Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8
Бурение

На середине подъема он остановился передохнуть и обернулся.

Отсюда плотина была видна целиком, белая вогнутая стена между черными скалами, а над ней узкая полоса звезд.

– Агент, – сказал Ван Дорн. – Одна просьба.

– Слушаю.

– Когда будете их доставать, – он говорил, глядя на плотину, – бурите с галереи, а не снаружи. С наружной грани придется резать напорную грань, а этого делать нельзя, там гидростатика. С галереи безопасно, я вам покажу на чертеже, где надо именно.

Он повернулся ко мне.

– Я не шучу, – сказал Ван Дорн. – Плотина ни в чем не виновата.

Бурение разрешили через пять дней. Все это время ушло на то, что Ленц назвал бы процедурой, а Финдли называл согласованием.

Я получил заключение Скарпетты, протокол осмотра галереи, объяснения Ван Дорна, запись показаний под протокол в присутствии адвоката, которого он в конце концов взял по настоянию Барлоу, ходатайство прокуратуры округа Мохаве, санкцию окружного суда Аризоны и отдельное разрешение регионального управления Бюро мелиорации на нарушение целостности сооружения.

Последний документ дался труднее всех прочих вместе.

Управление прислало собственного человека, инженера по эксплуатации гидротехнических сооружений из Денвера по фамилии Прескотт и тот двое суток изучал чертежи, прежде чем поставить подпись. Он же настоял на условиях.

Бурение проводить только с внутренней поверхности галереи, диаметр не более четырех дюймов, глубина ограничена расчетной, с постоянным контролем давления в скважине и с немедленной тампонажной заделкой после отбора.

То, о чем просил Ван Дорн, стоя на галечнике под звездами, повторил слово в слово инженер из Денвера, никогда с ним не встречавшийся. Я это отметил для себя.

Независимого эксперта пригласили из Аризонского университета в Тусоне.

Доктор Хелен Маркус, судебный антрополог, лет пятидесяти, невысокая, седеющая, в очках на шнурке. Приехала на своей машине, с двумя ящиками инструмента и с ассистентом-аспирантом. Первое, что сделала на объекте, это попросила показать ей чертежи и протокол Скарпетты, сидела с ними полдня.

– Скажу заранее, чтобы потом не вышло недоразумения, – заявила она Финдли за длинным столом. – Я приглашена как независимый специалист. Мое заключение будет тем, что покажет материал. Если керн окажется пустым, я так и напишу, вы сможете этим пользоваться. Если будет иным, тоже напишу, только отчет пойдет уже не только вам и вашему начальству.

Финдли ничего не ответил.

Бурили в среду. Установку спускали в галерею два дня по частям.

Станок колонкового бурения, рама, насосная станция, бочки с водой, коронки. Собирали внизу, в узкой галерее, где двоим не разойтись, на сборку ушли еще сутки.

Коронку взяли алмазную, с внутренним диаметром три и семь восьмых дюйма. Такой инструмент режет бетон вместе с заполнителем, оставляя керн, то есть цилиндрический столбик породы внутри колонковой трубы. Промывка водой, подача принудительная, отбор посекционно, по три фута.

К восьми утра в галерее собралось десять человек.

Двое бурильщиков, из подрядной организации Лас-Вегаса. Прескотт из Денвера с манометром и журналом. Кэтрин Роум с чертежами. Доктор Маркус с ассистентом и с раскладным столом, накрытым чистой клеенкой. Барлоу. Помощник прокурора округа. Фотограф из полиции штата. И я.

Мы стояли впритирку. Со свода капало, теперь еще и на оборудование, так что над станком натянули брезент.

Гул турбин никуда не делся. К нему добавился гул насоса и когда пошла коронка, еще и низкий вой алмазного инструмента по бетону, отдававшийся эхом по стенам.

Разговаривать стало невозможно. Мы объяснялись знаками и криками в ухо.

Первые двенадцать футов прошли за четыре с половиной часа.

Керн выходил по секциям, серые цилиндры длиной по три фута, тяжелые, мокрые, с блестящим срезом. Их укладывали в деревянный лоток, размеченный по футам.

Прескотт надписывал каждый мелом: номер, глубина от начала до конца.

