Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

45.

– Мари? – услышала я голос маменьки, но не ответила.

Потому что уже вскочила, с грохотом опрокинув стул, и бросилась к выходу. За спиной кто-то охнул – то ли тётушка, то ли маменька. Дуняша спешила следом, но мне было всё равно.

Я выбежала на улицу. Навстречу шагнул один из жандармов, преграждая мне путь:

– Ваше сиятельство... вам нельзя.

Щурясь от яркого солнца, я привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то из-за его плеча, и крикнула:

– Станислав!

Но на другой стороне уже никого не было. Только редкие прохожие, которые оборачивались на мой крик.

– Станислав! – повторила я почти шёпотом.

Вокруг были только чужие лица.

– Ваше сиятельство, вернулись бы вы в буфет, – проворчал жандарм, оттесняя меня обратно ко входу.

А тут и Дуняша подскочила, взяла под локоток. Лицо у неё было встревоженное, но цепкие пальцы не отпускали.

– Идёмте, ваше сиятельство, – она потянула меня внутрь, обменявшись быстрым взглядом с жандармом. – Идёмте, там ваша маменька беспокоится.

Я не сопротивлялась. Ноги стали ватными, в глазах стоял туман. А в голове билась одна и та же мысль: я видела его, он был здесь!

А может, показалось? Может, мои глаза выдали желаемое за действительное? Мало ли в Петербурге высоких мужчин с военной выправкой?

Но сердце подсказывало: нет, это действительно он. Живой.

Я вернулась в буфет, опустилась на стул, который кто-то поднял с пола. Маменька и тетушка смотрели на меня с тревогой. Официант застыл с подносом в руках.

– Что случилось? – спросила маменька. – Ты кого-то увидела?

– Ничего, – ответила я, глядя в стол. – Мне показалось. Просто показалось.

Взяла дрожащими руками стакан и сделала глоток. Лёд давно растаял, напиток стал тёплым и приторным.

– Мари, ты выглядишь бледной, – сказала маменька, бросая мрачный взгляд на Дуняшу, которая встала у меня за спиной. – Не переживай, всё будет хорошо.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Знаю, – ответила. – Просто... волнуюсь.

А сама всё смотрела в окно, надеясь, что знакомая фигура появится снова. Но улица оставалась пустой.

Следующие дни прошли в напряжённом ожидании. Я ждала решения императора по поводу моей судьбы, ждала, когда мне сообщат о разводе... И в каждом прохожем видела Станислава.

Ночами я почти не спала. Всё прокручивала в голове тот миг – фигуру под навесом, разворот плеч, походку. Казалось, если закрыть глаза, то снова его увижу.

А может, мне просто хотелось верить, что это был он. Что каким-то случайным образом мы оказались в одном месте и в одно время. Что это судьба...

Днём матушка с тетушкой отвлекали меня от тяжёлых мыслей. Мы пили чай, вышивали, обсуждали сплетни, читали газеты. Мне были не интересны бодрые отчёты о политических встречах, светских развлечениях и победах, но я читала абсолютно всё, надеясь создать впечатление человека этого времени.

Дуняша неотступно следовала за мной, записывала каждое слово, каждый вздох. Я уже привыкла к её присутствию – почти перестала замечать, как она входит в комнату, как замирает за дверью, когда я отдаю Груне указания.

На третий день с утра принесли записку от Александра. Он писал, что будет в Летнем саду с цесаревичем после обеда. По наставлению маменьки я тут же послала Груню к модистке – узнать, готово ли хоть одно платье.

Груня вернулась быстро, но не с платьем. В руках она держала запечатанный конверт.

– Вам, княгинюшка, – сказала она, протягивая мне письмо. – От мадам Сихпер.

Я разорвала печать. Внутри лежал короткий листок и несколько счётных листов – те самые, которые маменька наказала отправить Мишелю.

