Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

16.

Мысль о том, что мы идём по двухтысячелетним римским коммуникациям, переделанным в османскую канализацию, казалась в этой кромешной тьме какой-то дикой, нереальной. История, которую я знала по книгам, в буквальном смысле хлопала у меня под ногами. Мерзкая и вонючая.

– Сколько ещё? – не выдержала я снова.

Время в темноте текло безумно медленно. Мне казалось, мы бредём уже час, если не больше. Рука, которой я держала Станислава, онемела, спина ныла от напряжения.

– Не знаю, – честно признался он. – Впереди должен быть выход к морю. Коршунов предупредил, там нас встретят.

Имя мичмана повисло между нами в темноте тяжёлым намёком на тот выстрел, что мы слышали. Я стиснула зубы и заставила ноги топать вперёд.

А ещё спустя бесконечность вдруг ощутила движение воздуха.

Оно было едва заметным. Но я сбилась с шага, замерла и вдохнула его полной грудью. Не спёртый и затхлый, а свежий, с примесью соли и влаги.

– Станислав, вы это чувствуете? – прошептала, снова вдыхая и не веря своим ощущениям. – Неужели... дошли?

– Чувствую, – его голос прозвучал облегчённо. – Мы уже близко. Идёмте.

Движение воздуха усиливалось с каждым шагом. Впереди, в абсолютной черноте, появилось слабое, смутное пятно – не свет, а скорее, чуть менее густая тьма.

Мы зашагали быстрее, почти побежали, спотыкаясь. Пятно росло, превращалось в неровный овал, окаймлённый чёрным силуэтом то ли свай, то ли камней.

Ещё несколько шагов – и мы вывалились наружу, ослеплённые не светом (ночь была безлунной), а расстилающимся перед нами пространством. Оно казалось бесконечным после тесного каменного чрева.

Я жадно глотнула воздух. Он был прохладным, влажным и невероятно чистым после канавы.

Далеко за нашими спинами слабо светился спящий город. А впереди слышался мерный, успокаивающий шорох волн, наползающих на прибрежные камни.

Мы стояли на узкой полоске берега, заваленной крупными валунами. Прямо перед нами темнела вода залива, а слева, метров на двадцать выше, нависал обрыв, поросший чахлым кустарником.

Станислав, всё ещё держась за меня, выпрямился. Он наклонил голову, прислушиваясь. Затем поднёс пальцы ко рту и издал короткий, резкий звук – не свист, а скорее, трель, похожую на крик ночной птицы.

Звук получился слабее, чем он, вероятно, хотел, но достаточно отчётливым.

Мы замерли в ожидании.

Меня вдруг пронзила ледяная мысль: а если там никого нет? Если лодка ушла, не дождавшись нас? Или тех двоих уже схватили?

Когда моя паника достигла предела, из темноты под обрывом, почти от самой воды, раздался ответ. Такая же трель, чуть более низкая.

Станислав шумно выдохнул. Я ощутила, как его рука, всё это время сжимавшая мою, немного расслабилась.

Из-под нависающего каменного карниза выдвинулись две тёмные фигуры. Они были одеты в простую, потрёпанную одежду местных рыбаков.

– Ваше благородие? – тихо спросил по-русски один из них.

– Он самый, – кивнул Станислав.

Он двинулся к ним и вдруг покачнулся. Я едва успела его удержать. Хорошо, что моряки уже подскочили к нам, подхватили его под локти и вежливо, но уверенно оттеснили меня.

Мы заковыляли по мокрым камням к урезу воды. Там, в тени большого валуна, покачивалась на мелкой волне знакомая лодка. Я уже видела такие на палубе «Сокола». Кажется, матросы называли их ялами.

– Позвольте, сударыня.

Один из матросов подхватил меня и, сделав пару шагов по воде, поставил в лодку, где был уже Станислав. Ялик качнулся под ногами, я как подкошенная рухнула на скамью. И тут же рука Мещерского удержала меня, обвилась вокруг талии, да там и осталась, словно забытая.

От ощущения этой руки, её тепла и уверенной хватки мне стало легче дышать.

– Вот и всё, – тихо сказал Станислав, когда весла бесшумно опустились в воду и лодка двинулась прочь от берега.