Бетон в керне выглядел так, как ему и полагалось. Плотная серая масса с включениями заполнителя, окатанной речной гальки разного размера, до двух-трех дюймов в поперечнике. Сцепление хорошее, раковин и расслоений нет.

На отметке четырнадцати футов прошли трубу охлаждения. Коронка взвыла на другой ноте, керн вышел с косым срезом стальной стенки и с сердцевиной из старого цементного раствора, которым эти трубы заполняли в тридцать пятом.

Прескотт показал ее доктору Маркус.

– Вот это, – прокричал он ей в ухо, – то, что дает отражение по проекту.

Она кивнула и записала.

На пятнадцати футах структура бетона изменилась.

Заметил это бурильщик, а не приборы. Он поднял руку, показывая, мол, смотрите.

Керн, вышедший из трубы, выглядел иначе. Заполнитель мельче, самый крупный камень не больше полутора дюймов. Цементного камня больше, тон светлее.

Прескотт наклонился, потрогал и посмотрел на меня.

Марка «C».

Я показал ему поднятый большой палец: понял.

По чертежу в этом месте полагалась марка «A», крупный заполнитель до девяти дюймов, внутренняя масса блока. Мелкая смесь применялась в наружных гранях и у закладных деталей, а здесь, в шестнадцати футах от поверхности, посреди тела блока, ей взяться было неоткуда.

Прескотт записал и это в журнал наблюдений. Маркус записала в свой.

На шестнадцати футах и двух дюймах коронка провалилась.

Провал я заметил по бурильщику. У него дернулись руки на подаче, он мгновенно сбросил обороты и остановил станок.

Наступила относительная тишина, остался только гул турбин.

– Там полость, – сказал бурильщик. – Мелкая, дюйма три-четыре, потом опять твердое.

Прескотт посмотрел на манометр.

– Промывочная вода уходит, – сказал он. – Значит, полость есть и она сообщается дальше.

Маркус подошла к станку.

– Сможете идти дальше?

– Могу.

– Давайте медленно, – сказала она. – И как только пойдет что-нибудь, кроме бетона, немедленно останавливайтесь.

Прошли еще фут.

Потом коронку подняли и извлекли керн.

Керн вышел коротким, тринадцать дюймов вместо трех футов, потому что остальное осталось в скважине крошкой.

Его положили в лоток и промыли из шланга.

Все десять человек сдвинулись вокруг лотка. Фотограф поднял камеру.

Верхняя часть цилиндра тот самый светлый бетон с мелким заполнителем. Ниже граница, резкая и неровная, будто срез шел по чему-то, что обтекал бетон.

А под границей, в теле керна, вмурованное в цементный камень и перерезанное коронкой пополам, лежало нечто плоское, темное и изогнутое.

Оно не было ни камнем, сталью или деревом.

Толщина доли дюйма. Ширина около двух с половиной. Изгиб плавный, дугой.

Цвет темно-бурый, почти черный, с более светлой сердцевиной по срезу. Эта сердцевина имела структуру, не сплошную, а мелкоячеистую, губчатую, как срез пемзы, только правильнее.

Доктор Маркус наклонилась над лотком.

Она смотрела секунд двадцать, не прикасаясь к нему.

Потом выпрямилась, сняла очки, протерла их платком и надела снова.

– Стол, – сказала она.

Ассистент подвинул раскладной стол с клеенкой ближе к лампе.

Керн перенесли вдвоем и уложили срезом вверх.

Маркус достала из ящика лупу с подсветкой, кисти, пинцет и линейку. Работала минут пятнадцать, ни разу не подняв головы. Обмела срез сухой кистью, измерила и осмотрела под лупой сбоку, потом с торца.

Попросила фотографа снять срез крупно, с масштабной линейкой, в четырех ракурсах, дожидаясь, пока он отснимет.

И только после этого заговорила.

– Слушайте внимательно, – сказала она, в галерее стало тихо настолько, насколько тут вообще возможно. – Я скажу то, что могу утверждать сейчас, на месте, но окончательный ответ дам только после осмотра в лаборатории.

Она указала кончиком пинцета, не касаясь.

– Это фрагмент кости, изогнутой в одной плоскости. Толщина, кривизна и, главное, внутреннее строение не оставляют сомнений.

