Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2
Внутри бетонного гиганта

Административный корпус стоял на невадской стороне, выше гребня.

Приземистое здание из бетона, отделанное камнем, с медными дверями и полами из терраццо. Тридцатые годы, стиль тех лет. Строгие углы, ниши, орнамент индейских племен по фризу.

Внутри пахло пылью и нагретым линолеумом. Под потолком крутились вентиляторы, хотя на дворе уже март. Через открытые окна тянуло сухим воздухом пустыни.

Осгуд провел меня по коридору мимо застекленных шкафов с моделями турбин и постучал в двойную дверь. Там меня уже ждали.

Присутствующие собрались в комнате с длинным столом и картой водохранилища во всю стену.

– Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований, – представил Осгуд. – Прибыл по запросу.

Поднялись не все.

– Уоллес Финдли, суперинтендант, – сказал грузный человек лет шестидесяти во главе стола. Рубашка с закатанными рукавами, руки в старых шрамах, лицо тяжелое. – Спасибо, что прилетели быстро. Хотя, скажу сразу, я не понимаю, зачем вы нам.

– Дуайт Барлоу, шериф округа Мохаве, – представился второй, поднявшись и подав руку. Аризонская сторона, форменная рубашка цвета хаки, шляпа на столе перед ним, лет сорока пяти, загорелый и спокойный. – Тоннель на моей территории, если вам интересно. Тридцать футов восточнее середины гребня.

– Еще как интересно.

– Так я и думал.

Дальше по столу сидели остальные.

Начальник службы эксплуатации Лестер Мид, сухой, лысеющий мужчина, лет пятидесяти, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, как другие носят ручку. Затем начальник охраны объекта Фрэнк Тэйт, отставной военный по выправке, немногословный.

Инженер по гидросооружениям Кэтрин Роум, единственная женщина за столом, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в форменной рубашке Бюро мелиорации, с папкой чертежей перед собой. В углу, чуть в стороне от стола, сидел старик.

Лет семидесяти, крупный, с прямой спиной и белыми, коротко остриженными волосами. Костюм светлый, летний, дорогой, при галстуке, единственный в комнате при галстуке.

Руки лежали на трости с латунным набалдашником. Правая нога вытянута вперед, и на ноге тяжелый ортопедический ботинок со шнуровкой до середины голени и утолщенной подошвой.

– Гарри Ван Дорн, – сказал он, не вставая. Голос низкий, ровный, с той властностью, какую не приобретают, а вырабатывают за десятилетия. – Консультант объекта. Простите, что не поднимаюсь, агент. Нога.

– Мистер Ван Дорн работал здесь с тридцать второго года, – сказал Финдли, и в голосе появилось почтение, которого не было слышно при обращении ко мне. – Начинал старшим инженером по укладке бетона. Через него прошла половина этой плотины.

– Больше половины, – сказал Ван Дорн. – Но кто теперь считает.

Финдли раскрыл папку.

– Изложу коротко, чтобы вы понимали обстановку. – Он говорил как человек, привыкший докладывать комиссиям. – Погибшая Сара Коул, тридцать один год, доктор наук по геологии, руководила независимой группой из четырех человек. Работали по гранту частного фонда, изучали размыв берега ниже плотины и состояние скального примыкания. Разрешение на пребывание в нижнем бьефе у них имелось, оформлено через наше региональное управление.

– А на пребывание внутри тела плотины?

– Такого не имелось, – ответил Финдли. – И вот в этом вся суть, агент. В галереи допускают по служебной необходимости, с оформленным нарядом, с сопровождающим и с газоанализатором. Она прошла туда одна, без наряда, без сопровождения и ночью. Как прошла, выясняем.

– Ключ?

– Двери потерн запираются, – сказал Тэйт, начальник охраны. – Ключи по описи, на посту. Ни один не пропал, я проверил лично, дважды.

– Значит, кто-то открыл ей.

– Или она открыла сама, – сказал Финдли. – Эти люди, агент, лазили по каньону в любое время суток, спускались по скалам без страховки, ставили приборы там, где я бы не поставил и на веревке. Дисциплины ноль. Я трижды говорил им это в лицо.

– От чего она умерла?

