Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

33.

Молиться я начала, как только мы сели в карету.

Всплеск картин из чужого прошлого, волнение и нервное истощение привели к тому, что я прикрыла глаза, откинулась немного назад и погрузилась в молитву, которую осознанно, наверное, никогда бы не вспомнила, а вот в таком странном состоянии легко твердила про себя, едва шевеля губами.

Твердила, твердила... и вдруг – меня осенило!

Здесь и сейчас, в этом времени мне могут отказать в чём угодно, только не в визите священника.

Как православная христианка, я должна исповедоваться и причащаться минимум четыре раза в год. Это, кажется, даже прописано законодательно.

Священник в Петропавловской крепости наверняка есть, и не один. Кто-то же служит почти ежедневные панихиды по усопшим членам царской семьи, кто-то причащает солдат и офицеров гарнизона...

Священнику я могу повесть самую малость из моих приключений и попросить его передать записку брату! Брат подключит маменьку, или наоборот, маменька брата...

В общем, стоит вспомнить всё, что я знаю о причастии, и потребовать встречи со священником в самое ближайшее время. Я ведь не узница, я «свидетель», и в этом тоже моё преимущество!

Приняв решение, я успокоилась, но молитвы всё равно продолжала бормотать.

Меня привезли обратно в крепость и проводили в комнату. Не успела я сбросить верхнюю одежду, как подали обед – снова простой и почти безвкусный. Но я уже знала, что нужно делать, и попросила Дуняшу пригласить коменданта крепости.

– Это касается только меня и коменданта, – отрезала я на её попытку узнать, зачем мне понадобился этот достойный человек.

Больше ничего говорить не стала.

Девица помнялась, попыталась словно ненароком выяснить, что произошло «в гостях», но я молча занялась рукоделием. Благо Груня по моей просьбе купила всё необходимое для вышивки – набор носовых платков из плотного шёлка, шёлковые же нитки, тонкие иглы и небольшие пяльцы. Пара листочков с напечатанными узорами нашлась в прихваченном моей служанкой журнале «Для домашнего чтения». Такого рода рукоделием занимались почти все знатные дамы – прилично, эстетично, позволяет занять руки и время, создавая облик занятой хозяйки дома, а не ленивой бездельницы.

Помнявшись, Дуняша всё же передала мою просьбу коменданту, и статный старик в мундире явился узнать, для чего же мне надобно.

Я очень вежливо его приветствовала, предложила разделить со мной мутный арестантский «чай», а когда он отказался, изложила свою просьбу.

Приложив платочек к покрасневшим глазам, объяснила ему, что долгое время путешествия была лишена исповеди и причастия. Очень бы хотелось выйти на службу в церковь, это ведь не составит труда?

Ах, нельзя, как жаль… Но может быть, найдётся в крепости священник, готовый исповедать и причастить даму, почти год лишённую евхаристического общения?

Комендант призадумался и пообещал что-нибудь предпринять. А пока напомнил мне, что в комнате есть икона, Библия и молитвослов.

– У меня в дорожном саквояже есть складень и Евангелие, – призналась я, помянув про себя добрым словом Анну Гавриловну, – и молитвы наизусть знаю, маменька хорошо нас учила, но вот на службе давно не была.

И вздохнула со смесью вины и сожаления.

Комендант мне посочувствовал ещё раз и вскоре ушёл, а я снова взялась за иглу, велев Дуняше читать Библию вслух. Так и благочестие проявлю, и займу шпионку полезным делом. Пусть в книгу смотрит, а не на меня.

Мне же нужно исхитриться, написать пару записок – брату и матери.

Жаль, что Груня и Дуняша успели сходить за покупками, пока я ездила с визитом в Третье отделение. Теперь одну меня не оставляли совсем, а вездесущая дамочка продолжала вытягивать из простодушной служанки все мелочи и подробности моей жизни в Неаполе. Зачем, если всё дело в письмах великой княжне? Неясно. Но очень-очень подозрительно.

В итоге я написала записки на тонкой упаковочной бумаге, в которую были завернуты покупки из магазина дамского белья. Всё остальное паковалось в грубую, коричневую, перетягивалось шпагатом, и только чулки и нижние сорочки прибыли в шуршащей шелковистой упаковке с ленточками.