– Строение? – переспросил Прескотт.

– Плоские кости человека и крупных млекопитающих имеют трехслойное строение, – сказала Маркус. – Две пластины плотного компактного вещества, наружная и внутренняя, а между ними губчатое вещество, диплоэ. Вот, посмотрите на срез, две темные полоски по краям и ячеистая прослойка между ними. Никакая порода, камень и строительный материал не дает такой структуры. Ее дает только кость.

– Человеческая? – спросил Барлоу.

– Вот здесь я обязана быть точной, – сказала Маркус. – По фрагменту такого размера видовую принадлежность на глаз не устанавливают. Толщина, степень изгиба и характер диплоэ соответствуют фрагменту свода черепа взрослого человека, я бы поставила на это все, что имею. Но сказать это и утверждать в заключении разные вещи. В лаборатории мы сделаем гистологический срез и посмотрим строение остеонов, а если понадобится получим иммунологическую реакцию на видоспецифичный белок.

– Сколько времени понадобится?

– Неделя минимум, – сказала она. – Может быть, месяц.

Она положила пинцет.

– А вот что я готова написать прямо сейчас и подписаться под этим. – Маркус обвела взглядом стоящих. – В теле бетонного массива на глубине шестнадцати футов от поверхности галереи обнаружен фрагмент костной ткани, вмурованный в бетон. Дальше, он находится в слое бетона с мелким заполнителем, не соответствующим проектной марке для данного участка. Третье, и это, господа, самое важное с технической стороны.

Она повернулась к Прескотту.

– Кость не лежит на поверхности слоя и не примыкает к границе укладки. Она заключена в тело бетона со всех сторон, цементный камень плотно обтекает ее по всей поверхности среза, без пустот и пленок. Это означает, что она попала внутрь до схватывания, в свежую смесь. Не провалилась в трещину позже, не осталась в опалубке и не занесена водой. Была уложена вместе с бетоном.

Прескотт медленно снял каску.

– Технологически объяснить это невозможно, – сказал он. – Никак. При любой нормальной укладке.

– Вот это, пожалуйста, тоже в протокол, – сказала Маркус.

Полость вскрывали еще двое суток, расширяя скважину и заводя туда осветитель и зеркало, а потом и жесткий эндоскоп, привезенный из Лос-Анджелеса.

Того, что мы увидели затем, я не стану описывать подробно, потому что все это указано в заключение доктора Маркус на девяноста четырех страницах, с этим работать уже предстояло суду.

Скажу коротко.

Их было трое.

Они лежали в ряд, головами в одну сторону, на расстоянии около трех футов друг от друга, на одной отметке. Сохранность оказалась много лучше ожидаемой.

Сухой герметичный бетон, отсутствие воздуха и микрофлоры, стабильная температура. Сохранилась обувь, металлические пуговицы, пряжки ремней и на двоих даже латунные жетоны табельных номеров, какие носили монтажники подрядчика на цепочке.

Номера читались. Они совпали с ведомостями личного состава за август тридцать пятого года.

Ковалик Джозеф. Рейес Мануэль. Барт Эдвин.

Прескотт лично рассчитал и проконтролировал заделку. Скважину и полость затампонировали цементным раствором под давлением, той же технологией, какой в тридцать пятом инъектировали межблочные швы. Как он заметил вслух, по инструкциям, написанным тогда же.

Извлечь останки целиком не позволила техника и требования безопасности сооружения. Взяли то, что смогли, фрагменты, вещи и жетоны.

Плотина осталась стоять.

Предварительное заключение доктора Маркус на шести страницах, с подписями и с приложением семидесяти двух фотографий легло на стол в пятницу вечером. В субботу оно перестало быть тайной.

Как именно оно просочилось наружу, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из подрядчиков-бурильщиков рассказал дома. Может, через помощника прокурора.

В Боулдер-Сити восемь тысяч жителей, половина из них работала на плотине. К понедельнику у невадского портала стояли четыре телевизионных фургона.

Финдли выступил перед ними, читая текст на бумаге, написанной в региональном управлении, сказав про полное содействие следствию и про то, что безопасность сооружения не вызывает сомнений. Ему задали двадцать вопросов, и на восемнадцать из них он ответил «идет следствие».

