Текст книги "Ненужная княгиня 2 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Елизавета Соболянская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

51.

Карета остановилась у подножия мраморной лестницы. Швейцар распахнул двери, тётушка мягко потянула меня за собой. А я, от волнения забыв про этикет, уставилась на молодую чету, вышедшую нас встречать.

На крыльце стоял высокий худой мужчина с несколько вытянутым лицом и пышными усами, одетый в военный мундир, застёгнутый до самого горла. Рядом, опираясь на его локоть, замерла белокурая женщина лет двадцати пяти, одетая в роскошное, но элегантное вечернее платье. Мне стоило лишь взглянуть ей в лицо, чтобы понять, кто она. Сходство великой княгини Марии Романовой с её отцом не заметил бы только слепой.

– Мари! – воскликнула она, быстрым шагом спускаясь по лестнице. – Дорогая моя Мари, как я счастлива тебя видеть!

Сила обаяния этой молодой женщины была такова, что я забыла про тётушку, про герцога Лейхтенбергского, про других людей, что собрались вокруг, ожидая сигнала хозяйки, чтобы пройти в гостиную. Я порывисто бросилась ей навстречу, мы обнялись, и на моих глазах сами собой выступили слёзы.

– Ах, дорогая моя! – всё повторяла Мария Николаевна, сжимая мои руки.

Я догадывалась, что она хотела сказать. Долгое трудное путешествие и заточение в каземате наложили отпечаток на нежное лицо её подруги.

Впрочем, она не стала задавать вопросов, просто ещё раз обняла меня и повела знакомить с теми, кого, по её мнению, я не знала или просто не помнила.

Тут о смущении пришлось забыть. В светском обществе XIX века смущение – это слабость, позволительная лишь юным девицам да детям. А княгиня Барятинская должна являть собой образец хороших манер, сдержанности и благоразумия.

Лёгкие поклоны дамам, вежливые книксены, плавная, текучая и негромкая речь, заученные французские или немецкие фразы о погоде, пасхальных гуляниях, беременности супруги наследника – я отдала руководство ситуацией телу, понимая, что сама просто потеряюсь в круговороте юбок, ярких галстуков и жилетов.

Между тем гости поднялись в просторную гостиную, устроенную с привычной великой княгине дворцовой роскошью. Кадки с цветущими деревцами наполняли воздух благоуханием, уютные кресла, мягкие стулья, диваны с изящными спинками – всё было выставлено полукругом возле небольшого возвышения с роялем. Рядом сидели музыканты: две скрипки, виолончель, альт, пара флейт, барабаны – в общем, настоящий маленький оркестр.

Мария Николаевна и её супруг уселись на диван, стоящий в центре, а в кресло рядом с великой княгиней настойчиво усадили меня. Я благодарно приняла этот жест. Герцогиня Лейхтенбергская давала понять, что я по-прежнему её подруга, несмотря на все слухи, которые Мишель распространял по столице. Он называл меня сумасшедшей, а великая княгиня обнимала как сестру. Пусть теперь посмотрит на это.

Тётушка села подле меня, имея вид настоящей дуэньи. Дальше кресло занял чопорный старик, кажется граф Шереметьев, потом снова дама.

Людей было много, но все чужие. Я уже потеряла надежду увидеть знакомое лицо, когда краем глаза заметила движение у колонны.

Станислав. В чёрном сюртуке, при шпаге. Без эполетов и орденов. Просто гость.

В висках застучало. Он здесь. Невероятно, но он действительно здесь!

Я быстро опустила глаза, боясь, что кто-то заметит моё состояние.

Так, Маша, дыши ровно. Нельзя так откровенно смотреть на него. Не сейчас. Слишком много лишних глаз и ушей.

Но он тоже заметил меня. Даже не поднимая головы, я почувствовала его взгляд.

Пальцы сами собой сжали веер. К нам кто-то подходил, тётушка что-то говорила, я заученно улыбалась, но не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Пока сквозь этот шум не пробился голос графа Воронцова, тётушкиного приятеля:

– Позвольте представить вам моего польского друга. Пан Крушинский недавно из Неаполя, как и вы, княгиня.

Я подняла глаза.