«Ваше сиятельство, – писала мадам Сихпер аккуратным, каллиграфическим почерком. – Князь Барятинский вернул счета обратно, отказавшись их оплачивать. К сожалению, без предоплаты я не могу приступить к работе. Остаюсь с совершенным почтением...»

Дальше я не читала. Смяла в кулаке счётные листы, испещрённые ровными строчками, а внутри начала закипать глухая, тяжёлая злоба.

Он вернул счета. Не ответил на письмо – просто вернул, как ненужную бумагу, даже не удостоив меня короткой запиской.

– Что там? – спросила тётушка, откладывая вышивание.

Я молча протянула ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежала глазами по строчкам, и её лицо окаменело.

– Негодяй, – сказала она тихо. – Какой же негодяй.

– Покажи, – маменька взяла письмо из рук тётушки, прочитала, и её губы сжались в тонкую линию. – Я ожидала чего-то подобного, но всё равно...

Она не договорилa.

– Я оплачу счета, – сказала тётушка, выпрямляясь. – Не переживай, Мари. У меня есть средства.

– Нет, – я покачала головой. – Не надо.

– Но ты не можешь выйти в свет в этих тряпках! – маменька кивнула в сторону моего простого ситцевого платья, одного из тех, что Груня купила в лавке готовой одежды. – Ты не мещанка, а княгиня из знатного рода! Хочешь стать предметом для сплетен?

– Я сказала: нет, – повторила я твёрже. – Не хочу быть обязанной даже тётушке. И Мишелю тем более.

– Но как же...

– Моя одежда не грязная и не рваная. Куплена месяц назад. Поеду на встречу с братом в чём есть. В конце концов, это не мне надо сплетен бояться, а Мишелю. Мой внешний вид – его забота.

Я встала с кресла, чувствуя, как внутри поднимается холодная, спокойная решимость.

Мишель хотел унизить жену? Пусть.

Хотел показать, что супруга зависит от его милости? Прекрасно.

Только я не та Мари, которую он знал. Если думает, что приползу к нему с мольбой, то он ошибается.

Разумеется, я понимала, что маменька права. Появление аристократки в скромном наряде обычной горожанки вызовет осуждение и кривотолки. Меня ждут пересуды за спиной и даже смешки в лицо. Но я решила настоять на своём.

Во-первых, платья были хоть и простые, но новые. Да, достойные горничной из приличной семьи или бедной родственницы, но мне на это было плевать. А во-вторых, я хотела отомстить Мишелю за пренебрежение. За то, как он обращался с женой. И сделать это собиралась единственным доступным мне способом – своим присутствием.

– Мари, ты с ума сошла? – маменька встала следом. – Речь идёт о Летнем саду. Там же весь свет!

– Тем лучше. Пусть видят. Пусть все видят, во что превратил меня князь Барятинский. Пусть знают, как он обращается с женой. И пусть сами делают выводы.

Я повернулась к Дуняше:

– Скажи кучеру, чтобы готовил экипаж. Мы едем. Ты, разумеется, едешь с нами.

Девица кивнула, пряча глаза.

Тётушка и маменька переглянулись, но спорить не стали. Наверное, поняли, что меня не переубедить.

А я поднялась к себе в сопровождении Груни.

Мы с ней разложили на кровати все более или менее подходящие платья. На улице сегодня было тепло, так что шерстяное я сразу забраковала. Оставались бязь и гризет.

Нежно-голубую бязь с рюшечками я посчитала слишком легкомысленной для той роли, которую собиралась сыграть. А вот гризет...

Это была дешёвая шёлковая ткань серого цвета. Бедные французские белошвейки шили из неё для себя нарядные платья, за что их и прозвали гризетками.

– Это, – сказала я, выбирая серое платье.

Оно было простым, скромным, без кружев и вышивки. Но в нём я чувствовала себя собой – женщиной, которая отказывается играть по чужим правилам.

Груня оглянулась на дверь.

– Княгинюшка, – начала она робко, – может, всё же не стоит?..

– Стоит, – отрезала я. – Ещё как стоит. Подай вуаль. И шляпу. Ту, что попроще.