Доктор Маркус говорить с прессой отказалась и уехала в Тусон в тот же день. Я тоже избегал журналистов, хотя они уже узнали про то, что расследование вел знаменитый детектив, участник перестрелки в Озарке. Мне пришлось изменить внешность и прятаться в гостевом домике, почти не выезжая за территорию.

А во вторник Крамп, принесший мне почту, положил на стол газету из Лас-Вегаса и сел на табурет.

Он долго молчал.

– Я эту сказку рассказывал приезжим сорок лет, – сказал он наконец. – И всегда прибавлял, что это вранье.

– Вы говорили верно, – сказал я. – Сплошняком в бетон людей никто не прячет, это невозможно сделать в пяти футах свежей смеси. Вы это правильно объясняли, физика на вашей стороне.

– А как же тогда это случилось?

– Их не прятали в слое, – сказал я. – Они упали в шахту между опалубкой и уложенным массивом, на дно проема, и остались лежать там, где их не видно сверху. А слой лег поверх. – Я налил ему кофе. – Разница в том, что никто никого не замуровал в бетоне. Просто не стали доставать тела.

Крамп взял кружку, но пить не стал.

– Я знал Эдди Барта, – сказал он. – Он мне в тридцать четвертом руку вправил, я ее вывихнул на арматуре. – Он поставил кружку. – Нам сказали, что они снялись и уехали, все трое, ночью. Мы ругались. Говорили, мол, струсили, бросили ребят, не доделав работу.

Он вытер лицо ладонью.

– Сорок лет, – сказал Крамп. – Сорок лет я думал, что Эдди Барт трус.

Николь позвонила в тот же день вечером.

Она никогда не звонила первой в Неваду, считала это лишним расходом на казенный счет и звонила в ответ, когда звонил я. За это время она набрала мой номер только один раз, и то потому, что перепутала расписание смен.

Я снял трубку на втором гудке.

– Итан.

По голосу я понял все сразу, прежде чем она сказала первое слово по существу.

– Слушаю.

– Гейл звонил днем, – сказала Николь. – На домашний.

Я сел на кровать.

– Откуда у него наш домашний номер?

– Не знаю. – Она говорила спокойно. – тот, каким она разговаривала на службе. – Записываю по порядку, как ты просил. Звонок в четырнадцать двадцать по нашему времени. Голос мужской, назвался Робертом Гейлом, спросил тебя. Я сказала, что тебя нет в городе. Он спросил, где ты. Я не ответила.

– Правильно.

– Дальше он замолчал секунд на пять, – сказала Николь. – Потом сказал буквально следующее, я записала дословно: «Передайте ему, что за мной ходят. Не один, их трое, посменно. Синий „Плимут“ и коричневый фургон. Они стоят у дома с воскресенья».

– Так, понял.

– Дальше он говорил быстро и путано, – сказала она. – Документы от маршальской службы пришли неделю назад и он их подписал. Его должны были вывезти в понедельник и не вывезли, потому что бумага ушла куда-то на согласование. Он второй день не выходит из дома. Звонил Ленцу трижды и Ленц не отвечает.

– Не отвечает?

– По его словам, не отвечает с понедельника.

Я встал.

– Николь, ты звонила Ленцу?

– Звонила, – сказала она. – В четыре и в шесть. В казначействе сказали, что мистер Ленц с понедельника в отпуске по семейным обстоятельствам и будет через две недели.

Я стоял с трубкой у уха и смотрел в темное окно, за которым лежал казенный городок с зелеными крышами.

– Он не может быть в отпуске, – сказал я.

– Я тоже так подумала, – сказала Николь.

– Что еще сказал Гейл?

– Последнее, что он сказал, – она помолчала, – «Скажите ему, что я не выдержу. Я не герой. Если меня не заберут до конца недели, я не знаю, что будет». Потом он положил трубку.

Я посмотрел на часы. В Вашингтоне было половина двенадцатого ночи.

– Ты дома?

– Дома. Двери заперты, собаки на месте, – сказала Николь тем же ровным голосом. – Итан, я не боюсь за себя, и ты не бойся. Я работаю в ведомстве, где за такие вещи спрашивают строго и быстро. Я боюсь за твоего свидетеля.