Прямо передо мной стоял Станислав. Теперь, когда он был так близко, я заметила, как он осунулся. Лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тени, будто он не спал несколько ночей. Но глаза были те же. Светлые, внимательные. Они улыбались, глядя на меня. От уголков к вискам шли тонкие лучики, а взгляд был такой же проникновенный, как в моём сне.

– Княгиня, – Станислав слегка наклонил голову. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Благодарю, пан Крушинский, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но равнодушно. – Не ожидала встретить вас здесь.

– Судьба, – сказал он. – Иногда она преподносит сюрпризы.

Его губы чуть дрогнули. Я поняла: это не про судьбу. Это про записку, которую я сумела ему передать. Про то, что он ждал этой встречи так же, как я.

– Вы надолго в Петербурге? – спросила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

– Надеюсь, достаточно, – ответил он. – Чтобы уладить все дела.

Он говорил формально, вежливо, как и положено малознакомому господину. Но в его голосе, в том, как он произнёс слово «уладить», мне послышалось другое. Я делаю всё, чтобы мы были вместе.

Граф Воронцов что-то сказал, засмеялся, похлопал Станислава по плечу и направился к другим гостям. А Станислав наклонился, чтобы поцеловать мою руку.

– После третьего танца, – шепнул еле слышно. – Оранжерея.

Я чуть заметно пожала его пальцы. Это всё, что могла под любопытными взглядами тётки, великой княгини и ещё десятка гостей, собравшихся вокруг нас.

Станислав поклонился и отошёл, растворяясь в толпе. Чёрный сюртук, прямая спина. Я продолжала смотреть ему вслед, пока кто-то не коснулся моего локтя.

– Княгиня, вы позволите?

Я повернулась к пожилому графу, который что-то спрашивал о погоде. Вежливо кивнула. Сказала, что вечер чудесен. Что я рада снова быть в Петербурге.

Граф пустился в пространные воспоминания, заговорил о молодости, о весне, о том, как рано в этом году сошёл лёд. Я отвечала. Кивала. Улыбалась.

А сама не могла отвести глаз от места, где скрылся Станислав.

Первый танец. Второй...

Я считала минуты, стараясь выглядеть спокойной. Рядом гости вели тихую беседу, в тишине между музыкальными номерами до меня долетали слова.

– ...конечно, это большое событие для всей Европы, – говорил граф Шувалов. – Гессен-Кассельский дом – древний, уважаемый.

– Император доволен, – добавила княгиня Мария. – Дата свадьбы уже назначена, Александра и Фридрих – прекрасная пара.

Я замерла.

Внутри что-то оборвалось. А потом меня охватило странное, противоречивое чувство. Одновременно и горечь, и облегчение.

Что ж, истории суждено идти своим чередом. Я не спасительница мира и не в моей власти менять чьи-то судьбы. Себя бы спасти.

Но может это и к лучшему.

– Вы слышали, Мари? – спросила герцогиня, заметив, что я смотрю в их сторону.

– Да, ваша светлость, – ответила я, заставляя себя улыбнуться. – Прекрасная новость. Я очень рада за великую княгиню и ее сиятельного жениха.

52.

Слова вышли фальшивыми, но никто не заметил. Все были заняты обсуждением деталей будущего торжества. А я сидела, сжимая веер, и думала, что порой невмешательство – единственный выход.

Александра уже больна. Она умрет при любом раскладе. Но у нее есть целый год, чтобы побыть счастливой.

Я опустила глаза, чтобы никто не увидел в них слез.

– Мари, ты бледна, – шепнула тетушка.

– Устала, – ответила я. – Слишком много впечатлений.

Тетушка кивнула, не задавая лишних вопросов.

Наконец, объявили третий танец. Музыка заиграла, пары закружились, а я сделала вид, что поправляю кружево на рукаве.

– Тетушка, – шепнула, наклоняясь к Елизавете Ивановне. – Мне нужно выйти.

Она взглянула на меня с легкой тревогой.

– Что-то не так?

– Все хорошо, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Просто... нужно в уборную.

Тетушка кивнула, отпуская. Я поднялась, извинилась перед соседями и направилась к выходу. Дуняша тенью последовала за мной.