Писать пришлось грифельным карандашом, в уборной, показав Груне кулак. Та понятливо завела речь про «ой, княгинюшка, волосы-то ваши не промыть» и загрохотала ковшом. Я успела написать несколько строк, свернуть бумагу в более-менее приличные трубочки и спрятать в декольте. Вот смешно и театрально, но другого места в тонкой сорочке и капоте без карманов не нашлось.

Священник пришёл только через три дня.

За это время я успела поплакать во сне, вышить два платка, прослушать две Книги Царств и половину Евангелия от Марка. На допросы меня больше не вызывали, на вопросы не отвечали, но и из «пансиона» не выпускали. Я была на пике нервозности от ситуации, в которой зависла, когда стражник деликатно стукнул в дверь и объявил:

– Отец Агафангел к вашему сиятельству!

Это было как глоток свежего воздуха.

Я тут же вскочила, отложив рукоделие. Вспомнила редкие походы в церковь, сложила ладони в молитвенном жесте и так подошла к священнику за благословением. Получила оное, поцеловала сухую, пахнущую душистым маслом руку немолодого батюшки и вернулась в кресло. Я ведь княгиня, мне положено сидеть даже при встрече с духовным лицом.

Впрочем, Груня немедля подала стульчик для батюшки и спряталась в углу. А вот Дуняша, наоборот, подобралась поближе и сахарным голоском предложила чай.

– Не за тем я пришёл, – отмахнулся священник. – Мне передали, княгиня, что вы желали исповедаться?

– Исповедаться и причаститься, отче, – осторожно ответила я. – Больше года не бывала на службе, а в тот единственный раз, когда удалось зайти в храм, меня похитили разбойники и чуть не убили.

– Душа ваша нуждается в очищении, – задумчиво сказал отец Агафангел и строго глянул на служанок: – Оставьте нас!

Служанки вышли, оставив, однако, приоткрытой дверь, чтобы всё видеть и слышать. А я, вздохнув, погрузилась в чужие воспоминания и честно рассказала о боли, горестях и душевных переживаниях Мари, щедро сдобrив их своими собственными. При этом я старалась не говорить лишнего ни про князя, ни про Мещерского. Просто передавала ту смесь покорности, смирения и вины, которая привела юную княжну к несчастливому браку.

Говорили мы долго.

Священник молчал, лишь иногда задавал наводящие вопросы, но после них не возникало ощущения выпотрошенности, напротив, я утешалась и наполнялась светом.

После исповеди и разрешительной молитвы отец Агафангел вдруг сказал:

– Встаньте на колени, княгиня. Я принял вашу исповедь и считаю, что человек, переживший столько бед, находится под кровом Господним. Святые Тайны у меня с собой, вы можете причаститься!

Я послушно встала на колени. Священник открыл маленькую сумочку, висящую у него на груди, вынул из неё ковчежец с плотной крышкой и ложку. Зачерпнул содержимое и подал мне, произнося положенные при этом слова:

– Причащается раба Божия...

Терпкое вино обожгло язык, возвращая меня из размышлений, в которые я погрузилась во время исповеди.

Записки! У меня не поднялась рука в такой момент совать их священнику. Я просто запилa причастие глотком «теплоты», смешанной тут же в чайной чашке, и тихим голосом поблагодарила отца Агафангела.

Он же вдруг встал, заслоняя меня широкой спиной, и серьёзно взглянул мне в глаза:

– Есть ли у вас просьбы, княгиня?

Я вздрогнула испуганно – что это? Кто-то пытается меня подставить? Наказать? Запугать? Но в голубых, немного полинявших от возраста глазах не было угрозы или намёка, только бесконечное милосердие.

Я покусала губу, сомневаясь, но всё же решилась:

– Очень хотела бы передать записки брату и матушке… Они не знают, что я уже в Петербурге.

– Я передам, – отец Агафангел сам взял у меня две тонкие трубочки, ещё раз благословил и ушёл.

А я безвольно растеклась в кресле – охваченная тревогой за своё будущее, за Станислава, от которого все эти дни не было весточки, и не имея сил даже выразить, как мне тревожно.

34.