– Я вылетаю завтра утром.

– Я так и думала. – Она помолчала. – Дело там закончил?

– Закончил, – сказал я. – Обвиняемый под стражей, показания записаны, экспертиза в работе. Отчет допишу в самолете.

– Тогда жду тебя.

Глава 9
Спасти свидетеля

Расписание я знал наизусть еще до того, как повесил трубку.

Прямых вечерних рейсов из Лас-Вегаса в Вашингтон сейчас нет. Ближайший коммерческий вариант утренний, с пересадкой в Чикаго или в Далласе, вылет в шесть пятьдесят, прибытие в Нэшнл около пяти вечера по восточному времени. То есть через восемнадцать часов.

За восемнадцать часов можно потерять четыре раза человека, у которого под окнами третьи сутки стоит синий «Плимут».

Часы в гостевом домике показывали без двадцати девять по местному времени.

Я снял трубку и попросил телефонистку соединить с междугородной.

Первый звонок в Вашингтон, домой к Томпсону.

Гудки шли долго, одиннадцать раз, я считал. Потом трубку взяли, и женский голос, сонный и раздраженный, сообщил, что мистер Томпсон в отъезде, у зятя в Балтиморе.

Вернется в пятницу, телефона у зятя нет, потому что зять только въехал в дом и линию ему пока не провели.

– Миссис Томпсон, это агент Митчелл. Мне нужно…

– Молодой человек, – сказала она, – я знаю, кто вы. Мой муж восемнадцатый день не курит и первый раз за четыре года куда-то поехал. Телефона там нет. Я ничем не могу помочь.

Она положила трубку.

Второй звонок дежурному по отделу.

Дежурил в ту ночь агент, которого я знал по фамилии и не знал в лицо, молодой, из ночной смены.

Я объяснил как мог, о том, что мой свидетель по федеральному делу находится под угрозой похищения и убийства, ведется наружное наблюдение, немедленно требуется охрана.

Дежурный записал.

Потом сказал то, что я ожидал заранее и все равно надеялся не услышать.

– Специальный агент Митчелл, по своей инициативе я наряд выставить не могу. Охрана свидетеля это распоряжение старшего должностного лица. Ваш начальник в отъезде, помощник специального агента по отделу будет в восемь утра.

– Свидетель может не дожить до восьми утра.

– Тогда отправьте телеграмму на имя помощника специального агента, я передам ее с утренним докладом.

– Соедините меня с оперативным дежурным по бюро.

Он так и сделал.

Оперативный дежурный оказался человеком постарше и разговаривал вежливее, но сказал то же самое.

– Ваше дело в производстве Министерства финансов, Митчелл – заметил он, выслушав. – Гейл проходит как свидетель по налоговому делу, ведомство не наше. Мы можем принять сообщение об угрозе и передать, но выставлять охрану по чужому делу без письменного запроса от прокуратуры я не имею права.

– Прокуратура запрос подавала. Две недели назад.

– В какую службу?

– В маршальскую. Программа защиты свидетелей.

– Тогда вам к маршалам, – сказал дежурный. – Записывайте номер.

Маршальская служба ответила с четвертого раза.

Ночной дежурный по Вашингтонскому округу выслушал фамилию, попросил подождать и ходил куда-то минут семь. Я стоял с трубкой, глядя, как на стену гостевого домика падает отсвет фонаря и колышется тень от тополя за окном.

– Гейл, Роберт Э., – сказал дежурный, вернувшись. – Есть такой. Заявление принято, документы подписаны.

– И? Почему он до сих пор не под охраной?

– Дело направлено в главное управление на утверждение, – сказал он. – Тут стоит отметка: «возвращено на доработку в связи с уточнением основания». Дата возврата вчера.

– Что это значит?

– Это значит, что кому-то в главном управлении не понравилась формулировка, – сказал дежурный. – Обычное дело. Перепишут, отправят снова, недели через две-три утвердят.

– Человек под неизвестным наблюдением с воскресенья. Там три машины, они дежурят посменно.