– От газа, – ответил Финдли. – Нижние дренажные галереи сырое место, вода сочится через тело плотины и скалу, там стоячий воздух. Скопления сероводорода бывают, это известно, для того и полагается газоанализатор.

Шериф Барлоу слегка кашлянул.

– Скажу от себя, – произнес он. – Я спускался туда с обходчиком через два часа после находки. Запах стоял спаси господи. Тухлые яйца, ни с чем не спутаешь. Я в этой должности одиннадцать лет и много раз бывал в шахтах.

– Вскрытие проводили?

– Провели в субботу, в Боулдер-Сити, – сказал Барлоу. – Наш окружной патологоанатом плюс врач из больницы. Заключение предварительное: асфиксия. Причина вдыхание сероводорода. Тело до сих пор в холодильнике, я не разрешил выдавать родственникам, пока не приедет федеральный агент.

– Почему не разрешили?

Барлоу помолчал.

– Потому что ее палатку перевернули в ту же ночь, – сказал он. – И прибор пропал. Дорогой прибор, немецкий. А газ, агент, палаток не переворачивает.

За столом стало тихо.

– Спекуляции, – сказал наконец Финдли. – В лагере у них ничего не запиралось, а внизу ходят кто попало, рыбаки, туристы, бродяги с шоссе. Украли прибор, при чем тут ее смерть.

– Может, и ни при чем, – согласился Барлоу. – Мое дело доложить.

Ван Дорн в углу шевельнулся.

– Позвольте старику вставить слово, – сказал он.

Все повернулись.

– Мне жаль эту девушку, – сказал Ван Дорн. – Искренне жаль, у меня внучка ее возраста. Но скажу то, чего остальные не говорят из вежливости. – Он положил ладони на набалдашник. – Она искала трещины там, где стоит монолит, рассчитанный на тысячу лет. Три миллиона кубических ярдов бетона, агент. Мы клали его блоками по пятьдесят футов, охлаждали трубами, шов за швом инъектировали раствором под давлением. Каждый блок принимали по журналу, с подписью. Я эти подписи ставил своей рукой.

– Она находила трещины?

– Она пыталась найти, – сказал Ван Дорн. – Это разные вещи. Молодежь приезжает с новыми приборами и полагает, будто прибор заменяет человеческое чутье. Прибор показывает отражение волн. Что именно отразилось, надо еще оценивать и думать головой. В теле плотины пятьсот восемьдесят миль стальных труб, тысячи закладных деталей, температурные швы, дренажные колодцы. Любой сканер выдаст вам там столько аномалий, что хватит на диссертацию и на создание паники в газетах.

– Она говорила с вами о результатах?

– Приходила дважды. – Ван Дорн смотрел на меня прямо и спокойно. – В первый раз с вопросами по журналам укладки за тридцать пятый год. Во второй с распечатками и просьбой прокомментировать. Я сказал ей, молодая леди, вы приняли трубопровод охлаждения за пустоту. Она не согласилась. Мы расстались без ругани.

– Когда это произошло?

– Первый раз в январе. Второй недели три назад.

Я записал.

– Мне понадобится доступ в галерею, где нашли тело, – сказал я. – Сегодня же. И тело мне тоже понадобится для осмотра, до выдачи родственникам.

Финдли поморщился.

– Агент, спуск в нижние потерны это наряд, инструктаж, сопровождающее лицо и газоанализатор. Быстро не выйдет.

– Значит, оформляйте наряд, – сказал я. – Я подожду двадцать минут.

Кэтрин Роум впервые подала голос.

– Я могу провести, – сказала она. – У меня допуск во все галереи, я по ним хожу каждую неделю, снимаю показания с закладных приборов. И чертежи у меня с собой.

Финдли посмотрел на нее и махнул рукой.

Спуск начинался из галереи в теле плотины, куда попадали через тоннель, пробитый в скале со стороны невадского берега.

Роум выдала мне каску с фонарем, брезентовую куртку и прибор, коробку размером с полевую рацию, с ремнем через плечо и с индикаторной трубкой.

– Газоанализатор Драгера, – сказала она. – Насос ручной, качаете грушей, воздух идет через трубку, реактив меняет цвет. Трубки на сероводород вот эти, с оранжевой меткой. Меняем каждый раз перед спуском.

– Часто он показывает наличие серы?