Одетая и причёсанная, я глянула на своё отражение.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, гладко зачёсанные волосы. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание, кроме самой меня.

– Мишель хотел тебя унизить, – сказала я тихо, обращаясь к своему отражению.

– Но унижается тот, кому стыдно. А нам с тобой стыдиться нечего.

На душе сразу стало спокойно, будто мои слова и правда дошли до Мари.

Я надела шляпу, закрепила вуаль, взяла перчатки и сумочку.

– Едем.

46.

Итак, мы отправились в Летний сад.

Я смотрела вокруг, поражаясь незнакомому виду – деревья росли без решёток, по дорожкам гуляли дети с боннами и гувернёрами. Дамы под зонтами, кавалеры с тростями и шпагами. Удивительно!

Мы втроём дошли до здания, которое я знала под именем «Павильон Росси» – в моей жизни оно называлось иначе. Внутри стояли столики, изящные стулья, вокруг них порхали официанты в длинных белых передниках.

Мы заняли самый дальний стол и заказали чай, лимонад и пирожные. Пока ждали, коротали время непринуждённой беседой и... рассматриванием публики. Здесь практически все были дворянами, в крайнем случае – офицерами или чиновниками. Негромкая выверенная речь, прямая осанка, деликатная жестикуляция – всё было на высшем уровне приличий.

Украдкой разглядывая офицеров, я ждала, когда среди них появится знакомый силуэт. Внутри теплилась надежда: а вдруг Александр принесёт вести о Станиславе?

Я так засмотрелась на столичное общество, что не сразу обратила внимание на тишину за нашим столиком. Маменька и тётушка замолчали, а потом одновременно зашипели чуть слышно.

– Что такое? – спросила я, но официант перекрыл мне обзор, ставя на стол чашки, блюдца и бокалы.

– Князь Барятинский, – шепнула Елизавета Ивановна, – и не один!

У меня перехватило дыхание. Я привстала, выглядывая из-за плеча официанта.

Мишель стоял в двадцати шагах от нас, в безупречном мундире, при шпаге. Рядом с ним – дама в бирюзовом платье, с высокой причёской, украшенной живыми цветами. Она смеялась, кокетливо обмахиваясь веером, и что-то говорила ему на ухо.

Я узнала её сразу.

Анна фон Рейтер. Близкая подруга Мари по пансиону. Та самая, с которой Мари делилась секретами, смеялась над шалостями, мечтала о будущем. Та, которая писала ей нежные письма и клялась в вечной дружбе.

Мишель привёз в Летний сад подругу своей жены.

Это было не просто унижение. Это был удар, рассчитанный точно в сердце. Он знал, кого взять с собой. Знал, что слухи дойдут до супруги и ей будет больно. Он сделал это осознанно.

Я опустилась на стул.

В душе столкнулись и забурлили два подпитывающих друг друга чувства: боль Мари и моя собственная злость. В тот момент мне хотелось разорвать Барятинского на части. Или хотя бы выцарапать ему глаза. Но я не позволила ни единой эмоции проявиться у меня на лице. Лишь сжала салфетку так, что ткань затрещала.

– Мари, ты знаешь эту даму? – тихо спросила маменька, проследив за моим взглядом.

– Анна фон Рейтер, – ответила я, следя, чтобы голос не дрогнул. – Моя подруга по пансиону. Теперь уже бывшая.

– Какая мерзость, – прошипела тётушка, сжимая веер.

Я не ответила. Я смотрела на Анну, на её довольную улыбку и платье, которое стоило больше, чем месячное содержание, которое выдавал Барятинский законной супруге. Она выглядела счастливой. Беззаботной. И, кажется, совершенно не помнила о том, что когда-то называла меня своей лучшей подругой.

А потом я увидела цесаревича Александра Николаевича. Будущего императора Александра Второго. И всё, мир на какое-то время перестал существовать.

Наследник Российского трона как раз вошёл в павильон в окружении свиты и остановился рядом с Мишелем.

