Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
Прощание со свидетелем

Хотя это не совсем так. Еще слышался урчащий двигатель тягача, шипение спущенной шины, гудок маневрового локомотива далеко на путях. И еще я слышал биение собственного сердца.

Я досчитал до тридцати, не двигаясь. Никто не вернулся.

– Гейл! – позвал я.

– Я здесь, – сказал он откуда-то из-под «Плимута». Голос был удивительно спокойный. – Я здесь. Я цел.

– Не вставайте. Лежите.

– Я и не собираюсь.

Я поднялся и пошел по асфальту, держа оружие перед собой, к тому, кто лежал справа на обочине.

Он лежал на боку, карабин в трех футах от него.

Я откинул карабин ногой подальше, потом присел и проверил пульс на шее.

Пульса не было.

Второй, у ограждения, тот, в кого я стрелял вторым, лежал у самого парапета лицом вниз. Дробовик валялся рядом.

Этот был еще жив, когда я подошел. Он дышал коротко и часто. Я перевернул его на спину, расстегнул куртку и зажал рану ладонью. Держал так, пока не понял, что он перестал дышать.

Двое мертвых.

Я снял платок с его лица. Из любопытства, а еще потому что это надо было сделать до приезда людей, чтобы узнать, кто они.

Лет двадцать восемь. Короткая стрижка. На левом предплечье, под задранным рукавом, синела наколка. Щит с двумя буквами и цифрой, армейская, из тех, что делают в увольнении.

Я опустил рукав обратно, как было и встал.

Донован стоял у своей машины, опершись обеими руками на капот.

Его рвало.

Штурм по-прежнему сидел у колеса, револьвер лежал у него на коленях. Он смотрел на этот револьвер, будто видел его впервые.

Я подошел и присел рядом.

– Штурм.

Он не поднял головы.

– Штурм, посмотрите на меня.

Он поднял голову.

– Вы целы?

– Да, – хрипло ответил он.

– Откиньте барабан.

Он послушался. В барабане остались три стреляные гильзы и три патрона.

– Вы стреляли три раза и попали, – сказал я. – Этот выстрел остановил человека, который шел на вас с карабином. Запомните это, потому что вам это понадобится.

Он моргнул.

– Я потом не смог стрелять, – сказал он.

– Знаю.

– Я сидел и не мог поднять руку.

– Знаю, – повторил я. – Отдышитесь и займитесь делом. Это сейчас лучше всего.

Я поднялся.

Гейл выбрался из-под «Плимута» и сел на асфальт, привалившись спиной к колесу. Пальто у него было в грязи и в мазуте, ладони ободраны.

Он сидел и смотрел на свои ладони.

– Гейл, как вы?

– Митчелл, – сказал он, не поднимая головы. – Это ведь за мной.

Тут нечего отвечать, итак все понятно. Гейл поднял глаза.

– Я думал, все будет по-другому, – сказал Гейл. – Я думал, будет страшно. А было просто громко и быстро.

Донован подошел, вытирая рот платком.

Он был бледный, с испариной на лбу, но держался прямо. Мне это понравилось больше, чем все, что он говорил в Фоллс-Черч.

– Митчелл, – сказал он. – Я должен вам сказать одну вещь, прямо сейчас, а не завтра. Потому что завтра все это будет по-другому, я буду говорить для протокола.

– Что вы имеете ввиду?

– Вы предлагали другой маршрут, – сказал он. – Вы предвидели эту ситуацию и предостерегали нас. А я не послушался вас.

– Донован, вы не обязаны…

– Дайте сказать. – Он сглотнул. – Я сказал вам, что у меня за плечами сорок перевозок и ни разу ничего не случилось. Я это говорил как человек, который знает свою работу. А оказалось, что мне просто повезло сорок раз подряд и поэтому я слишком возгордился и потерял бдительность.

– Все так поступают, – сказал я. – Пока все не идет не по плану. Вы не виноваты.

– Я вас не послушал, – повторил Донован. – Не потому, что торопился. Просто я стал слишком беспечный.

Штурм поднялся от колеса и подошел к нам.

– И я, – сказал он. – Я вам нахамил на углу. Про проселки. Извините, Митчелл. Если бы не вы, они нас все тут положили бы.

Я посмотрел на них обоих.