– За два года у меня было три раза. – Она защелкнула застежку. – Но не в этой галерее. Ниже, в дренажных штольнях, у примыкания к скале.

Лифт стоял в шахте, пробитой в бетоне. Это была клеть с решетчатой дверью, кабель, лампа под потолком в проволочном плафоне. Кабина шла медленно, с легким покачиванием.

По мере спуска менялся звук.

Наверху гул турбин слышался как ровный низкий фон, идущий отовсюду. На середине он стал плотнее, к нему добавилась вибрация.

Не звук, а дрожание, ощущаемое ступнями и ладонями через поручень. Внизу гул превратился в нечто, заполняющее всю грудную клетку, разговаривать пришлось громче.

Изменилась температура.

Наверху, у портала, была жара в семьдесят с лишним градусов и сухость. На отметке ниже уровня реки уже пятьдесят пять и сырость такая, что воздух казался густым. Я надел куртку.

Клеть остановилась. Барлоу отодвинул решетку.

Галерея уходила в обе стороны. Коридор шириной около шести футов, высотой около семи, с полукруглым сводом.

Стены и свод из серого голого бетона тридцатых годов, с отпечатками дощатой опалубки. Доски шириной дюймов восемь, рисунок древесины виден до сих пор, как отпечаток пальца.

По стенам тянулись трубы и кабели на кронштейнах. Вдоль пола шел дренажный лоток, и в нем текла вода, тонкой струей, непрерывно.

Со свода капало. Не часто, но постоянно, на бетоне под каплями лежали белесые натеки. Это известь, вымываемая водой из бетона за сорок лет.

Такие же натеки я видел в пещерах Миссури, только там они появились из-за известняка, а здесь из-за цемента.

Лампы висели через каждые сорок футов, тусклые, в решетчатых плафонах, между ними стояла темнота.

– Сюда, – сказала Роум. – Двести сорок футов по галерее, потом ответвление направо.

Мы пошли по указанному направлению.

Шаги отдавались коротким эхом, гасли в сырости. Гул турбин сюда не проникал сквозь воздух, он слышался через бетон.

Приложив ладонь к стене, я ощутил ровную дрожь, как от работающего мотора под рукой.

– Она всегда так дрожит? – спросил я.

– Всегда, – сказала Роум. – Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.

Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.

Барлоу включил фонарь.

На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.

– Так она и лежала, – сказал Барлоу. – Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.

Я присел у контура и посветил вниз.

Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.

– Запах, о котором вы говорили, – сказал я.

– Я почувствовал его вот тут, – Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. – Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.

Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.

Мы посмотрели на трубку.

Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.

– Ноль, – сказала она. – Ниже порога.

– Проветрилось за четыре дня, – сказал Барлоу. – Тут тяга есть, слабая, но есть.

– Возможно. – Я поднялся. – Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?

– Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. – Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. – Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.

– А люки? Служебные проемы?

Она провела пальцем.

– Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.

Я подошел к колодцу и посветил.

Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.

Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.

Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.

– Барлоу, – позвал я. – Посветите сюда.

Он так и сделал.

– Ключом работали, – сказал он помолчав. – Недавно.

– Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?

Она пролистала блокнот.

– По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.

Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.

Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.

После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.

Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.

Я работал минут двадцать, с лупой.

Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.

Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.

Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.

Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.

– Доктор Пирс, – сказал я. – В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.

– Предварительное заключение, – сказал Пирс. – Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.

– Брали кровь на анализ?

– Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. – Он потер лицо. – Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.

– Понимаю. – Я опустил простыню до ключиц. – Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.

Он подошел ближе.

– Сероводород сильный раздражитель, – сказал я. – При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.

Я приподнял веко и подал ему лупу.

– Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.

Пирс наклонился и долго смотрел.

– Чисто, – сказал он наконец.

– Теперь ногти. – Я поднял кисть. – При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.

Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.

– Верно, – сказал он.

– И еще одно. Запах.

– Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.

– Запах стоял в галерее, – повторил я. – А от тела при вскрытии он шел?

Пирс замолчал.

– При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, – сказал я. – Иногда сильно.

– Запаха не было, – медленно произнес Пирс. – Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.

– За сутки такой запах не выветривается из тканей.

Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.

– То есть она погибла не от газа, – сказал он.