Моё сердце неистово застучало.

Неужели и правда всё? Неужели мы спасены?

Я не могла поверить нашей удаче и продолжала до рези в глазах вглядываться в удаляющийся берег, ожидая, что там вот-вот раздадутся крики и выстрелы.

Но лодка бесшумно скользила по тихому морю. Не в сторону порта, а к выходу из залива. И вскоре на горизонте показались знакомые мачты: «Сокол» ждал нас, как верный пёс.

Нас подняли на борт через штормтрап. Руки матросов были твёрдыми и уверенными. Капитан встретил нас на шканцах, его взгляд был напряжённым, но он лишь коротко кивнул:

– Живы. Слава Богу.

Станислава, который едва держался на ногах, тут же увели вниз. Я сделала шаг за ними, но капитан мягко, но недвусмысленно преградил мне путь.

– Пани, идите в свою каюту.

– А он... куда забрали пана Крушинского?

Разумеется, капитан прекрасно знал, что его пассажиры вовсе не поляки. Но мы оба, и вся команда, продолжали играть свои роли.

– В лазарет. Не беспокойтесь, наш доктор знает своё дело.

Я хотела возразить, что один доктор у нас уже был, причём королевский, и мне его методы не понравились. Но сил не хватило даже на это.

Коленки вдруг стали ватными, а в ушах зазвенело. Я покачнулась, удивляясь, почему мир вокруг покрылся туманом, и поняла, что медленно падаю.

Чья-то рука – боцмана или вахтенного – поддержала меня под локоть и довела до каюты.

Остаток сил я потратила на то, чтобы стащить с себя платье. Что было невероятно затруднительно без помощи горничной. Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я сражалась с крючками и шнурками, пока, не озверев окончательно, рванула ворот, да так и упала на койку.

К чёрту всё. Не спала я в одежде, что ли?

Это была последняя связная мысль. А потом меня накрыл крепкий сон.

Проспала я, кажется, целые сутки. А когда открыла глаза, мозг ещё несколько минут отказывался понимать, где я и что случилось. Потом всё вернулось: скрип корпуса, запах смолы, солёного дерева и влажной шерсти (мой плащ, сброшенный на пол), приглушённые команды на палубе. И главное – липкий, холодный комок тревоги под рёбрами. Станислав.

Поднявшись, я потратила еще полчаса, чтобы наконец-то выпутаться из платья и поискать что-то поскромнее в узлах с нарядами купеческой дочери. Благо, что Груня не стала забирать всё на берег.

Мысль о бедной горничной напомнила мне, что нужно поторопиться. Обтеревшись водой с уксусом, я быстро переоделась, заплела волосы в обычную косу, накинула сверху платок и отправилась на поиски Станислава.

О еде даже не думала. Не до этого было.

Лазаретом оказалась обычная каюта. Находилась она в том же коридоре, через две двери. Корабельный врач, Семён Петрович, как раз выходил оттуда, когда я появилась на пороге. На его лице читалось плохо скрытое беспокойство.

– Как он? – спросила я, не здороваясь.

– С Божьей помощью, – проворчал он, глядя мимо меня.

Меня такой ответ не удовлетворил. Но, судя по неприятному взгляду, этот Семён Петрович тот ещё шовинист, вступать с ним в спор было себе дороже. Поэтому я не стала интересоваться диагнозом и методами лечения, герр Шульц меня уже просветил. Лишь сухо спросила:

– Можно к нему?

Врач недовольно опустил губы, но всё же кивнул:

– Только ненадолго. Ему нужен покой.

Войдя, я сразу почувствовала, что дело неладно.

В воздухе стоял спёртый запах лекарств и болезни. Станислав то ли спал, то ли провалился в забытьё. Дыхание его было неровным, прерывистым, веки подрагивали. Лицо осунулось и пылало нездоровым румянцем на лбу и щеках. Пересохшие губы потрескались. А повязка на предплечье казалась неестественно тугой, и на ней расплывались желтоватые пятна.

Я села на табурет рядом с койкой. Хотела прикоснуться к нему – и не решилась. Только смотрела, как под тонкой кожей его век бегают быстрые тени.