Донован двадцати восьми лет, крупный, самоуверенный, сорок перевозок за плечами. И Штурм тридцати трех лет, худой, язвительный и стреляет лучше, чем думает о себе.

Мы все остались живы и это главное.

– Принято, – сказал я. – Теперь слушайте, потому что через двадцать минут тут будет полно людей. Надо, чтобы к их приезду все было сделано правильно.

– Что именно?

– Первое, связь. Донован, рация в вашей машине цела?

Он сходил и проверил.

– Цела.

– Вызывайте всех. Ваше дежурство, полицию Мэриленда и скорую. Скажите, что тут два трупа, произошла стрельба из автоматического оружия при перевозке защищаемого свидетеля.

– Понял.

– Дальше. Штурм, берите фонарь и обозначайте гильзы. Не поднимайте, а просто обозначайте их. Всем, что найдете под рукой: спички, монеты или бумажки. Их тут будет штук сто, по ним потом восстановят, кто откуда стрелял.

– Хорошо.

– Третье. Никто ничего не трогает. Ни оружие, ни то, что лежит рядом с оружием. Я уже перевернул одного, я за это отвечу сам, объяснив, зачем переворачивал.

– Еще что-то? – спросил Донован.

– Это конечно же Гейл, – сказал я. – Он садится в вашу машину, если она на ходу или в мою. С этой минуты один из вас находится при нем безотлучно. До приезда людей и после тоже. Не оставляйте его одного ни на минуту.

– Разве моя на ходу? – Донован посмотрел на свой «Плимут». Лобовое стекло выбито полностью, левое переднее колесо спущено, крыло и дверь в пулевых отверстиях в семи или восьми местах.

– Ваша явно не на ходу, – сказал я.

Моя, впрочем, выглядела не лучше. Заднее крыло, дверь и стойка прострелены, стекло выбито, а когда я обошел ее, оказалось, что и заднее колесо тоже спущено.

Я подумал, что скажу Дэйву, но пока не стал забивать голову. Потом достал блокнот и стал записывать по горячим следам, пока помнил.

Потом посмотрел на часы. Двадцать два сорок девять.

Все нападение заняло восемь минут.

* * *

Первая машина пришла через одиннадцать минут.

Полиция штата Мэриленд, патрульный автомобиль, двое. Молодой сержант вышел с фонарем, прошел десять шагов, увидел то, что лежало у ограждения и вернулся к рации.

Через двадцать минут на путепроводе стояло уже девять машин.

Четыре от полиции штата. Две скорые. Пожарный расчет по вызову о разлитом топливе из пробитого бака тягача. Машина шерифа округа Принс-Джорджес и маршальская служба.

Маршалов приехало сразу пятеро.

Возглавлял их человек лет пятидесяти по фамилии Хаггерти, заместитель начальника отделения Вашингтонского округа, тот самый, кому Кроуфорд звонил домой в шесть вечера. Приехал он в пиджаке поверх домашней рубашки, без галстука и первое, что сделал, прошел от края до края всю площадку, ни к чему не прикасаясь и глядя под ноги.

Потом подошел к нам.

– Кто из вас Митчелл?

– Это я.

Он посмотрел на меня, потом на Донована со Штурмом и на Гейла, сидевшего в патрульной машине под присмотром полицейского.

– Все живы, – сказал Хаггерти. – Гражданский цел?

– Ободрал ладони, когда полз. Больше ничего.

Хаггерти помолчал.

– В восемнадцать ноль пять мне звонил домой Кроуфорд, – сказал он. – Я тогда подумал, что он преувеличивает.

– Наверное он даже преуменьшил.

– Я это вижу, – сказал Хаггерти.

Он повернулся и стал раздавать распоряжения, делал это спокойно, без спешки и без крика. По тому, как его слушали, стало ясно, что человек он в этой службе не последний.

Через сорок минут маршальская служба на путепроводе перестала быть той бюрократической структурой, которая вернула дело на доработку.

Приехали еще две машины и восемь человек. Периметр вокруг места происшествия расширили на двести ярдов в обе стороны и перекрыли подъезды со стороны складов. По грунтовке, куда ушел седан, отправили двоих с фонарями, искать следы протектора, пока их не размыло и не затоптали.

Гейла пересадили из патрульной машины в маршальскую.