– Агент, я вам верю, – сказал дежурный, голос у него был усталый. – Но у меня на весь округ сегодня ночью четыре человека, трое из них на конвое. Я не могу снять их и поставить к дому гражданина, чье дело возвращено на доработку. За это я пойду под служебное расследование, а он все равно останется без охраны, потому что меня вскоре сменят и наряд снимут.

– Что же вы можете?

– Записать сообщение и передать утренней смене, – сказал он. – И вот что еще. Позвоните в городскую полицию. Они могут прислать патруль по вызову о подозрительных лицах у дома. Формально это не охрана, но машина будет стоять у подъезда.

Я позвонил в городскую полицию.

Дежурный второго участка выслушал и сказал, что при поступлении заявления от самого жильца патруль приедет и проверит его.

– Заявление от жильца обязательно?

– Конечно, – ответил он. – Иначе получается, что мы ставим машину у дома местного жителя по звонку постороннего лица из Невады. Так не делается.

Я положил трубку и посидел на кровати.

Часы показывали двадцать минут десятого. Значит, в Вашингтоне четверть первого ночи.

Тогда я снял трубку и попросил соединить с домом.

Николь ответила сразу.

– Никто не поставит охрану до утра, – сказал я. – Томпсон в Балтиморе, до него не дозвониться. Маршалы вернули дело на доработку. Полиция требует заявления от самого Гейла.

– Понятно, – сказала Николь.

– Я вылетаю ближайшим бортом. Не утренним. А сейчас же.

– Каким?

– Пока не знаю.

– И что же мне делать? – спросила она.

Вот за что я ей был благодарен, она не спросила, уверен ли я, что приеду и не стала уверять меня, что до утра ничего не случится.

– Первое, – сказал я. – Позвони Гейлу домой. Он переехал из своей квартиры в другой дом. Номер у меня в записной книжке, в верхнем ящике стола, страница на букву «Г», записано карандашом. Скажи ему не открывать дверь никому до моего приезда, свет не гасить, телефон держать рядом. Пусть сам позвонит во второй участок и заявит о подозрительных машинах у дома, тогда приедет патруль.

– Записала.

– Второе. Позвони Дэйву Паркеру домой. Разбуди его. Скажи, что я прошу его об одолжении личного свойства и что подробности передам при встрече. Пусть он до утра будет у телефона и подумает, где можно на два-три дня поселить человека так, чтобы об этом не знало Бюро.

Она помолчала.

– Ты уверен, что Паркер надежен?

– Уверен, – сказал я. – Он давно в этом городе, у него полно родни и знакомых, он единственный, кому я могу позвонить в час ночи и попросить о таком одолжении без объяснений.

– Хорошо. Что еще?

– А больше ничего. Спи.

– Не буду, – ответила Николь и положила трубку.

Барлоу я поднял с постели в половине десятого.

Он выслушал, не перебивая и не задавая ни одного лишнего вопроса.

– Военных бортов из Неллиса гражданскому агенту ФБР ночью не дадут, – сказал он сразу. – Даже мне не дадут, а я тут живу уже одиннадцать лет. Это сутки согласований.

– Почта?

– Вот почта это другое дело. – Я слышал, как он чиркает спичкой. – Из Маккаррана каждую ночь уходят почтовые борта. Еще есть чартерные грузовые, которые возят из Вегаса неизвестно что и неизвестно кому, но летают исправно.

– Как туда попасть?

– Через диспетчерскую грузового терминала, – сказал Барлоу. – Там сидит ночью человек по фамилии Дьюи, я его знаю с шестьдесят четвертого. Он вам скажет, что уходит и куда.

– Позвоните ему?

– Позвоню сейчас же. Выезжайте, к вашему приезду он будет готов.

От Боулдер-Сити до Маккаррана расстояние двадцать шесть миль.

Я собрал вещи за семь минут: чемодан, лабораторный ящик, папку с копиями материалов по Ван Дорну. Слепок следа, завернутый в газету, положил сверху и переложил тряпкой.

Крамп вышел на крыльцо в подтяжках поверх нижней рубахи.

– Уезжаете среди ночи?

– Да, срочное дело.

Он посмотрел на мой чемодан, потом на меня.

– Кофе в термос налить?

– Если можно, большое спасибо.

Он вернулся через две минуты с термосом и с бумажным свертком.