Ещё через неделю мне дозволили выход в собор на службу. В плаще и в шляпе с траурной вуалью. Я не возражала. Четыре стены за это время надоели уже до крика, до зубного скрежета, до того, что любой выход за пределы этой каменной клетки казался глотком свежего воздуха.

Скромно, с двумя служанками и комендантом, я дошла до Петропавловского собора и заняла место в тёмном углу, подальше от роскошных усыпальниц царской семьи.

Там, возле каменных надгробий, горели свечи. Отец Агафангел протяжно пел молитвы, размахивая кадилом. Рядом топтался служка, чуть в стороне выстроились солдаты гарнизона.

На меня никто не смотрел, даже служанки подобрались поближе к действию. А я незаметно любовалась убранством собора и грубыми солдатскими лицами. Радовалась, что вижу что-то иное, а не четыре осточертевшие стены и караул под окном.

Внезапно одно из лиц в соборе показалось мне смутно знакомым. Я замерла от нахлынувшей смеси узнавания и тревоги, а потом сердце забилось сильнее – молодой офицер, стоящий неподалёку, кого-то напоминал...

Кого-то, кто был мне, а точнее Мари, очень знаком. Хотя... и мне, искусствоведу, тоже!

В голове, подтверждая мои догадки, вихрем пронеслись обрывки чужих воспоминаний. Детские годы, важный мальчик в обтягивающих белых панталончиках и длинном красном кафтанчике, серьёзный и строгий, а потом смеющийся над очередной забавой. Саша. Её Саша.

Известный мне как будущий генерал-адъютант, а потом и фельдмаршал Александр Иванович Березин!

Он тоже смотрел на меня. Стоял, не подавая виду, что узнал. Ловил мой взгляд краем глаза. И лишь чуть-чуть, почти незаметно, выдохнул одними губами:

– Мари!

Я услышала. Не ушами, а сердцем. Оно дрогнуло и встрепенулось, рванулось навстречу брату.

– Саша! – я не сказала этого вслух, а показала взглядом, что очень рада его увидеть.

Случайность ли это?

– Я получил твою записку... – донёсся до меня бесплотный шёпот. – После службы сходи на исповедь!

Я легонько кивнула ему и продолжила с жадностью рассматривать.

В памяти всплыл портрет, написанный в 1838 году австрийским художником Морицем. На нём молодой князь неуловимо напоминал Лермонтова, вероятно, из-за модной в то время причёски и пышных усов.

Сейчас, глядя на него не через призму веков и комплиментов художника, я видела перед собой миловидного молодого мужчину с русыми, даже чуть рыжеватыми волосами, составлявшими контраст с белокурой Мари и черноволосой Леониллой.

Встреть я его в салоне мадам Фикельмон – решила бы, что это поэт или вовсе светский повеса. Не было в его лице ни строгости, ни суровости, которую ждёшь от будущего генерала. Только прямая спина и решительный разворот плеч говорили, что он уже избрал своим поприщем военное дело.

Одет он был дорого, в этом я разбиралась: мундир из тонкого, ровного сукна не просто «построен» по мерке, а подогнан так, что ощущается второй кожей.

Эполеты, ордена, головной убор под мышкой...

Да, несмотря на молодость, он уже не раз отличился в бою на Кавказе и был награждён. Я смотрела на него – и видела перед собой идеальный образец гвардейского офицера. Человека, для которого честь – не пустое слово.

Он был как Станислав. Предан царю и Отчизне до последнего вздоха. Только в отличие от Станислава, глаза которого в нашу первую встречу были полны смертельной усталости, Александр Березин смотрел на мир с восхищением и жаждал побед.

И как умно он поступил – не поехал в собор один. Дождался, пока на службу отправят солдат, и присоединился к ним. А может, и сам организовал этот выезд.

После панихиды солдаты двинулись к двери. Александр прошёл мимо меня, совсем рядом, и я ощутила, как в рукав скользнула тонкая бумажная трубочка.

Мгновение – и она надёжно спрятана в декольте. Как раз вовремя, потому что Дуняша и Груня уже спешили в мою сторону.

– Хочу поговорить с отцом Агафангелом, – сообщила я им с лёгкой печалью и двинулась туда, где задержался батюшка.