Он что-то забормотал, заставив меня напряжённо застыть.

Слова звучали неразборчиво. Это были обрывки бессмысленных фраз, имена. А потом вдруг ясно, отчётливо:

– Мари... Марьюшка...

Марьюшка...

Вот как он звал её про себя. Ту, другую.

Я отвела взгляд, поймав себя на глупом, колючем чувстве, которого сейчас быть не должно.

17.

Долго сидеть рядом со Станиславом мне не позволили. Явился доктор, ворча и роняя какие-то инструменты, велел мне идти к себе:

– Ступайте, пани, ступайте! Молитесь! Вашему мужу сейчас нужен покой! Да и моих молодцов смущать нечего!

Я неловко поднялась, удивляясь, каких таких молодцов поминает лекарь, и только тогда заметила в углу тесного помещения двух пожилых матросов. Один сматывал бинты, второй что-то растирал в ступке. Что-то подозрительно похожее на сунему.

Я сглотнула и ушла со звоном в ушах.

Молиться. Остаётся только молиться. Станиславу явно хуже. Лихорадка, бред, это покраснение на коже возле повязки – всё пугало. Неужели всё настолько плохо, что я могу остаться одна в чужом мире?

Я сжала руки, пытаясь понять – всё ли я сделала, что могла? Какой толк от знаний моего мира, если я не могу помочь человеку, который меня спас? Если не от немедленной смерти, то от позора и унижения?

Слёзы невольно выступили на глазах, но я не позволила им пролиться. Поднялась на палубу и, остановившись у борта, всмотрелась в горизонт.

Корабль стоял на рейде в нескольких километрах от Афин. Отсюда была видна лишь ломаная линия берега, покрытая слоем тумана. Но я знала, что город там. Такой спокойный и тихий внешне, и такой коварный внутри.

Интересно, что сейчас делают люди, которые пытались меня похитить? Где моя Груня, и чем занята Леонила? Сумела ли высокомерная сестрица убедить греческого короля в бесполезности преследований? Услышал ли Оттон намёки на ссору с русским Двором?

От всех этих мыслей у меня разболелась голова, и я ушла в каюту. Легла, накрывшись одеялом, и незаметно уснула. То ли разыгравшаяся мигрень тому виной, то ли мой ужас перед грядущим.

Так прошёл еще один день.

Утром меня разбудил стук в дверь. Это был матрос с подносом – капитан решил, что без супруга пани неприлично сидеть за одним столом с офицерами.

Я равнодушно оглядела тарелки.

Повар расстарался и приготовил куриный суп с лапшой непривычного мне вида, кусочки мяса в подливке на листьях салата и грубый хлеб с мёдом.

Сытно, вкусно, но мне кусок не лез в горло.

Я всё же заставила себя выпить суп – просто через силу, пожевала кусочек хлеба, а потом посмотрела на себя – мятое платье, растрёпанная коса, и лицо наверняка в дорожках от слёз.

Нельзя! Просто нельзя так раскисать!

Встала, заставляя себя шевелиться, плеснула в миску драгоценной воды, нашла носовой платок, сделала компресс и взялась за гребень.

Красивые длинные волосы разбирать без Груни было настоящим мучением – даже руки устали. Но я сумела разобрать колтуны и заплести две косы, чтобы аккуратно уложить их вокруг головы – простенько, но опрятно.

Одежды в каюте осталось мало, но кое-что свежее нашлось. Я оделась с

небывалой тщательностью, расправила все юбки и складки, взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце – былой спокойной уверенности княгини не вернуть, но я сделала, что могла, и... пошла к Станиславу.

В маленьком лазарете стоял тяжёлый запах пота и болезни. Семён Петрович, склонившись над Мещерским, менял повязку и бормотал что-то о «миазмах» и «дурной крови». Увидев меня, недовольно нахмурился и попытался прогнать, но я заупрямилась:

– Что с ним? Почему ему не становится лучше?

Семён Петрович выпрямился, отложив грязный бинт в жестяной таз. А потом посмотрел на меня с глухим раздражением.

– Что с ним? – повторил он, поджимая губы. – С ним, пани, то, что бывает когда благородный господин получает колотую рану от грязного железа и лечится у шарлатана! Воспаление пошло вглубь и вширь.