– Бутерброды, – сказал Крамп. – В самолетах ночью не кормят.

Машину мне еще раньше выделили по распоряжению Финдли. Ее потом заберет почтальон плотины и вернет обратно в офис.

Я вел по пустому шоссе на семидесяти пяти.

Дорога шла через пустыню, прямая, с редкими столбами по обочине. Фары выхватывали креозотовые кусты, отброшенные тени юкк, отражатели на столбиках. Дважды в свете фар пробежали кролики.

Вдалеке впереди, у горизонта, стояло зарево Лас-Вегаса, световое пятно над плоской землей, видимое за двадцать миль.

В зеркале не было ничего.

Термос лежал на соседнем сиденье, я его не открывал.

Грузовой терминал Маккаррана стоял в стороне от пассажирского здания, ангары, бетонная площадка, желтые фонари на мачтах и штабеля почтовых мешков под навесом.

Диспетчерская помещалась в вагончике. Внутри стол, два телефона, кофейник, приколотые к стене листы расписаний и человек лет шестидесяти в клетчатой рубашке.

– Дьюи?

– Он самый. – Он оглядел меня. – Дуайт звонил. Вам надо на восток и очень срочно.

– Да. Есть варианты?

Дьюи повернулся к листам на стене и повел по ним пальцем.

– Смотрите. Почтовый на Денвер уходит в двадцать три десять. Из Денвера утренним на Вашингтон, там пересадка, но выигрыш по времени часа три, не больше.

– Дальше.

– Чартер на Мемфис, ноль часов сорок. – Он постучал по листу. – Грузовой, «Дуглас DC-6», возит запчасти. Из Мемфиса в шесть утра идет почтовый на Вашингтон.

– Это будет раньше?

– Вы выиграете часов пять, если вовремя состыкуется. – Дьюи взял карандаш. – А может и не состыковаться, тогда просидите в Мемфисе полдня и опоздаете.

– Еще варианты?

Он подумал.

– Есть один, – сказал он. – Ноль часов ноль пять минут, чартер на Балтимор. Возит игровые автоматы на восток, «Кертисс C-46», старый как смертный грех. Идет с двумя дозаправками, в Уичито и в Луисвилле. В воздухе восемь с половиной часов, с посадками все одиннадцать.

– Прибытие?

– Часов в одиннадцать утра по-восточному, если ничего не сломается. – Дьюи посмотрел на меня поверх очков. – Только имейте в виду, это не самолет для пассажиров. Там холодно, шумно и сесть не на что. Одно кресло в грузовом отсеке для сопровождающего.

– Кто командир?

– Сейчас узнаю.

Он снял трубку и говорил минуты две. Потом положил.

– Вас возьмут, – сказал Дьюи. – Оформим вас сопровождающим груза. Стойка тринадцать, выход через ворота, борт номер сорок семь. Бегом, они выруливают в ноль ноль пять.

Часы над его столом показывали одиннадцать сорок.

«Кертисс C-46» оказался горбатым двухмоторным грузовиком тридцатых годов, окрашенным в серый цвет, с облезшими номерами на киле. Внутри гулкий железный отсек, ящики в четыре ряда, притянутые сетками и одно кресло у переборки, привинченное к полу, с ремнем поперек.

Второй пилот показал, куда сесть, дал брезентовую куртку и наушники и вернулся вперед к своему месту.

Мы взлетели в двенадцать ноль восемь.

Дальше одиннадцать часов кромешного ада.

Обшивка не держала ни шума, ни холода. Два поршневых двигателя по две тысячи лошадиных сил, работающих в трех футах за железом, дают такой звук, что через час перестаешь слышать отдельные ноты и чувствуешь только давление на барабанные перепонки. Наушники помогали мало.

Температура в отсеке к третьему часу упала так, что изо рта пошел пар. Я застегнул брезентовую куртку поверх своей и поднял воротник.

Ящики поскрипывали в сетках на каждой болтанке.

Я открыл папку и попробовал писать отчет по Ван Дорну.

Написал полторы страницы. Потом обнаружил, что во второй абзац дважды переписал одну и ту же фразу про марку смеси.

Убрал папку.