Я не торопилась. Шла, высматривая толпу, с которой можно будет смешаться. И мне повезло – в зал как раз входила группа офицеров. Дуняша замешкалась, пропуская их. А я проскользнула между молодых, улыбающихся мужчин, любезно расступившихся передо мной, нырнула за угол, прижалась к стене и замерла, боясь выдохнуть.

Моя надсмотрщица пробежала мимо, не заметив. На секунду замерла на перекрестке коридоров, повертела головой и пошла дальше, в сторону уборных.

Я же свернула в боковую галерею, потом еще раз. Шла, не задумываясь, доверившись памяти тела.

В этой части дворца было тихо. Только редкие лакеи сновали с подносами мимо меня. Еще парочка поворотов, лестница – и вот уже передо мной чуть приоткрытая дверь в оранжерею.

Я вошла.

Внутри царил полумрак. Луна светила сквозь высокие окна, и в этом свете листья пальм отбрасывали на стены причудливые тени. Где-то капала вода. Монотонно, успокаивающе.

Станислав стоял у окна, спиной ко мне. Услышав шаги, обернулся.

– Я боялся, что вы не придете, – сказал едва слышно.

– Я тоже боялась...

Я замерла, не дойдя двух шагов. Наши взгляды пересеклись, и Станислав подался ко мне, всматриваясь так жадно, будто хотел насытиться моим видом.

– Как вы? – спросила я севшим голосом.

– Жив, – усмехнулся он. – А вы?

– Тоже.

Коротко. Без лишних слов. Мы оба знали, что эти месяцы были адом. И оба понимали, что говорить об этом не нужно.

Он сократил расстояние между нами. Со сдержанной ревностью внезапно обнял, привлек к себе и застыл. Я чувствовала его напряженные мышцы и то, как безумно колотится сердце. И даже то, как он сглотнул, прежде чем сказать:

– Я подал рапорт об отставке. Моя миссия закончена. Теперь мой долг – только перед вами, если вы позволите.

Я ахнула, не скрывая своего потрясения. Он, человек, для которого Отечество было превыше всего, поставил меня выше службы.

– Станислав...

– Нет, дайте договорить, – перебил он. – Я не могу представить будущего, в котором вас нет со мной. Поэтому сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе.

– Я тоже не могу представить будущего без вас, – призналась, глядя в его глаза.

– И я буду ждать. Сколько понадобится.

Он кивнул. Не улыбнулся, но его лицо стало мягче, ушли жесткие складки у рта.

В коридоре послышались шаги.

– Возвращайтесь, – сказал он, отпуская меня. Его руки упали вдоль тела. – Нельзя, чтобы вас хватились.

Привстав на цыпочки, я быстро клюнула его в плотно сжатые губы. Они оказались горячими и сухими. Станислав рвано выдохнул, стиснул меня, вдавливая в свое тело, на долю мгновения углубил поцелуй и – оттолкнул с тихим, мучительным стоном.

Я, не оглядываясь, бросилась к выходу. Но в дверях обернулась.

Его уже не было у окна. Он исчез так же бесшумно, как появился.

В коридоре я глубоко вдохнула, приводя растрепанные чувства в порядок, поправила складки на платье и не спеша двинулась обратно к гостиной.

Вернувшись на свое место, я намеренно не смотрела в сторону Дуняши. Хотя и отметила, что та стоит у стены, хмуря брови.

– Долго же ты, Мари, – проворчала тетушка, тоже косясь в ее сторону.

– Задержалась, – ответила я и прикрыла веером торжествующую улыбку.

Вечер продолжался. Играла музыка, один танец сменял другой, пары кружились. Я смотрела на них, но не видела. В голове продолжал звучать голос Станислава: «Я сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе».

А на губах все еще чувствовался вкус поцелуя – быстрого, жадного и запретного.

Домой мы вернулись глубокой ночью. Как только камеристка сняла с меня платье, обтерла губкой и подала рубашку, я отпустила Груню, легла в постель и долго смотрела в темноту над собой.

Сон не шел. Раз за разом в памяти прокручивались слова Станислава. Обжигающие прикосновения его рук. Его взгляд. Его губы.