Я жадно уставилась на него, не веря, что вижу воочию такую легендарную личность. Да, Мари с ним встречалась, когда служила фрейлиной. Но одно дело перебирать чужие воспоминания, а другое – увидеть своими глазами.

Он оказался копией своих портретов. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, одетый в строгий военный мундир без единого пятнышка, расшитый золотыми эполетами и аксельбантами. Его русые волосы, гладко зачёсанные, блестели на солнце. В осанке чувствовалась порода.

Цесаревич держался с достоинством, но без надменной напыщенности, свойственной придворным. Я так засмотрелась на него, что не заметила брата.

А вот брат, похоже, сразу увидел меня. Потому что когда наши взгляды встретились, я поняла, что он уже давно пытается привлечь моё внимание.

Я чуть улыбнулась ему, показывая, что всё хорошо. И постаралась больше не глазеть на наследника, как торговка с площади.

В ответ брат наклонился к уху цесаревича и что-то тихо сказал. Александр Николаевич поднял голову и посмотрел в мою сторону. На его лице ничего не отразилось – ни удивления, ни любопытства, ни гнева. Но я заметила лёгкое, едва уловимое движение бровей, которое не смогла истолковать.

Цесаревич перевёл взгляд на Мишеля. Что-то сказал – коротко, негромко, но Барятинский вздрогнул.

Я видела, как плечи муженька напряглись, как он бросил быстрый взгляд на нашу сторону, а потом снова повернулся к цесаревичу. Тот повторил – уже жёстче.

Мишель поклонился, что-то ответил и, оставив Анну одну, направился к нам.

Я скомкала в руках салфетку, чувствуя, как ногти проходят сквозь плотную ткань и впиваются в ладони.

– Мари, он идёт сюда, – прошептала маменька. – Держись.

– Вижу, – ответила я, глядя на приближающегося мужа.

Вуаль скрывала моё лицо, но сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь сад.

Мишель остановился в двух шагах от нашего столика, щёлкнул каблуками и поклонился – сначала маменьке, потом тётушке. Меня он проигнорировал.

– Княгиня Березина, княгиня Обрезкова, – произнёс светским тоном, в котором не было и следа тепла. – Какая приятная встреча.

– Князь, – сухо ответила маменька, даже не кивнув.

Барятинский наконец перевёл взгляд на меня.

– Мари, – в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. – Я не ожидал вас здесь увидеть. Вы так плохо выглядите.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат руки от желания вцепиться в это холёное, смазливое лицо. Взгляд не прятала. Смотрела прямо в его бесстыжие глаза.

– Видимо, вы забыли, что мой внешний вид – это ваша заслуга, дорогой супруг, – ответила тихо, но твёрдо. – Впрочем, для мучений по этому поводу нужно иметь совесть, а вы её давно потратили на любовниц.

Он побледнел, но сдержался. Оглянулся на цесаревича, который всё ещё смотрел в нашу сторону, и процедил сквозь зубы:

– Вы не должны были здесь появляться. Забыли, что вы под следствием? Мне сообщили, в чём вас обвиняют. Уйдите немедля и не портите репутацию мне и моей семье!

– Репутацию, Мишель? – я приподняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но с ощутимым сарказмом. – Нужно было думать о ней, когда спускали моё приданое на бриллианты для баронессы. Или когда вернули счета от модистки, отказавшись оплатить законной жене приличное платье. От вашей репутации давно ничего не осталось.

Он дёрнул щекой, но промолчал.

К его огромному сожалению, цесаревич продолжал смотреть в нашу сторону и явно чего-то ждал. Начав терять терпение, Александр Николаевич повелительно дёрнул подбородком. Тогда Мишель сжал губы в нитку и с видимой неохотой протянул мне руку.

– Идёмте, Мари, – процедил. – Вы добились своего.

Я проигнорировала его жест. Просто пошла вперёд, подняв голову. Маменька и тётушка смотрели мне вслед, но ничего не сказали.