Термос Крампа стоял на полу между ботинок. Я налил кофе, подержал крышку в руках, пока не согрелись пальцы и выпил.

Через сорок минут налил снова. Крышка была теплая.

Часы у меня на руке шли по тихоокеанскому времени. Я перевел их на восточное сразу после взлета, чтобы видеть время в точке прибытия, а не в вылета.

Три часа сорок минут.

Половина пятого.

В Уичито мы сели в начале шестого по восточному. Дозаправка заняла пятьдесят минут.

Я вышел на бетон, походил вдоль крыла, посмотрел, как шланг тянут от бензовоза. Небо на востоке уже серело.

Спросил у второго пилота, где телефон.

Автомат стоял в углу диспетчерского домика. Я набрал домашний номер и высыпал мелочь.

– Николь.

– Дозвонилась до него в час двадцать, – сказала она без предисловий. – Голос испуганный, но живой. Инструкции твои передала слово в слово, он повторил за мной. Обещал позвонить во второй участок.

– Позвонил?

– Да. Я перезванивала в два ночи, он сказал, что патрульная машина проехала мимо дома и постояла минут десять.

– Дальше?

– Дальше я звонила в четыре. – Молчание. – Он не ответил.

Я смотрел на стену диспетчерского домика, на приколотую сводку погоды.

– Гудки шли?

– Да, было ровно восемнадцать, я считала.

– А что Дэйв?

– Разбудила в час сорок. Не спросил ничего, сказал только «сколько человек и на сколько дней». Я ответила, что один и на три-четыре. Он сказал, что вопрос решен, и велел передать, у его двоюродного брата дом в Фоллс-Черч, сам брат в отъезде до мая, ключи у Дэйва.

– Хорошо.

– Итан, – сказала Николь. – Ты где?

– В Уичито.

– Это где?

– Канзас, – сказал я. – Дозаправка. Буду в Балтиморе около одиннадцати.

Монеты кончились, телефонистка попросила доложить. Я доложил.

– Николь. Позвони ему еще раз в шесть.

– Я звоню каждый час, – ответила она.

Мы взлетели из Уичито в шесть десять.

Второй отрезок оказался хуже первого. Пошла отчаянная болтанка, ящики в сетках стали ездить по полу. Один раз крепление лязгнуло так, что я встал и проверил натяжку.

Рассвело.

В маленьком иллюминаторе у переборки, круглом, дюймов восемь я видел поля Канзаса и Миссури, разлинованные квадратами, в утреннем свете, с длинными тенями от лесополос. Внизу проплыла река, потом городок с водонапорной башней, потом снова поля.

Я допил термос в семь двадцать.

В Луисвилле мы сели в двадцать минут девятого. Дозаправка сорок минут.

Телефон нашелся в грузовом терминале.

– Не отвечает, – сказала Николь. – Ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. Гудки идут.

– А полиция?

– Звонила во второй участок в семь. Дежурный сказал, что ночная смена сдала дежурство и никаких происшествий по этому адресу не зафиксировано.

Мимо провезли тележку с ящиками, и я не расслышал следующую фразу.

– Повтори.

– Я говорю, Дэйв заедет к дому сам, – сказала Николь. – Он предложил, я согласилась. Сказал, что проедет мимо в девять по дороге на службу, посмотрит и позвонит мне.

– Пусть не выходит из машины.

– Я ему это сказала. Он ответил, что не первый год замужем.

Мы взлетели из Луисвилла в девять ноль пять.

Последний отрезок на час двадцать минут.

Я сидел, привалившись затылком к холодному железу переборки и смотрел, как в круглом иллюминаторе проходят Аппалачи. Темные, поросшие лесом, еще без листвы, с полосами тумана в долинах.

Часы показывали девять сорок. В десять двадцать под крылом пошел Мэриленд.

Мы сели в Балтиморе в одиннадцать ноль восемь.

Дэйв ждал у ворот грузового терминала, стоя рядом со своим «Плимутом», не синим, а зеленым, в пиджаке и с ослабленным галстуком.

– Ну и видок у тебя, – сказал он вместо приветствия, забирая лабораторный ящик. – Ты в чем летел, в холодильнике?

– Почти. Что у дома?

Он захлопнул багажник и посмотрел на меня.