В православном храме нет отдельных кабинок для исповеди, как у католиков, спрятаться для беседы нам было негде. Но священник повёл меня в нишу, прикрытую сетчатой ширмой. Усадил на стульчик, благословил и громко сказал:

– Я сейчас принесу вам просфору!

А потом... просто ушёл.

Я осталась одна. Но недолго.

Не успела удивиться поведению батюшки, как плотная занавеска, возле которой я сидела, шевельнулась, и на мою руку опустилась чужая – в тонкой шёлковой перчатке.

– Мари!

Я с трудом удержалась от крика.

– Не пугайся, Мари, это мама!

– Матушка? – к глазам подступили невольные слёзы.

Всё, что во мне ещё оставалось от прежней Мари, рвануло навстречу этой красивой и статной женщине. Выглядела она точно так же, как в воспоминаниях, которые я уже видела, и на портретах.

В тёмном бархате, с кружевной шалью на волосах, Мария Фёдоровна склонилась ко мне, обдавая тонким ароматом духов. А в её взгляде не было ни осуждения, ни недовольства. Только волнение за дочь и... любовь.

– Я получила твою записку, милая. А ещё курьер доставил письмо от Леониллы. Она написала странные вещи. Скажи, что из этого правда? Ты действительно сбежала от мужа с другим мужчиной?

Я выдохнула.

В отличие от Леониллы, княгиня Березина не стала сходу обвинять дочь в уроне репутации семьи. Только что я могла сказать? Ведь всё именно так и выглядело, как подала Леонилла.

Придётся надавить на материнские чувства. Рассказывать про письма и гадалку нельзя. Барков дал чётко понять, что любое распространение слухов может стоить мне головы!

– Матушка! – начала я, прижимаясь губами к её руке и позволяя слезам упасть прямо на шёлк. – Я не знаю, что написала вам Леонилла, но мой муж... Мишель... У него любовница, баронесса фон Шталлер! Она подослала в наш дом свою служанку, а та несколько раз пыталась меня отравить. Потом в меня бросили нож прямо на кухне! И даже стреляли! А князь никак не пытался меня защитить. Мне пришлось бежать из Неаполя, опасаясь за свою жизнь. И что же он сделал? Обвинил меня в сумасшествии и воровстве! Но это неправда! Я лишь пыталась спастись!

– Тогда почему тебя держат в крепости? – Березина задала вопрос, которого я боялась.

– Простите, матушка. Этого я не могу вам сказать, не просите, – честно ответила я. – Но заверяю, в чём бы ни обвиняли меня, что бы вам ни рассказывали – я невинна! И если согрешила где, то только по наивности своей, а не от злого умысла.

Я бормотала что-то ещё, спеша вытолкнуть на поверхность, озвучить эмоции, которые душили колючим комком. Чужие эмоции, не мои, но ставшие моими.

Княгиня слушала, не перебивая. Я не знала, о чём она думает. Осуждает дочь? Сочувствует ей?

Меня прервал священник. Он вернулся с большой просфорой, давая понять, что наше время вышло. Матушка похлопала меня по руке и снова спряталась за занавеской.

Я же судорожно вдохнула, запирая эмоции, промокнула слёзы платочком и с поклоном приняла освящённый хлеб. Затем набросила вуаль, чтобы скрыть покрасневшие веки, и покинула собор вслед за служанками и охраной.

Вечером, выбирая чистую сорочку для сна, я вдруг вспомнила о бумажке, которую передал Александр. Нащупала её в складках ткани, но тут же убрала руку.

Ничего не говоря Груне, я взяла сорочку, удалилась в уборную и там, в одиночестве, развернула записку.

Там была всего одна строчка. Но почерк – знакомый до боли. Настолько знакомый, что горло перехватило от нахлынувших чувств, перед глазами на миг потемнело и буквы запрыгали.

Солёная капля упала на бумагу, смешалась с чернилами. Но я не плакала, я улыбалась. Счастливо и немножко безумно.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться к вам!» – перечитала, наверное, раз десять. А потом прижала записку к груди.

Вместо подписи там стояла затейливая буква «М».

Значит, я не так одинока, как думала. Есть люди, которые там, за стенами крепости, борются за меня. Рискуют, передавая записки и устраивая свидания. Такие, как отец Агафангел и мой брат Александр...