Я ощутила, как внутри разливается холод. Подозревая, каким будет ответ, тихо спросила:

– И... и что это значит?

Врач тяжело вздохнул, вытирая руки о тряпку. Тряпка была такой же грязной, как и снятые бинты. Похоже, ее со вчерашнего дня никто не менял.

– По всей видимости, началось общее заражение крови.

Он произнёс это так, будто Станислав нарочно вёл себя неправильно, чтобы осложнить ему, Семёну Петровичу, работу.

– Сепсис? – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Врач на секунду замер, удивлённо уставившись на меня. Видимо, он не ожидал, что «пани» знает это слово.

– Ну, если вам угодно так называть... – он пожал плечами, снова погружаясь в своё высокомерное недовольство. – Течение тяжёлое. Я делаю всё, что положено, но организм слабеет. Силы на исходе. Тут, пани, не женскими припарками да песенками помогать. Боюсь, тут нужны решительные меры. Или...

– Нет! – оборвала я, не дав ему сказать страшное слово. – Прикажите своим работникам вынести пана на палубу! Я сама буду перевязывать его рану!

– На палубе он может подхватить простуду, пани! К тому же там изобилуют нижние чины... Миазмы ухудшат его положение.

Меня затрясло от вспыхнувшей ярости:

– Миазмов и тут хватает! От этой вони пан просто задохнётся! Прикажите сами, или я пойду к капитану!

Он замер, прожигая меня недовольным взглядом, но все же махнул рукой своим подчинённым.

Выходя, я услышала, как он процедил мне в спину:

– Под вашу ответственность, пани.

Станислава вынесли на палубу на куске парусины. Я принесла льняной отрез из своих запасов, душистое мыло, уксус и миску воды. Не знаю, насколько это поможет, но... «чистота сродни благочестию», так что пусть будет чистота! Тем более что ни герр Шульц, ни этот Семён Петрович не считали нужным даже руки помыть перед ним, как прикасаться к ране.

Я была уверена, дело не в грязном железе, а в их грязных руках. Но сказать это вслух не могла – мне бы никто не поверил. Как не поверят Игнацу Земмельвейсу, который в скором будущем прикажет врачам своей клиники мыть руки с хлоркой. Беднягу упекут в сумасшедший дом, где он умрет, а я не хотела повторить его судьбу. Поэтому решила молчать, но делать по-своему. И для начала оградить Станислава от грязных рук.

Когда влажная ткань коснулась его лица, Мещерский вздрогнул и облизнулся. Он явно хотел пить! Пришлось просить одного из матросов принести с камбуза «варёной воды» с парой капель вина. Давать раненому сырую воду я откровенно опасалась.

Пил Станислав жадно, я даже испугалась – неужели лекарь не давал ему воды? Когда он откинулся головой на валик, свёрнутый из моей шали, я сразу поняла – ему стало легче. На горячих щеках выступили капли пота, и температура немного упала.

Тая слабую надежду, я снова взялась за мокрую тряпку – вода, подкисленная уксусом, мыло там, где нужно подсушить кожу, и всё это под настороженными взглядами матросов и офицеров. На “Соколе” знали, кто такой Станислав Мещерский – правда раскрылась еще в тот день, когда нас остановил турецкий патруль. Но я для них оставалась загадкой.

Чтобы не замечать косых взглядов, я тихонечко запела «Аве Мария». Полячка не может молиться по-русски, а для меня эта песня всегда звучала молитвой.

Когда на залив опустилась ночь, я всё же позволила отнести Мещерского в лазарет. К этому времени поднялся холодный ветер, а простуды я ему точно не желала. Сама устало побрела в каюту, кое-как ополоснулась и рухнула в постель, забыв про ужин.

Второй день прошёл без изменений – я усилием воли заставляла себя шевелиться. Умывалась, одевалась, ела, потом шла к лекарю и требовала вынести Станислава на палубу. Лучше ему не становилось, он всё чаще бредил и впадал в забытье, но я делала всё, на что хватало моих сил.

