всегда знала: новое платье делает женщину красавицей.

– Вы слишком добры, тетушка.

– Ничего подобного. Садись, чай стынет.

Не успели мы выпить чаю с рогаликами, которые только что достали из печи, как в особняк прибыл обещанный куафер. Он ввалился в гостиную с целым саквояжем расчесок, заколок, лент, щипцов и каких-то непонятных предметов из волос и сеток. Увидел мои косы, которые я просто перекинула на грудь, застыл.

– Ваше сиятельство! Рад служить!

– Представьтесь, – бросила я, разглядывая его.

– Мсье Янн, – заявил невысокий, щуплый старик немецкого вида, с торчащими дыбом седыми волосами.

– Что ж, мсье, – я улыбнулась ему. – Меня пригласили на музыкальный вечер в дом великой княгини. Я хочу выглядеть очень достойно и скромно.

– Скромно? – он изумленно уставился на мои волосы.

Мне не хотелось юлить и говорить намеками.

– Муж пытается объявить меня сумасшедшей, потому что я ушла от него и подала прошение о разводе. Поэтому, прошу вас, ничего кричащего, вульгарного или дерзкого. Но и бедной провинциалкой я тоже выглядеть не хочу.

Старик взъерошил свои седые кудри, погладил лысину между ними и решительно взмахнул рукой:

– Значит, только достоинство и благородство. Я понял, ваше сиятельство. Сделаю все в лучшем виде, чтобы даже завистницы ахнули.

Это «сделаю» растянулось на четыре часа.

За это время я успела измучиться и сотню раз пожалеть, что согласилась на эту аферу.

А мсье Янн явно получал удовольствие от процесса!

Он долго расчесывал мои длинные волосы, едва не мурлыча, потом уложил основную массу в косы, смазанные сахарной водой, и начал дуть на них каминными мехами. Потому что фен еще не придумали.

Подсушив косы до карамельной корочки, он начал укладывать пряди на макушке в модный «узел Аполлона» – по сути, бант из волос. Длины хватало, но как его закрепить? Снова сахарная вода, начес, обдувание мехами и веером, шпильки...

Я устала и прикрыла глаза, молясь, чтобы пытка быстрее закончилась.

Мари такие испытания выносила только к большим балам да еще перед свадьбой. Прически фрейлины делали себе сами, кроме особо важных случаев. К тому же незамужним девам не полагалось таких вычурных бантов, а модные локоны вполне можно было уложить без щипцов, если накануне поспать в папильотках.

Но когда мсье Янн уложил последнюю прядь и поправил последнюю шпильку, я невольно залюбовалась собой.

Вместо «пружин» вдоль лица вились мягкие волны. «Узел Аполлона» был вписан в эти волны, как маяк в прибрежные скалы. А лента в тон платью и полоса кружева изображали скромный чепец, положенный замужней даме.

– Ваше сиятельство довольны? – спросил куафер, замирая рядом.

– Довольна! – выдохнула я, наслаждаясь собственным видом.

Ай да Мари, ай да красотка! Так ведь и весь «бомонд» можно затмить.

Повернувшись к старику, я с искренним чувством добавила:

– Вы просто гений, мсье!

Тот спрятал улыбку, поклонился и с чувством удовлетворения вышел.

– Груня, – велела я, – подавай кринолин!

Она внесла его почти с благоговением. Подняла каркас на палке, обернутой тканью, и кринолин скользнул мне на талию, повисая на ворохе нижних юбок.

Дальше шнуровка, верхняя стеганая юбка, прикрывающая кольца, еще одна – небесно-голубая, атласная – для правильного распределения складок. Потом бархатная юбка. И на нее еще одна – декоративная, красиво задрапированная, украшенная розетками из блондов и серединками из горного хрусталя.

Поверх юбок легла верхняя часть платья с короткими блондовыми «крылышками», торчащими из-под тяжелого бархатного ранта.

Полная бальная экипировка оказалась довольно тяжелой и стесняющей движения. Я любовалась собой, но при этом с трудом могла шевельнуться. А уж как танцевать во всем этом – вообще не могла представить.

– Красота требует жертв, – сказала я своему отражению и состроила рожицу, пока никто не увидел.

Потом вздохнула, прошлась пуховкой по декольте и решила, что буду жертвой. Но только красивой!

Когда я спустилась в гостиную, там уже ждала тетушка в лиловом бархате и серой дымке.

Память Мари подсказывала: после смерти мужа Елизавета Ивановна целый год носила строгий траур и после не позволяла себе ярких нарядов. Но на третий год решила, что нечего портить всем настроение черными одеяниями, и стала шить платья в серо-лиловой гамме. Прилично, нарядно и считается полу трауром.

– Мари! – увидев меня, она всплеснула руками. – Ты чудо как хороша! Этот мсье Янн – настоящий кудесник!

– Тетушка, вы тоже сказочно хороши, – заверила я. – Вижу, мсье Янн и к вам заглянул.

Елизавета Ивановна горделиво подняла подбородок и повертела головой, демонстрируя очень идущую ей укладку.

У крыльца уже ждал экипаж.

Я была уверена, что кучер повезет нас на Исаакиевскую площадь, но карета свернула в сторону Зимнего дворца.

Значит, Мариинский дворец еще не достроен. Я решила проверить свои догадки:

– Тетушка, мы правильно едем? Разве государь не подарил Марии Николаевне дворец напротив Исаакия?

– Подарить-то подарил, – проворчала она. – Да только там едва стены возвели, до отделки еще не добрались. Его величество настоял на лучших материалах и конструкциях, так что работы, говорят, еще на пару лет хватит.

– А где же сейчас обитает великая княгиня?

– Так известно где, весь южный корпус Зимнего заняли. Это еще хорошо, что его так быстро отстроили после пожара. Такой ужас был, все горело, три дня потушить не могли, люди гибли. А царское имущество просто выносили и бросали в кучи возле Александровской колонны!

Качая головой, она принялась вспоминать о событии, которое я знала только по книгам, а Мари – видела своими глазами. Это немного отвлекло меня и позволило забыть о волнении. Однако когда экипаж притормозил у знакомой решетчатой ограды, я вновь ощутила нервную дрожь.

Тетушка продолжала говорить, но я уже не слышала. В ушах шумело.

Скоро... уже очень скоро я увижусь со Станиславом!