Не просто пересадили, подогнали машину вплотную, поставили троих маршалов вокруг, он прошел четыре шага между людьми. Я не видел его с того времени, как он вышел, до момента, когда за ним закрылась дверь.

Хаггерти снова подошел ко мне.

– Слушайте порядок, – сказал он. – Я его вам сообщаю, потому что вы передающая сторона по акту.

– Валяйте.

– Мы забираем его сейчас, – сказал Хаггерти. – Не в тот переходный пункт, куда вы ехали. Это другое место, о котором на сегодняшний вечер не знает ни один человек, кроме меня и начальника отделения.

– Далеко?

– Не скажу, – сказал он, и я кивнул, правильно, что не говорит. – Скажу, что мы повезем его не на одной машине. Три машины, головная, основная и замыкающая, интервал переменный. Маршрут я выбираю сам, сейчас, по карте, никому не сообщаю до выезда. Диспетчерская узнает о прибытии по факту, а не о маршруте заранее.

– Сколько будет людей привлечено?

– Шесть заместителей маршала, – сказал Хаггерти. – Плюс на объекте будет постоянная охрана посменно, четверо в смене, три смены. Это до тех пор, пока главное управление не утвердит дело и его не заберет оперативная группа.

– Когда же его утвердят?

Хаггерти усмехнулся, коротко и невесело.

– Утвердят уже завтра, – сказал он. – Я вам это гарантирую. Вчера у нас в главном управлении лежало дело о свидетеле, который опасался нападения, оно было возвращено на доработку из-за формулировки основания. А сегодня у нас как раз произошло нападение на федеральный конвой с применением автоматического оружия и двумя убитыми. Никакой доработки формулировки больше не понадобится.

– Печально, что это понадобилось.

– Печально, – согласился Хаггерти. – Но так работает любая система, агент. Пока не грянет гром, бумага идет по кругу. Я в этой службе двадцать один год и ни разу не видел, чтобы было по-другому.

Он посмотрел на своих людей, расставляющих конусы.

– И вот что скажу вам еще, – добавил он. – Наша служба взяла на себя защиту свидетелей три года назад, по новому закону. До этого мы конвоировали заключенных и ловили беглых. У нас нет ни штата под это, ни денег, ни опыта. Оперативную группу сформировали два года назад, в ней меньше сотни человек на всю страну. Мы учимся на ходу.

– Надеюсь сегодня будет для вас хороший урок?

– Да, – сказал Хаггерти. – Этот урок дорогого стоит.

Донована и Штурма забрали к часу ночи, на служебный опрос и на медицинское освидетельствование.

Перед отъездом Донован подошел ко мне.

– Митчелл, как вы думаете нас отстранят? – спросил он.

– Не знаю, – ответил я честно. – Будет служебная проверка, она проверит, насколько правильно ли выбирался маршрут. Про маршрут я в рапорте напишу как было.

– То есть напишете, что я вас не послушал.

– Я напишу, что вы приняли решение, имея на то полномочия, обосновали его временем прибытия, дальностью связи и отсутствием конкретных сведений об угрозе, – сказал я. – Это правда, она вам поможет больше, чем если бы я стал вас выгораживать.

Донован смотрел в асфальт.

– И еще напишу, – добавил я, – что после начала обстрела вы находились под огнем в непосредственной близости от защищаемого лица и не покинули позицию. Это тоже правда.

Он поднял голову.

– Спасибо.

– За что? Так все и было.

Гейла увезли в четверть второго.

Я подошел к машине, один из охранников хотел меня остановить, но Хаггерти махнул рукой.

Стекло опустили.

Гейл сидел на заднем сиденье, между двумя маршалами, в чужом свитере и в своем испачканном пальто, с забинтованными ладонями, санитар со скорой уже обработал ссадины.

Он посмотрел на меня.

– Теперь асе будет по-настоящему, – сказал я. – Три машины, шесть человек, охрана на объекте посменно. Это не то, что было сегодня вечером.

– Я понял.

– Я к вам приеду. Не завтра, а как разрешат.

Гейл кивнул. Потом сказал:

– Митчелл, у меня к вам вопрос, и я хочу, чтобы вы ответили честно.

– Спрашивайте.

– Я теперь до конца жизни буду так жить?

Я подумал.