Через несколько шагов Мишель догнал меня, взял под локоть – слишком крепко, почти больно, утверждая свою власть над моим телом. Я дёрнулась, но он не позволил мне вырваться.

– Улыбайтесь, – прошипел он. – Вы же умеете.

Я улыбнулась. Не ему – себе и той Мари, которую решила во что бы то ни стало спасти от этого мерзавца.

47.

Когда мы подошли к цесаревичу, тот шагнул нам навстречу, оставляя свиту позади. Это значило, что он хочет говорить без свидетелей.

Внимательный взгляд наследника прошёлся по мне, отмечая детали.

– Князь Барятинский, – сказал он, не здороваясь, – представьте же вашу супругу.

Мишель поклонился.

– Ваше императорское высочество, кажется, вы уже знакомы с моей женой, княгиней Марией Ивановной Барятинской.

Я присела в реверансе, как требовал этикет.

– Рада снова видеть вас, ваше высочество.

Цесаревич кивнул, продолжая разглядывать моё платье. Серое, строгое и дешёвое. Также он наверняка отметил отсутствие украшений.

Закончив осмотр, он перевёл взгляд на Барятинского.

– Князь, что случилось с вашей женой? – спросил холодным тоном. – Её ограбили по дороге в Россию? Почему она так одета?

Мишель замер. Я видела, как напряглись его плечи, как он искал слова, которые могли бы оправдать его перед наследником престола.

– Ваше высочество, дело в том, что...

– Можете не продолжать, – перебил цесаревич. Он повернулся ко мне, его голос стал мягче. – Княгиня, вы позволите обратиться к вам напрямую?

– Конечно, ваше высочество, – я скромно опустила ресницы.

– Что произошло с вашим гардеробом? Я помню, какой роскошной была ваша свадьба. Помню, что на ваше приданое приходил поглазеть весь Петербург! А теперь вы выглядите так, словно вернулись из ссылки.

Я выдержала паузу, чувствуя, как Мишель замер рядом. Потом улыбнулась спокойно, почти безразлично:

– Ваше высочество, мой муж распорядился моим приданым по своему усмотрению. Часть его, как мне известно, ушла на подарки… третьим лицам. Когда я вернулась в Россию, у меня не осталось ничего, кроме нескольких монет, которые муж выделил мне на месячное содержание ещё в январе. Их хватило на это платье и несколько мелочей. А оплатить достойное княгини одеяние мой муж отказался.

Цесаревич нахмурился.

– Князь, – он не повысил голоса, но в тоне появились опасные нотки, – это правда?

Мишель побледнел ещё сильнее.

– Ваше высочество, она преувеличивает. Я всегда заботился о...

– Вы всегда заботились о себе, – перебила я тихо, но так, чтобы цесаревич услышал. – О своих любовницах и долгах. А я была для вас досадной помехой. Кошельком, который вы опустошили и выбросили.

Вокруг повисла тишина. Свита цесаревича замерла, ловя наш разговор, чтобы потом разнести его сплетнями. Но мне это было на руку.

– Я слышал, вы просили развода, – задумчиво произнёс цесаревич.

– Да, ваше высочество, – теперь я смотрела ему в лицо, хотя и не в глаза, чтобы не нарушать приличий. – Это всё, что мне нужно. Свобода и возможность начать новую жизнь – без человека, который сначала меня обобрал, потом оболгал, пытаясь выставить сумасшедшей, а под конец отказывается меня содержать.

Я нарочно не стала упоминать о покушениях. Чтобы, не дай бог, не всплыло имя племянницы Бенкендорфа. Я не хотела лезть во все эти политические и семейные разборки, достаточно, если меня просто избавят от брачных уз.

Цесаревич молчал, продолжая скользить по моему лицу долгим, изучающим взглядом. Наконец посмотрел на Мишеля.

– Князь, оставьте нас, – сказал он холодно.