Записку отчаянно хотелось оставить себе, держать у сердца, перечитывать снова и снова. Но я прекрасно понимала – нельзя. Слишком пристально за мной следят, слишком цепкий взгляд у Дуняши.

Со вздохом сожаления я порвала её на мелкие кусочки и проглотила, запив водой из кувшина. Бумага царапала горло, но я почти не заметила. Меня переполняла надежда.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться»...

Вернуться ко мне!

Я поплескала в лицо холодной водой, сжала губы в полоску, чтобы они не выдали моей радости, и с постным видом вернулась в комнату.

35.

Следующие пару дней я держалась только на этой надежде. Почти беспрестанно думала о Святославе. О том, где он сейчас, как его рука, не разболелась ли снова рана, все ли в порядке со здоровьем?

Это немного отвлекло меня от мрачных мыслей о собственном будущем. А на утро третьего дня случилось новое чудо: в мою обитель скорби внезапно явилась матушка.

Не знаю, какие связи ей пришлось поднять, сколько раздать золота или авансов, но она появилась в моем узилище во всем блеске знатной дамы. Роскошное платье, отделанное светлыми блондами, плащ с меховой опушкой, высокая прическа, аромат фиалковых духов и сверкание перстней, надетых поверх перчаток.

– Мари, дитя мое! – она бросилась ко мне, уронив плащ и забыв откинуть вуаль.

– Матушка! – я так же порывисто обняла ее и расплакалась.

В тот миг мне даже анализировать не хотелось, чьи именно это эмоции – мои или тела. Слишком много всего накопилось в душе, слишком многое мне пришлось пережить. Появление этой женщины с ее безграничным теплом прорвало плотину.

Когда мы немного успокоились и вспомнили о приличиях, княгиня Березина отправила служанок за чаем. Затем покосилась на открытую дверь, за которой виднелся краешек слишком пышной юбки Дуняши, и перешла на немецкий:

– Детка, я постаралась узнать обо всем как можно больше. Должна сказать тебе, что... – она снова покосилась на дверь. – Та дама, что огорчила тебя своими отношениями с твоим мужем...

Я поняла, о ком речь, и тихонько кивнула. Даже если «Дуняша» не знает немецкого, она вполне может услышать знакомые фамилии и донести.

– Та дама, – княгиня поджала губы и сказала еще затейливее, – она близкая родственница одного важного человека. Не буду называть имя, наверняка ты и сама его знаешь. Но, боюсь, твое содержание в этих палатах, – она обвела взглядом скромное убранство моей тюрьмы, – связано именно с этим.

Я непонимающе нахмурилась.

– Матушка, не могли бы вы пояснить?

– Имя, – она поиграла бровями. – Девичье имя той дамы знаешь?

Я судорожно вздохнула, прижимая к губам платок.

И почему раньше не догадалась? С самого начала ведь знала об этом! Точнее, Мари знала, что ее внезапная неаполитанская подруга и по совместительству любовница мужа – урожденная Бенкендорф!

Так вот где собака зарылась! Письма? Ну да, хороший предлог запугать бедную женщину и держать здесь под присмотром. Только, видимо, не в них дело, они лишь вершина айсберга, а проблема – намного глубже. Знаменитый дядюшка обеспокоен репутацией рода.

Если императору станет известно, что родственница начальника Третьего отделения заподозрена в связях с иностранной разведкой… полетят важные, очень важные головы!

Поэтому Александр Христофорович сделает все, чтобы этого не случилось.

– Да он меня в брусчатку вколотит! – вырвалось у меня.

Княгиня ответила выразительным взглядом. Но я уже спохватилась, бросилась ей в ноги и, не скрывая вновь набежавших слез, горячо зашептала:

– Матушка, помогите мне выбраться отсюда! У вас есть связи. Я готова на ссылку, готова поклясться на Библии, что покину Петербург и до самой смерти ноги мои моей тут не будет. Оборву все связи со светом!..

– А Мишель? – ровным тоном осведомилась она.

– Мишель? А что с ним?

– Мне сообщили, что третьего дня он сошел с корабля в Севастополе и следует в Петербург. Вы все еще муж и жена. Но вряд ли он захочет отправиться с тобой в изгнание.