– Не знаю, – сказал я. – Скорее всего, вы будете жить в другом городе под другим именем и работать не юристом. Это не совсем то, что вы хотели, я не стану говорить, что это хорошо.

– А что скажете?

– Главное, что вы живы, – сказал я. – Сегодня за вами приехали шесть человек с военной подготовкой, но вы уезжаете отсюда почти невредимый.

Стекло пошло вверх.

Машины уехали одна за другой, с интервалом в тридцать секунд, через минуту звук их моторов пропал за складами.

Я остался писать рапорт.

Писал на капоте полицейской машины, при фонаре, полтора часа, потому что писать надо по горячему следу. В итоге у меня вышло одиннадцать страниц.

Отдельно я составил схему, описав положение машин, направления огня, места обнаружения гильз по секторам, точки, откуда стрелял я и откуда стреляли по нам. Схему я вычертил по своим замерам рулеткой, сделанным в третьем часу, когда полиция закончила фотографировать.

Отдельно описал нападавших, и последним пунктом указал про наколку на левом предплечье убитого.

Начальник следственного отдела полиции штата, читавший через плечо, остановился на этом месте.

– Вы уверены насчет этого? – спросил он.

– Я видел это своими глазами. Выводы делать не мне.

– В феврале была ориентировка, – сказал он. – По трем эпизодам в округе и в Мэриленде.

– Я ее читал.

– Такер, – сказал он.

– В ориентировке было указано это название, – сказал я. – Я в рапорте фамилию не пишу, укажу только приметы.

Он кивнул.

– Правильно пишете, – сказал он. – Фамилию мы укажем сами, когда пробьем его пальцы и наколку по армейским учетам.

Небо над складами посветлело в начале шестого.

Томпсону я позвонил в семь утра, из автомата на заправке в двух милях от путепровода.

К телефону его позвали быстро, соседка была предупреждена.

– Митчелл? Говори, что там опять стряслось?

Я доложил, уложившись в четыре минуты. Томпсон слушал молча.

– Ты кого-нибудь убил? – спросил он наконец. – Только не говори, что не убил, не поверю.

– Двоих, сэр.

– Так, – сказал Томпсон. – Слушай меня. С этой минуты и до разговора со мной ты не даешь никаких объяснений никому, кроме следственной группы, говоришь только факты. Никаких предположений, фамилий, Реестров, Холтов и Финчей. Понял?

– Конечно, сэр.

– Применение оружия агентом со смертельным исходом это отдельная процедура, – сказал Томпсон. – Будет разбор, комиссия, временное отстранение от оперативной работы на время проверки. Это не наказание, это порядок, его придумали не дураки. Для тебя это привычная процедура, ты там как рыба в воде. Господи, Митчелл, ты можешь хоть раз не подстрелить кого-нибудь?

– Это просто самооборона, сэр. Маршалы предупреждали их.

– Оружие сдал?

– Сдал полиции штата на месте, под протокол, – сказал я. – И расстрелянные гильзы, барабан и остаток патронов.

– Молодец, – сказал Томпсон. – Хоть что-то сделал по правилам.

Он помолчал.

– Митчелл. Ты понимаешь, что вчера случилось на самом деле?

– Понимаю.

– Скажи вслух. Я хочу услышать, что мы с тобой понимаем одно и то же.

– Вчера днем о перевозке знали только четверо человек, – сказал я. – К вечеру человек десять. А ночью на дороге стояла подготовленная группа с автоматическим оружием, приехавшая заранее, с грузовиком и с машиной отсечения. Такое за два часа не подготовить. Они знали, что мы поедем и знали, где.

– Именно, – сказал Томпсон. – Именно это, а не двое убитых, будет главным в твоем деле.Приезжай в отдел к десяти, я к тому времени вернусь.

– Вы же уехали до пятницы.

– Я выезжаю через двадцать минут, – сказал Томпсон. – Дочка и зять обидятся, жена мне это припомнит до Рождества и намного позже. – В трубке чиркнула спичка, он затянулся. – Двадцать первый день, Митчелл. Столько я держался, но все-таки закурил в семь утра на чужой кухне.

– Извините, сэр.

– Ты-то тут при чем, – сказал он. – Ты вообще самое лучшее, что есть у меня в отделе, только с тобой невозможно спокойно жить.

Он положил трубку.