Уснула я, только когда уже стало светать, а проснулась от настойчивого стука в дверь.

– Княгинюшка! – услышала взволнованный голос Груни. – Тут вам письмо, говорят, больно важное, с печатью!

– Неси, – зевнула я, садясь на кровати.

Вместе с Груней вошел лакей. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе белел конверт из плотной бумаги, запечатанный малиновым сургучом.

– Откуда? – спросила я, разглядывая четкий оттиск.

В центре – православный крест, вокруг него – веточки то ли малины, то ли ежевики. По кругу шли строгие буквы, без завитков: «Св. Пр. Синод».

– Из Синода, ваше сиятельство, – лакей поклонился и вышел.

Я перевернула конверт, чувствуя, как шершавый сургуч царапает пальцы. Печать хрустнула сухо, как ветка, и сердце ухнуло вниз.

«По делу о расторжении брака княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Сергеевичем Барятинским...» – скупые казенные строчки запрыгали перед глазами. В висках застучало.

Я пыталась вникнуть в написанное, но смысл ускользал, только короткие фразы как пули врезались в мозг: принято к производству... назначено слушание... публичное покаяние...

Похоже, Мишель уже дал согласие на развод, но представил себя оскорбленным мужем, чья жена сбежала с любовником и опозорила его имя. Теперь Синод требует от меня признания вины в нарушении супружеского долга.

– Что там, душечка?

Голос тетушки прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и едва не выронила бумагу. Даже не заметила, когда она успела войти.

Я молча передала ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежалась по строчкам. Затем воскликнула со смесью ужаса и восторга:

– Приняли! Машенька, счастье-то какое! Только… что значит «публичное покаяние»? Ты не должна ни в чем каяться! Это он тебе изменял!

– Что позволено Юпитеру… – вспомнила я древнюю поговорку.

– Это муженек твой, что ли, Юпитер? – тетушка уперла руки в бока. – Петух он гамбургский, вот он кто! Не будешь ты ни в чем каяться, нет на тебе вины. Садись сейчас же, пиши прошение на имя императора. Я подниму свои связи. Мы будем жаловаться! Искать защитников!

Но я остановила ее, покачав головой:

– Не надо. Если это единственный способ добиться развода – я готова покаяться в чем угодно.

Она осеклась и глянула на меня как на душевно больную – одновременно и с болью, и с жалостью.

– Машенька, ты в своем уме? Хоть понимаешь, какими будут последствия? Тебя могут выслать из Петербурга! Неверных жен общество не любит!

Я улыбнулась:

– Не страшно, тетушка, поверьте! Все что угодно, лишь бы подальше от Мишеля!

Тетушка покачала головой, вздохнула, еще раз перечла письмо и сказала строго:

– Вот что, есть у меня давняя приятельница, ее сестрица замужем за оберпрокурором Синода… Навещу-ка я ее и постараюсь разузнать, что там на самом деле происходит. А ты, Маша, дома посиди. Сюда обалдуи эти никого не пустят, да и некуда тебе пока ездить…

Я не возражала.

Мне казалось – еще чуть чуть и сердце вылетит из груди и запоет как птица. Подумаешь, написать покаянное письмо и постоять с потупленными глазами где-нибудь перед десятком старых чиновников! Выдержу! Главное, что я стану свободной от Барятинского и… возможно сумею связать свою судьбу с Мещерским!

53.

Груня радовалась моему хорошему настроению – подала новенькое домашнее платье, уложила волосы в пышные косы, прикрыла их чепчиком. Дуняша с ледяным выражением на лице принесла чаю и даже присела в книксене.

Я провела день так, как мне хотелось. Перебирала книги в маленькой домашней библиотеке тетушки, любовалась цветами в альбомах, изучала образцы вышивки в настоящих «альбомах рукоделия для молодой хозяйки». После обеда села за клавесин и отпустила тело, надеясь, что Мари сумеет что-нибудь исполнить. Как ни удивительно – сработало. Я какое-то время просто перебирала непривычно шероховатые клавиши старинного инструмента, вслушиваясь в мягкие тона шелковых струн, по которым били бархатные молоточки.