Ответ сорвался с моего языка раньше, чем я его осознала:

– Развод, матушка! Мне нужен развод! Помогите подать прошение императору, я знаю, вы можете!

– А причина? Нужна очень веская причина, Мари, одной измены тут мало. Князь мужчина молодой, ветреный, император может его и простить. Ведь и сам не святой, – тут она на всякий случай перекрестилась.

– Есть и причина, матушка! Я уже говорила, супруг не защитил меня от смертельной угрозы. Бог с ними, с этой девицей и с его изменами. Я не хочу быть рядом с человеком, который пустил в наш дом змею и позволял ей меня травить!

Княгиня окинула меня задумчивым взглядом. Помолчала минуту, затем вздохнула:

– Что ж, есть один выход, дитя мое. Подать прошение на раздельное проживание для начала. Если тебе и правда ссылку назначат, отправься в наше имение в Марьино. Там ты будешь в безопасности, Барятинского туда не пустят, если он осмелится явиться. Но вот приданое...

Она опустила взгляд, покрутила кольцо на пальце и вдруг улыбнулась легкой, лукавой улыбкой женщины, задумавшей изящную месть.

– Приданое ему тоже придется вернуть. Я лично внесу этот пункт в прошение государю.

Я смотрела на нее круглыми от восхищения глазами.

Да она просто гений! Я ведь совершенно выпустила из виду такой важный нюанс, как приданое Мари. А зря!

Род Березиных был не только знатен, но и очень богат. В частности отец Мари, Иван Иванович, преумножил наследство, построив целый ряд небольших заводов, на которых работали его же крепостные, но за деньги. Кирпичный, сыроваренный, мануфактурный...

И тут же меня посетила новая мысль: уж не потому ли Барятинский так спокойно ждал смерти жены, что не хотел возвращать ее деньги? А есть ли там что возвращать или уже все потрачено на любовниц?

– Матушка, – я чуть отстранилась, – в Неаполе я несколько дней провела в сильной горячке, поэтому кое-что позабыла. Скажите, как велико было мое приданое?

– Тридцать тысяч рублей золотом, – Мария Федоровна начала загибать пальцы.

– И еще домашней утвари и нарядов на ту же сумму.

Тридцать тысяч золотом! Да это неслыханные деньги!

Я на миг прикрыла глаза.

Фрейлина императрицы получала шестьсот рублей в год! При этом жалования хватало на пошив платьев, обувь, вызов кареты для поездки к родственникам и подарки. Конечно, фрейлины жили при Дворе «на всем готовом», но и там требовалось доплачивать за лишние свечи, вызов куафера или ремонт одежды.

Барятинский получил сразу огромную сумму, плюс... сдается мне, он даже на гардероб молодой жены не тратился – на тряпки любящая мать точно не поскупилась.

– Сестры твои получили, конечно, больше, – продолжала она, – но и замуж вышли раньше, и мужа у них более знатные. Отец настоял, чтобы тебе достался тот набор аквамаринов, который так шел к твоим глазам. А для Леони и Олли заказали похожие из рубинов и изумрудов.

– Матушка, – я невольно закусила губу, – что будет, если Мишель не отдаст приданое? Я боюсь... он его уже растратил. Его... "мадам" носит неприлично огромные изумруды. И Мишель одевался по самой последней моде, тогда как я...

Березина прошлась понимающим взглядом по моему домашнему платью. Оно было новым, купленным Груней уже здесь, в Петербурге, но весьма скромным. Такое подошло бы мещанке, но никак не княгине.

– Вижу, милая, все вижу, – мать со вздохом похлопала меня по руке. – Мишель в ногах у меня валялся, когда просил твоей руки. Обещал сделать тебя счастливой. Я поверила ему, а теперь...

Она поджала губы и выпрямилась, в один момент превращаясь из сердобольной матушки в холодную светскую львицу. В ее глазах мелькнул металлический блеск. Холодный и острый.

– Теперь, – повторила она уже совсем другим тоном, без капли мягкости и сожалений, – все будет иначе. Мишель заплатит за то, что посмел нарушить свои обещания. Я сделаю все, чтобы вырвать тебя из этого брака!