Второй звонок я сделал из того же автомата.

Николь сняла на первом гудке, значит, опять не спала.

– Это я.

– Итан, как ты?

Я понял, что она всю ночь просидела у телефона.

– Я цел, – сказал я сразу. – Полностью. Ни царапины.

– Что там было?

– Не по телефону. Приеду и расскажу.

Пауза.

– Итан, – сказала Николь. – Я в четыре утра позвонила нашему дежурному службе и попросила узнать, не произошло ли ночью по округу какого-нибудь инцидента со стрельбой.

– Боже, Николь…

– Мне ответили, что в Принс-Джорджес произошло нападение на федеральный конвой, там двое убитых, – сказала она ровно. – И повесили трубку, потому что больше мне знать не положено.

– Убитые не наши.

Я услышал, как она выдохнула.

– Как там Гейл?

– Цел. Увезли с другой охраной, три машины, шесть человек и объект с постоянной сменой.

– А ты?

– А я писал рапорт на капоте и скоро приеду.

– Приезжай, – сказала Николь.

Домой я добрался в четверть девятого.

Машину Дэйва оставили на путепроводе, ее забрала полиция штата как объект осмотра, с двумя спущенными колесами и с семью пробоинами. Меня довез до Арлингтона патрульный экипаж.

Николь открыла дверь раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Она стояла в халате, с забранными волосами, на лице у нее остался отпечаток той серой усталости, которая бывает после суток без сна.

Брут вышел следом и уперся мне лбом в бедро. Кассия протиснулась мимо него и стала крутиться вокруг.

Николь не бросилась ко мне и не заплакала.

Вместо этого она взяла меня за плечи и повернула сначала к свету лицом, потом затылком. Осмотрела спереди, потом сзади. Взяла правую руку и посмотрела на тыльную сторону ладони, где бетонной крошкой содрало кожу в трех местах.

– Это откуда?

– Бетон. Пуля ударила рядом. На расстоянии двух футов.

Она отпустила руку и сказала.

На кухне она поставила чайник, достала аптечку и обработала мне ладонь, молча и деловито.

Потом села напротив. Я рассказал все по порядку, ничего не смягчая. Николь слушала, положив руки на стол и ни разу не перебила меня.

– Сколько человек ты застрелил?

– Двоих, – ответил я.

Николь опустила глаза. Мы посидели молча. Чайник закипел, она сняла его с огня, но наливать не стала.

– Это впервые после Озарка? – спросила она. – Как ты себя чувствуешь?

Я не ответил сразу.

– Пока никак, – сказал я наконец. – Я долго писал рапорт, потом звонил Томпсону и ехал сюда. Все это время было чем занять голову.

Николь налила чай себе и мне и села обратно.

– Пока у тебя не было времени думать об этом, но скоро появится. – Она посмотрела мне в лицо. – Когда это произойдет, не сиди с этим один в кабинете за бумагами. Разбуди меня, если это будет ночью. Позвони мне на дежурство, если я буду на смене.

– Хорошо. – пообещал я и допил чай.

За окном уже было утро, обыкновенное, с солнцем над верхушками деревьев, мокрыми после ночного дождя.

– Мне к десяти надо в отдел.

– Тебе надо поспать хотя бы час.

– Я не усну.

– Уснешь, – сказала Николь. – Ты тридцать шесть часов на ногах, а до этого не спал в самолете.

Она оказалась права.

Я лег, не раздеваясь, поверх покрывала, и последнее, что помню, это как Кассия улеглась на пол у кровати, а Николь села в кресло у окна с книгой, которую так и не открыла.

Глава 14
Анатомия побега

Проверка заняла одиннадцать дней. Конечно звучит грозно, но на деле это оказалось просто стопка заполненных бумаг, несколько разговоров в комнате без окна и непривычное передвижение все это время с пустой кобурой под пиджаком.

К десяти утра как и полагалось, я приехал в отдел и сел писать объяснение. Рапорт с места я сдал ночью, полиции штата, получилось одиннадцать страниц со схемой.

Объяснение заняло отдельный документ, для Бюро, пишут его иначе. Сухо, по пунктам, без слов «мне показалось» и «я предположил». Только действие, время, расстояние и направление.

Вышло девять страниц. Печатала Дороти, я диктовал стоя у окна, потому что сидеть после той ночи не получалось.