– Да, она погибла по другой причине, – поправил я. – Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.

– А запах в тоннеле?

– Это местное явление либо он там попал случайно, – ответил я. – В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.

Пирс сел на табурет.

– Я поторопился, – сказал он.

– Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, – сказал я. – Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.

Глава 3
Сапог

Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.

Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.

Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.

Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.

Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.

Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.

Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.

Вывернул левый.

Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.

Я взял лупу.

Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.

Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.

– Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?

– Есть и то и другое.

Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.

Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.

Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.

– Что это? – спросил Барлоу.

– Проба Бейльштейна, – сказал я. – Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.

Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.

Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.

Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.

Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.

Пирс поднялся с табурета.

– Повторите-ка, – попросил он, не сводя глаз с проволоки.

Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.

Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.

– Галогенированный углеводород, – сказал я. – В отвороте ее джинсов.

– Что это значит на нормальном языке? – спросил Барлоу.

– Это значит тут был хладагент. – Я погасил спиртовку. – Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.

Я показал на переломанные волокна.

– А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.

Пирс медленно сел обратно.

– Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, – сказал Барлоу.

– Туда, где она находилась, поступал фреон, – ответил я. – Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.

Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.

– Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, – сказал я. – Только то, что мы видим.

Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.

– Где на плотине есть холодильные установки?

– В машинном зале, – ответил я. – И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.

Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.

Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.

Внизу открылась река.

Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.

Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.

Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.

Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.

Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.

– Пит Хэнлон, – представился он. – Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.

– Расскажите про ту ночь.

– Мы легли около одиннадцати. – Он говорил торопливо, глотая слова. – Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.

– Вы не искали ее?

– Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. – Он опустил голову. – Потом сверху сообщили, что нашли ее.

Палатка Сары Коул стояла крайней.

Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.

И беспорядок.

Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.

– Так и нашли все это?

– Да, все так и было, – сказал Хэнлон. – Мы ничего не трогали, шериф велел.

– Что пропало?

– Сканер. – Он показал на пустой ящик под навесом. – Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.

– Что он делает?

– Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. – Хэнлон вытер лицо ладонью. – Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.

– Ее записи сохранились?

– Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. – Он посмотрел на пустой ящик. – Их тоже нет.

Я вошел в палатку и присел у входа.

Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.

Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.

У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.

Я подвинулся ближе и посветил на него.

След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.

Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.

А главное форма.

Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.

Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.

По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.

Я вынул рулетку.

Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.

Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.

Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.

– Что вы делаете? – спросил Хэнлон.

– Слепок, – сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. – Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.

Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.

Барлоу присел рядом на корточки.

– Тяжелый мужик, – сказал он, глядя на след. – Вдавил как следует.

– Тяжелый и хромой, – сказал я. – Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.

Гипс схватывался минут двадцать.

За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.

Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.

Барлоу выпрямился и надел шляпу.

– Митчелл, – сказал он. – Я сегодня утром сидел за тем столом наверху и молчал, потому что мне нечего было сказать. – Он кивнул на сверток. – Теперь у нас что-то есть?

– Теперь есть след, – сказал я. – Чей пока не знаю.

Мы оба смотрели вверх, туда, где в семистах футах над нами по гребню плотины горела ровная цепочка фонарей.

Из каньона мы выбрались к семи, когда над западной стеной догорала последняя полоса света.

Барлоу довез меня до Боулдер-Сити, семь миль по шоссе от плотины, вверх, на плато.

Городок открылся неожиданно. После голой пустыни вдруг пошли газоны, политые из шлангов, ряды одинаковых беленых домиков с зелеными крышами, тополя вдоль улиц.

Все стояло правильными кварталами, будто вычерченное по линейке, и так оно и обстояло на деле.

– Казенный городишко, – сказал Барлоу, сбавляя ход у перекрестка. – Построило правительство в тридцать первом, для рабочих. Дома по типовому проекту, улицы по плану, все размечено заранее.

– И до сих пор казенный?

– Был до прошлого года. – Он свернул. – В шестьдесят втором отдали в самоуправление, дома продали жильцам. А порядки остались. Азартные игры запрещены до сих пор, единственный такой город в штате. В двадцати шести милях отсюда Вегас с неоном на полнеба, а тут в девять вечера все спят.

Гостевой домик Бюро мелиорации стоял на боковой улице, под старым тополем. Одноэтажное, побеленое здание, с крыльцом в две ступени и с зеленой крышей, как у всех.