Увы, эйфория длилась недолго.

Ближе к вечеру вернулась встревоженная тетушка. Я вышла ее встречать и неприятно удивилась – Елизавета Ивановна осунулась и выглядела старше.

– Машенька, ангел мой, – сказала она, отдавая лакею перчатки, бархатную сумку и вычурную шляпу. – Я поднимусь к себе, умоюсь, капли приму. А ты распорядись, чтобы чаю подали погорячее, да с ромашкой и мятой.

Я поспешила на кухню. Конечно, не принято гостям хозяйничать в доме, но коли сама хозяйка попросила – ничего страшного. Слуги любили Елизавету Ивановну и ждали, так что самовар уже стоял на пороге, сыто побуркивая кипятком. Кухарка тотчас принялась ставить на широкий поднос «парочку» – чайник с кипятком и чайник с заваркой, молочник, розетку с медом, розетку с маслом, плетенку с теплыми еще изюмными булочками, блюдце с ломтиками холодной говядины, соленые огурчики, хлеб. Кажется, «чай» в этом доме понимали как «легкий ужин».

Лакей отнес поднос в гостиную, расправил плед на кресле, подкинул дров, поправил экран.

Тетушка спустилась стремительно, благоухая анисовыми каплями. Села в кресло и попросила:

– Машенька, налей мне чаю, руки дрожат.

Я поспешила выполнить просьбу, добавила ложечку меда, как любила Елизавета Ивановна, и уставилась на пожилую даму в ожидании.

– Побывала я у Екатерины Саввишны, – вздохнула тетя. – Удалось поговорить с ней без прикрас. Нельзя тебе, Машенька, вину на себя брать. Никак нельзя.

Я успела налить себе чаю, но тут же поставила чашку на стол – так задрожали руки.

– По указу Синода тот, кто возьмет вину на себя, в новый брак вступать не имеет права, – почти прошептала Елизавета Ивановна. – Семь лет.

Я вздрогнула. Помнила, что «просто жить вдвоем» в это время нельзя – запишут в неприличные женщины, и рухнет не только репутация самой Мари, но и ее семьи. Мещерский, конечно, мог бы презреть условности, увезти меня в глушь, но вспомним Анну Каренину. Ничем хорошим это не кончится.

– А самое страшное, – продолжала тетушка, нагоняя почти инфернальный ужас, – три года до причастия не допустят. Три года, голубка моя.

Тут меня слегка отпустило. В своем времени я и в церковь-то не ходила. Что мне этот запрет? Но здесь – это тоже удар по репутации, хоть не смертельный. Выдержу.

На всякий случай я спрятала лицо в ладонях, чтобы тетушка не заметила моего облегчения. Однако оно было недолгим. Грудь сдавило от всколыхнувшейся злости.

Мишель – настоящий мерзавец. Обтяпал все так, чтобы выставить жену изменницей, а сам наверняка женится, как только получит бумаги из Синода.

Я подняла голову, не скрывая злых слез.

Тетушка мрачно кивнула:

– Екатерина Саввишна сказала, что на самом деле письмом этим тебя запугать хотят. Мишель писца подкупил. Она даже почерк узнала, пообещала через мужа на нерадивого юнца пожаловаться.

Мне было плевать, кого подкупил Мишель. Но если бы не тетушка, я сама шагнула бы в ловушку.

– Император о прошении твоем знает, но молчит. И до последнего не вмешается, если все пойдет так, как ему угодно.

А ведь и то верно. Знать бы еще, что именно «ему угодно».

В нашу единственную встречу самодержец ни разу не спросил, хочу ли я развода, хотя наверняка знал об этом. Наоборот, говорил со мной так, словно я была виноватой – я сбежала от мужа, не обратилась за помощью в посольство, путешествовала в обществе другого мужчины.

Впрочем, чему я вообще удивляюсь? Во все времена мужская измена считалась лишь шалостью. А женская – преступлением, за которое побивали камнями.

– Если признаешь вину – все на тебя свалят, Машенька, – продолжала тетушка, забыв про чай. – А так... пока заседания не было, заявление твое только пришло и передано обер-прокурору на расследование. Он мужчина солидный, бегать, как мальчишка, не будет, но расследование проведет. Навестит всех знакомых, сплетни и слухи соберет...