В четверг со мной говорили двое из инспекционного отдела. Фамилии Феррис и Кинкейд, обоим лет по сорок пять, в темно-серых костюмах, с одинаковыми блокнотами в коричневых обложках.

Кабинет на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, стол, три стула, лампа под потолком, вентиляционная решетка привычно гудела. Окон нет.

Феррис задавал вопросы, Кинкейд писал. Потом они менялись.

Вопросы шли по кругу, это делается намеренно. Одно и то же спрашивают трижды, в разной последовательности, чтобы поймать на нестыковках.

Сколько футов до цели. Какое было освещение. Направление ветра. Слышал ли я предупреждение маршала Донована. Сколько выстрелов сделал до первого попадания. Куда ушла первая пуля. Почему не стрелял в убегающего.

На последнем вопросе Кинкейд поднял голову.

– За ним, дальше по дороге, стоял тягач с водителем в кабине, – сказал я. – Справа, на пустыре, лежали двое. Один, возможно, еще дышал. Промах получился на четыреста ярдов в сторону, пуля ушла неизвестно куда.

Кинкейд записал мои показания и больше к этому не возвращался.

Второй разговор состоялся во вторник, первого мая, уже после того, как лаборатория дала заключение. Из тел извлекли две пули, обе тридцать восьмого калибра, обе из моего «Смит-Вессона».

Совпадение по нарезам и по следам бойкам на гильзах. Никаких сюрпризов, я и не утверждал ничего другого.

Прокуратура штата по округу Принс-Джорджес вынесла решение четвертого мая. Правомерное применение оружия, состава преступления нет, дело закрыто без передачи большому жюри. Копию мне принесли седьмого, в понедельник, вместе с письмом о восстановлении в оперативной работе.

Все это время Бюро трясло по причинам, никак со мной не связанным. Двадцать седьмого апреля исполняющий обязанности директора подал в отставку, тридцатого в кресло сел новый человек из Агентства по охране среды, всюду говорили только об этом.

В такие времена бумаги двигаются по инстанциям мгновенно либо вообще не шевелятся. Мне повезло с первым вариантом.

Время моего отстранения я использовал на свое расследование.

Наколку с левого предплечья убитого я пробил по армейским учетам за девять дней. Помогли отпечатки.

Оба покойника служили и состояли на воинском учете, их карточки быстро нашлись.

Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, уволен из армии в семидесятом году. Стэнли Ковач, тридцать один год, уволен в том же году, с разницей в четыре месяца. Прописка у обоих в Филадельфии, на северо-востоке, в двух кварталах друг от друга.

Я запросил филадельфийское отделение и в четверг получил тонкую папку. Такер Фрэнк Дж., сорок девять лет, официально э владелец транспортной конторы на Делавэр-авеню, шесть грузовиков, склад, договор с портом. Ни одной судимости. Три ориентировки за полтора года, ни одного обвинения.

Я завел карточки. Отдельную на каждого установленного человека, эпизод и транспорт. Разложил по частям, свел по датам.

Вскоре у меня набралось девятнадцать карточек, в них прослеживалась одна закономерность. Между заказом и акцией у синдиката Такера проходило от девяти до четырнадцати дней.

Именно столько, сколько нужно, чтобы приехать, осмотреть место, отработать подход и уехать обратно.

Николь за эти дни ни разу не спросила, как я себя чувствую. Она сделала иначе, переставила смены так, чтобы три вечера из четырех оказаться дома. Я заметил это только на второй неделе.

Оружие мне вернули утром седьмого мая, под роспись, в оружейной комнате в подвале. Барабан, шомпол и чистку сделали при мне.

Когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за это время плечо оттягивает привычная тяжесть.

Через два дня, в среду, в двадцать минут девятого утра, меня вызвал Томпсон.

В этом кабинете я бывал немало раз, окно выходит на Девятую улицу. На столе стеклянная пепельница, чистая и вымытая, поставленная точно по центру, как памятник. Рядом пачка мятных леденцов «Лайф Сейверс», пустая на две трети.

– Садись, – сказал Томпсон, не поднимая головы от бумаг. – Дверь прикрой.

Я сел.

Он дописал строчку, отложил ручку и посмотрел на меня поверх очков.