Мишель скрипнул зубами, но поклонился и отошёл, прожигая меня яростными взглядами. Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Княгиня, – заговорил цесаревич, когда мы остались одни, – вы действительно хотите развода?

– Больше всего на свете, ваше высочество.

– И вы готовы подтвердить свои слова перед Синодом?

– Готова. Хоть сейчас.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. А потом взгляд переместился мне за спину. Я тоже оглянулась, услышав торопливые шаги. Это маменька и тётушка, не выдержав, приблизились к нам.

– Ваше императорское высочество, – маменька сделала изящный реверанс, – позвольте и нам засвидетельствовать вам своё почтение.

– Княгиня Березина, – цесаревич слегка наклонил голову. – Я наслышан о ваших благотворительных проектах. Императрица говорит о вас с большой похвалой.

– Вы очень любезны, ваше высочество, – маменька выпрямилась и бросила быстрый взгляд на моё платье, потом на удаляющуюся фигуру Мишеля. – Простите мою бедную дочь за её скромный наряд. Она вернулась из Неаполя в том, в чём её оставил муж. Мы только что от мадам Сихлер, заказывали новые платья, но, увы...

– Что «увы», княгиня? – цесаревич нахмурился.

– Князь Барятинский вернул счета, отказавшись их оплатить, – вступила тётушка, и в её голосе зазвучал металл. – Моя племянница вынуждена просить подаяния у родственников, чтобы не ходить в лохмотьях. А её муж тем временем разъезжает по городу с дамами в драгоценностях.

Цесаревич перевёл взгляд на меня.

– Это правда, княгиня? Ваш муж делает подарки другим, когда вы нуждаетесь?

Я разве что руки не сложила в молитвенном жесте, изображая смиренную покорность.

– Мне неловко говорить о таких вещах, ваше высочество, но... да. Князь Барятинский счёл, что мои нужды не заслуживают его внимания.

Маменька подлила масла в огонь, театрально вздыхая:

– Бедное моё дитя! Князь нарушает все клятвы, данные перед алтарём... Вы сами это видите, ваше высочество! Мари даже не просит вернуть приданое – только несколько платьев, чтобы не срамить семью перед вами и вашим отцом. А он...

– Позовите князя, – приказал цесаревич одному из адъютантов.

Мишель вернулся быстро. Его лицо было бледным, но он старался сохранить независимый вид.

– Вы звали меня, ваше высочество?

– Князь, – цесаревич посмотрел на него тяжело, без тени былой снисходительности, – мне сообщили, что вы отказались оплатить счета вашей жены. Это правда?

Барятинский дёрнул щекой.

Барятинский дёрнул щекой.

– Ваше высочество, я не счёл необходимым...

– Вы не сочли... – перебил цесаревич, и в его голосе зазвучала сталь.

– Но вы обязаны содержать жену в соответствии с её статусом. Или вы хотите, чтобы я доложил отцу, что княгиня Барятинская вынуждена просить милостыню у родственников?

Мишель побледнел ещё сильнее.

– Ваше высочество, я...

– Сейчас же оплатите счета, – отрезал цесаревич. – И чтобы к завтрашнему утру у княгини были новые платья. Я не желаю видеть её в таком виде на официальных приёмах.

Барятинский медленно выдохнул. Но было видно, что он с трудом сдерживает бешенство. Бросив на меня быстрый, полный ненависти взгляд, Мишель достал из кармана тяжёлый кожаный кошелёк и протянул его маменьке.

– Здесь около трёхсот золотых, – процедил он сквозь зубы. – Надеюсь, этого хватит.

– Вполне, – маменька взяла кошелёк с ледяной вежливостью, даже не поблагодарив. – Я прослежу, чтобы счета были оплачены.

Цесаревич кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

– Князь, вы свободны. Княгини, – он слегка поклонился нам, – рад был увидеть вас в добром здравии.

Маменька и тётушка присели в реверансах. Я сделала то же самое, чувствуя, как внутри разливается очень приятное чувство. Нечто среднее между удовлетворением и злорадством.