Я сцепила руки на коленях, потому что отчаянно хотелось грохнуть кулаком по столу.

– Тетя! – процедила я, чудом удерживая рвущиеся непотребства. – Вы сами видели: Мишель повсюду появляется с дамами, а меня называет изменницей. Но верят ему, а не мне! Как я могу доказать, что на самом деле произошло в Неаполе? Одних моих слов недостаточно!

– Машенька, – укоризненно сказала Елизавета Ивановна, – так ведь Неаполь не пустыня, чай, и в этом городишке люди живут. Ты вот мне от Анны Гавриловны привет передавала. Она женщина почтенная, напиши ей, попроси рекомендации для Синода. Еще кого из знакомых припомни, да и напиши. Чем больше бумаг, тем больше аргументов.

Я замерла, переваривая информацию.

– Тетушка, да вы ангел!

Графиня Шиловская знает всю ситуацию изнутри, она была рядом и сама помогала мне бежать. А еще Долли Фикельмон и ее супруг – они тоже были свидетелями. И все остальные, кто был на приеме. Можно узнать их имена и написать.

Елизавета Ивановна тотчас уловила перемену моего настроения.

– А еще можно у статс-дамы Белоглазовой рекомендации попросить, и у баронессы Менгден... – подсказала она. – Ты все же при дворе служила, там наверняка характеристики остались, и записи в камер-фурьерских журналах.

Я воспряла духом. Даже вскочила и провальсировала несколько шагов, напевая один из мотивов, застрявших в голове с музыкального вечера.

Остаток дня мы составляли список – кому написать, как обратиться, о чем попросить. На всякий случай нашли в тетушкином секретере потрепанный том «Письмовника», чтобы я не запуталась в позабытых «сиятельствах», «светлостях» и «высокоблагородиях».

А утром, вооружившись пучком перьев, запасом чернил и стопкой почтовой бумаги, я села писать просьбы ко всем, кто хоть немного знал Марию Березину или княгиню Барятинскую. Могла бы остаться у себя, но писем было неприлично много, так что я обосновалась в библиотеке – мрачноватой комнате, уставленной по кругу шкафами.

Писала несколько часов, прерываясь на короткие прогулки до окна и обратно, горячий чай и попытки отмыть испачканные чернилами пальцы.

К вечеру в голове изрядно шумело. Я сидела, уронив руки на стол, смотрела на гору исписанной бумаги и думала, не напрасны ли эти мои труды?

Еще день назад я строила планы, мечтала о встрече с любимым, о скромном будущем с ним где-нибудь в дальней губернии. А теперь – нижайше прошу малознакомых людей дать мне рекомендации. И ведь не ради себя. Ради близких Мари, чтобы они из-за меня не стали изгоями.

Вечером тетушка выманила меня из библиотеки, пообещав тройную уху с пирожками. Я вышла и узнала, что за письма взялась не только я – Елизавета Ивановна тоже весь день писала своим подругам, а еще передала записочку матушке и брату с просьбой поддержать меня и попросить рекомендательных писем у кого сумеют.

– Сашенька пообещал даже у цесаревича записку для Синода вымолить. Александр Николаевич, конечно, строг, но вдруг снизойдет? Весомый камушек на весы правосудия.

Я только вздохнула.

Цесаревич и так помог мне, публично осудив Мишеля и заставив его оплатить мой гардероб. На большее я не рассчитывала. Зато своими словами тетя напомнила мне еще одну возможность – написать герцогине Лейхтенбергской. Вряд ли обер-прокурор прислушается к ее мнению, а вот отец-император может смягчиться.

И все же я немного лукавила, убеждая себя, что пекусь исключительно о репутации близких. Было еще кое-что. То, в чем я не хотела себе признаваться, – отношение Станислава. Какими глазами он будет смотреть на меня, если я повинюсь в изменах? Как представит своей семье?

Я потрясла головой, отгоняя эту мысль. Не получит Синод моего покаяния! Буду бороться.

После действительно изумительной ухи с пирожками-расстегаями я вернулась в библиотеку и села за новое письмо.