– Восстановлен?

– С понедельника, сэр.

– Я читал заключение. – Он подвинул леденец в рот и заговорил, перекатывая его между зубами. – Феррис написал про тебя четыре страницы. Знаешь, что там сказано? «Действия агента соответствовали обстоятельствам, оценка обстановки профессиональная». Знаешь, сколько раз я видел такую формулировку от инспекционного отдела за двадцать два года?

– Не знаю.

– Дважды, – сказал Томпсон. – Второй раз сегодня. Но тебе не привыкать.

– Я никак не могу привыкнуть.

– Ты уж постарайся. – Он взял со стола лист и щелкнул по нему ногтем. – Четырнадцатый день.

– Простите?

– Четырнадцатый день без табака. Считаю заново, с двадцать шестого апреля. Предыдущий отсчет сорвал конечно же, ты, в семь утра, на кухне у зятя. Я тогда докурил до фильтра и подумал вот о чем. Сначала о том, хорошо, что ты остался цел. А потом о том, что этот парень сведет меня в могилу раньше сигарет.

– Я тоже рад вас видеть, сэр.

Томпсон хмыкнул и перекинул через стол папку.

– Иллинойс, – сказал он. – Читай.

Я открыл. Телетайп, две страницы, шапка спрингфилдского отделения, время передачи вчера, двадцать три сорок.

– Федеральная тюрьма строгого режима в Марионе, – сказал Томпсон, пока я читал. – Южный Иллинойс, полторы сотни миль ниже Сент-Луиса. Ее построили в шестьдесят третьем вместо Алькатраса и с тех пор называют самой защищенной тюрьмой в стране. В ночь с восьмого на девятое мая из запертой одиночной камеры пропал заключенный. Камера заперта, решетки целы, замки в порядке, надзиратели на посту, коридор весь просматривается. Человека нет.

Я дочитал фамилию и поднял глаза.

– Тут сказано, что сбежал Кастелло.

– Винсент Кастелло, – подтвердил Томпсон. – По прозвищу Бритва. Сорок четыре года. Правая рука Фрэнка Такера. Главы так называемого синдиката Такера, кажется, ты знаком кое-с-кем из его участников.

Я упорно молчал.

– Вот именно, – продолжил Томпсон. – Ты у нас единственный человек в отделе, у кого на столе лежит папка с этой фамилией. Девятнадцать карточек, я смотрел. Аккуратно разложено, кстати.

– Кастелло собирались склонять к показаниям?

– Ну конечно. Отдел организованной преступности трижды за зиму вел с ним переговоры. Он торговался, тянул время и требовал гарантий. Восьмого мая, за девять часов до исчезновения, они приехали к нему в четвертый раз и, судя по донесению, ушли довольные.

– И в ту же ночь он пропал.

– Совершенно верно. – Томпсон вынул леденец, посмотрел на него и убрал обратно. – Начальник тюрьмы вчера в полночь докладывал по телефону в Бюро тюрем и, судя по всему, кричал как резаный. Версий у него две. Подкуп половины смены или, я цитирую дословно, «нечто необъяснимое». Побег из федерального учреждения наша подследственность, независимо от того, что там думает начальник тюрьмы.

– Спрингфилдское отделение уже на месте?

– С шести утра. Двое из представительства в Марионе, старший агент Прайс. Люди толковые, только у них таких дел не было ни разу за всю карьеру, потому что из этой тюрьмы не сбегают. Ни разу за десять лет. – Томпсон снял очки и потер переносицу. – Ты поедешь один. Дэйв мне нужен здесь, у него филадельфийская линия и надо отработать три повестки на неделе. В Марионе у тебя будет поддержка местных, транспорт и связь, а работать по камере будешь сам.

– Почему я, сэр? Там достаточно людей.

Томпсон надел очки обратно.

– Потому что там сейчас двадцать человек ищут дырку в стене, – сказал он. – Ищут и не могут найти. А мне нужен тот, кто сначала посмотрит на пол, пыль и пленку и скажет мне, вышел этот человек оттуда живым или его вынесли по частям. Ты это умеешь, и я это, к сожалению, знаю.

Он подвинул ко мне второй лист, командировочное предписание, уже напечатанное и подписанное.