Молчаливые матросы приносили мне подносы, выливали за борт помойное ведро и даже однажды вымыли лазарет морской водой, когда я пожаловалась, что пол там стал слишком липким. В благодарность я пела вечером, сидя на палубе, и мой голос помогал Станиславу заснуть.

Время шло, а его состояние не улучшалось. Я сама меняла ему повязки, не допуская никого к ране. Но пятно на бинтах росло, запах из-под них становился всё более тяжёлым и пугающим. Врач всё чаще хмурился и намекал на «крайние меры».

Я понимала, что это значит. Но не готова была согласиться, пока оставалась хоть капля надежды.

18.

На третий день, на рассвете, в борт стукнула шлюпка. Я вздрогнула, услышав непривычный шум, и хотела поспать ещё, но узнала голос своей служанки и, едва закутавшись в плащ, выскочила на палубу.

– Свежая провизия! – объявил незнакомый голос.

На палубу поднимали сундуки и ящики. А у трапа, прижимая к груди узелок, стояла Груня.

Похоже, её передали на борт как часть груза. Бедняжка была одета в безразмерное ситцевое платье, явно чужое, волосы туго и небрежно стянуты под платком. Лицо – бледное, в царапинах, но целое. А в широко раскрытых глазах читался такой неприкрытый ужас, что у меня ёкнуло сердце.

Заметив меня, она со слезами кинулась ко мне, рухнула на колени, схватила за подол и попыталась его поцеловать. Я вырвала юбку из её рук и подняла, обнимая:

– Груня! Ты? Как? Рассказывай! – Но поймала на себе любопытные взгляды и потянула её к каюте. – Только не здесь! Идём!

Я почти волоком утащила служанку в закуток, отведённый нам со Станиславом, усадила на его пустую кровать, сунула в руки стакан вина, сильно разведённого водой, подождала, пока девушка выпьет и немного перестанет трястись. А потом приступила к допросу:

– Ну, говори! Как всё прошло?

– Ох, княгинюшка, как страшно, как страшно! – шёпотом запричитала Груня, понимая, что нас могут услышать. – Только вас увели, как ворвались людишки страшные, с усами нафабренными, чисто гвардейцы, только в армяках, как местные ходят! Начали кричать не по-русски, у меня аж голова заболела! Всё «дюшессу» какую-то искали! Я в угол забилась и сидела тихо!

Я успокаивающе гладила Груню по руке, потому что бедолагу трясло даже от воспоминаний.

– Потом ещё один пришёл, важный такой, с пузом и совсем на этих нафабренных не похожий. Сказал что-то, как собака гавкнула, и меня увидал! Тут меня схватили и лаять начали, а я и не понимаю ничего! Ревела, ревела, так они меня потащили за собой! В повозку сунули, а потом в подвал! Воды не давали, и крысы там бегали вооот такие!

Груня всплеснула руками, видимо, хотела показать, какого размера были крысы, и чуть не сбила со стола кружку с вином. Я поняла, что, пожалуй, плеснула его многовато для расстроенной девушки, которую, скорее всего, ещё и не кормили. Достала галеты, солёный сыр, пару апельсинов и сунула ей в ладонь:

– Ешь давай и рассказывай!

Пустив одинокую слезинку, Груня зашептала, что ей очень повезло с хозяйкой, но я от её лепета отмахнулась:

– Давай, давай, жуй! И рассказывай!

Размочив галеты в кипячёной воде, которую я ежедневно требовала для себя и для Станислава, служанка жевала их, закусила сыром и продолжила делиться впечатлениями:

– В погребе не знаю, сколько меня продержали. Приносили иногда воды чуток и лепёшки чёрствые, а потом пришёл тот господин, что к вам от сестрицы вашей приходил. Кирилл Петрович. Очень на этих нафабренных ругался, лаял, как они, кулаками махал и увёл меня, да только сарафан мой весь в грязи был, так что он велел меня быстро переодеть и отвезти к вам... Хорошо, что вещички наши собрал! Сказал, что это подарки от её светлости.

– Ну, слава Богу, – выдохнула я с облегчением.

Значит, сестра сдержала слово. Не бросила. Вытащила служанку, вернула сундук. Жаль, весточки не отправила, но перепуганная Груня – тот ещё гонец, могла всё позабыть.

Между тем служанка очухалась и принялась командовать матросами, занёсшими сундук с одеждой, мой забытый саквояж, подаренный ещё графиней Анной Гавриловной, и несколько корзин, вероятно, с подарками.

– Сюда, сюда ставьте! Вoooот так! Ай, добры молодцы!

Подвыпившая Груня раскраснелась и весело командовала усатыми мужиками, забыв про стеснение и свой внешний вид. Матросам, кажется, это даже нравилось, так что они подмигивали и утирали усы с весьма довольным видом.

Закончив размещение багажа, Груня, довольная, снова плюхнулась на постель Станислава и вдруг стукнула себя по лбу:

– Ох, княгинюшка! Господин тот велел вам письмецо передать, а если кто ко мне за пазуху полезет, так сжечь или в море бросить! Вот, сохранила я всё!

С этими словами служанка подала мне тонкий конверт с незнакомыми вензелями и печатью. Голубоватая дорогая бумага с золотым обрезом ещё пахла тонкими горьковатыми духами Леониллы, но герб был чужой. Да и конверт... Мне показалось, или в уголке проглядывает знак с королевской короной? Впрочем, Леонилла достаточно умна, чтобы позаимствовать конверт у королевы эллинов, например... Или у короля!

Я схватила послание и махнула Груне, понимая, что лучше читать без неё:

– Ты ступай, отдохни у себя, потом придёшь, поможешь мне к завтраку переодеться. Там пока провиант грузят, потом воду, да якорь поднимут... Не до нас будет. Отдохни!

Слегка пошатываясь и глупо улыбаясь, Груня ушла в свою каморку и, судя по звуку, мешком упала на сундук, уснув сразу от сытости, лёгкого опьянения и усталости. Я ей даже позавидовала – она уже достигла тихой гавани, в которой всё понятно, за тебя всё решают и о благополучии позаботятся. Просто делай свою работу и не отсвечивай. Мне же руку жёг конверт, а грядущая неизвестность томила душу.

Письмо состояло из двух частей.

В первой сестрица писала красивым светским почерком с завитушками:

– «Дорогая сестра, мне так жаль, что, спасаясь от жестокости и измен мужа, вы вынуждены были бежать под защиту дальних родственников, оставив дом и имущество бесстыдному изменнику!»

Я перечитала строчки раза три и наконец поняла, что именно такое впечатление Леонилла будет создавать у тех, кто придёт задавать вопросы.

– «Я не слушаю злобных наветов и сплетен, – продолжала Леонилла, – у красивых женщин, одарённых свыше талантами и добродетелями, всегда хватает завистников. Молю Бога о наказании клеветников, и да пребудет с вами, моя дорогая сестра, благословение нашей матери и Пречистой Девы!»

Что ж, это тоже поддержка. Отрицать всё, валить вину на князя – а то, что он изменник и мот, знает весь Неаполь. Графиня Шиловская, думаю, поддержит это мнение в обществе, а её слово, как и слово Леониллы, имеет вес.

Из изящного надушенного листочка выпал ещё один. Простая почтовая бумага, из тех листов, что кладут в номера дорогих гостиниц. На этом листе строчки красовались торопливые, без завитков, почти рубленые:

– «Ты поставила нас всех в ужасное положение. Матушка будет в отчаянии. Чтобы выйти из этого с наименьшими потерями, тебе нужно немедля, по прибытии, обратиться к брату Александру и сделать всё, как он скажет. Помни, что он близок с цесаревичем и сумеет подать твою историю в нужном виде».

Вот это уже куда больше походило на сердитую старшую сестру. На умную сердитую старшую сестру. Понимая, что проблемы Мари подставляют всю семью, Леонила всё же даёт добрый совет, не отвергая младшую. При встрече эта высокомерная красавица особой любви к сестре не проявила, зато спастись помогла.

Маленький листок я аккуратно сожгла на свечке вместе с конвертом, а надушенный положила в саквояж к прочим «сокровищам». Пусть у меня будет это маленькое напоминание о том, что Мари в этом мире не одна! И кстати, уже пора идти к Мещерскому. Шум на палубе стих, меня слегка затошнило – значит, корабль двинулся с места.