– Билеты закажешь через Дороти, вылет сегодня. До Сент-Луиса рейсом в час дня, дальше местная линия или машина, там сто двадцать миль. Гостиницу тебе снимут в городе Марион, в самой тюрьме ночевать не советую, хотя тебе предложат.

– Сколько у меня времени?

– Формально сколько нужно. Реально я даю тебе трое суток. – Томпсон в упор посмотрел на меня. – Такер вытащил его не из милосердия, Митчелл. Он сделал это, чтобы задать вопросы. А когда он закончит задавать вопросы, человек ему будет не нужен.

Я сложил бумаги в папку и поднялся.

– Митчелл.

– Да, сэр?

– Ты вернулся к работе три дня назад. – Он помолчал. – Если чувствуешь, что я отправляю тебя слишком рано, скажи мне сразу, а не потом.

– Все в порядке, сэр.

– Ну разумеется. – Томпсон опять взялся за ручку. – Иди и постарайся там ни в кого не стрелять. Хотя бы до пятницы.

Дороти взяла билет на рейс «Озарк Эйр Лайнс» до Сент-Луиса, вылет в час десять из Национального.

До дома я доехал за двадцать минут. Фэрфакс-каунти, конец гравийного отвода от Литтл-Ривер-Тернпайк, одноэтажный дом на пяти акрах, ближайшие соседи в трех четвертях мили за полосой леса.

Я выбрал это место как раз за такое расположение, а теперь в который раз подумал, что у такого уединения есть обратная сторона. Помощь сюда тоже едет долго.

Во дворе стоял желтый экскаватор «Кейс», все вокруг него выглядело так, будто дом собрались сносить.

От юго-восточного угла, там, где раньше рос дерн, шла траншея. Длиной футов сорок, глубиной около одиннадцати, стенки ровные, откосы срезаны под углом.

Вынутый грунт лежал двумя валами, оранжевая вирджинская глина поверх темного суглинка. На бровке стояли поддоны с бетонными блоками в восемь дюймов, обмотанные проволокой и рулоны черной гидроизоляции.

Рабочих на площадке трое. Прораб, грузный человек лет пятидесяти в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, фамилия Кроули. Он подошел, вытирая ладони о штаны.

– Мистер Митчелл. Не ждали вас днем.

– Я приехал только на час. Как у вас дела?

– Опалубку под плиту ставим завтра, – сказал Кроули. – Будем заливать в пятницу, если не зарядит дождь. Ваша супруга просила восьмидюймовые стены, армирование через каждый фут в обе стороны и второй выход. – Он показал в сторону леса. – Аварийный ствол выведем вон туда, за яблоню, с люком заподлицо с землей. Стоить это будет на четыреста двадцать долларов дороже сметы.

– Ставьте. – Николь мне пока не жена, но я не стал поправлять бригадира.

– Я так и думал, что вы согласитесь. – Кроули помолчал. – Не мое дело, конечно. Но за двадцать шесть лет я такого ни разу не строил. Погреба и убежища от торнадо много раз приходилось. А чтобы с двумя выходами, вентиляцией с фильтром и дверью в четверть дюйма стали, еще нет.

– Значит, это будет ваш первый опыт.

Он посмотрел на меня, кивнул и пошел обратно к траншее.

Стоимость всего этого я знал до цента, это обошлось мне в три тысячи восемьсот долларов. Деньги мои, решение Николь.

Она пришла с чертежом на миллиметровке в апреле, положила на кухонный стол и сказала: «Итан, они уже приходили к нам домой». Я посмотрел на чертеж и понял, что спорить будет глупо и бесполезно. Пусть Николь строит бункер с выходом за пределы дома.

В доме я собрался за двадцать минут.

Костюмный чемодан «Самсонайт», две рубашки, вторая пара обуви, бритвенный прибор. Отдельно старый докторский саквояж, кожаный, с которым я езжу на выезды.

В нем лежали фонарь «Пелликан» на пять батарей, ультрафиолетовая лампа с трансформатором, лупа с десятикратным увеличением, пинцеты, конверты для образцов, порошки для проявления следов, кисть из беличьего волоса, рулетка на двадцать пять футов, штангенциркуль, фотоаппарат «Никон Ф» с двумя объективами и десять кассет пленки. Вес саквояжа получился около двадцати двух фунтов, таскать его через аэропорт отдельное упражнение.