На крыльце ждал человек с ключами.

– Эрни Крамп, – представился он. – Смотрю за хозяйством. Комната готова, белье свежее, кофе в шкафу над плитой.

Лет ему было под семьдесят. Невысокий, жилистый, в клетчатой рубашке и подтяжках, с руками, каких не бывает у конторских, широкими, с плоскими ногтями и с шершавой кожей поверх костяшек.

Обстановка внутри соответствовала городку. Железная кровать, комод, стол под лампой, плитка на две конфорки, ванная с чугунной ванной на львиных лапах.

Окно выходило на восток, в сторону плотины, в темноте оттуда виднелось слабое зарево над гребнем.

Я поставил чемодан и лабораторный ящик.

– Кофе сварю, если не против, – сказал Крамп. – Мне все равно тут прибираться.

– Составьте компанию.

Он поставил кофейник, достал две кружки и сел напротив, на табурет у стены. Держался он не как обслуга и не заискивал, просто зашел человек, у которого есть свободный вечер.

– Вы по девочке приехали, – сказал он.

– Да, из-за ней.

– Тут все знают. – Крамп покачал головой. – Городок маленький. Половина населения трудится на плотине сейчас, вторая половина когда-то там работала. Я вот сорок один год ей отдал.

– Так много?

– С тридцать второго. – Он усмехнулся. – Начинал на отвале, шестнадцати лет от роду, с приписанным возрастом. Отец меня привез из Оклахомы, у нас там все высохло и сдуло ветром.

Кофейник зашипел.

– Кем вы работали на плотине?

– Кем придется. Бетон возил. Потом на арматуре. Потом, с тридцать шестого, уже при эксплуатации, на генераторах. – Он налил кофе, крепкий и черный. – Вы, наверное, наслушаетесь тут всяких сказок за неделю, так лучше сразу послушайте меня, чтоб знали, где вранье.

– С удовольствием послушаю.

Крамп отхлебнул кофе.

– Главная сказка про замурованных людей в бетоне, – сказал он. – Слыхали?

– Вроде уловил что-то краем уха.

– Вам ее расскажут человек десять, каждый скажет, что знал того самого рабочего. – Он поставил кружку. – Так вот. Все врут. Я объясню почему, потому что вы человек дотошный, судя по всему.

– И что же там было на самом деле?

– Бетон сюда заливали не сплошняком, – сказал Крамп. – Лили блоками. Столбы такие, квадратные, футов по пятьдесят на пятьдесят, а слоями по пять футов за раз. Понимаете? Слой в пять футов, в нем еще ходят люди, разравнивают, вибрируют, а сверху бадья сыплет следующую порцию. – Он развел руками. – Куда там спрячешь человека? Он в пяти футах жидкого бетона стоит по пояс, его вытащат за шкирку через минуту. Такого просто так не спрячешь, вот и весь ответ.

– А погибшие были?

– Погибших хватало, – сказал Крамп, голос у него сел. – По официальному счету погибло девяносто шесть человек на самой стройке. Плюс те, кого записали иначе.

– Как это иначе?

Он помолчал, глядя в кружку.

– В отводных тоннелях, – сказал он. – В двадцать девятом и тридцатом, когда пробивали тоннели в скале, чтоб отвести реку. Работали там на грузовиках. Бензиновых. В тоннеле, понимаете, глухом, длиной под четверть мили, там вентиляции нет толком. Мотор молотит, выхлоп идет, а газу деваться некуда.

– Вы имеете ввиду угарный газ.

– Он самый. – Крамп кивнул. – Люди валились с ног. Кто оклемался, а кто нет. А в бумагах писали что это воспаление легких. Пневмония. – Он посмотрел на меня. – Подрядчик говорил, что воспаление легких это не производственная травма, компенсацию платить не за что. Судились потом годами. Кто выиграл, кто нет.

– Много таких?

– Никто не считал, – ответил он. – Вот в этом вся штука, агент. Никто не считал.

За окном проехала машина и снова стало тихо.

– Еще одна сказка есть, – сказал Крамп, повеселев. – Про первого и последнего.

– Про кого?

– В двадцать втором году, когда только искали место под плотину, в Колорадо утонул инженер-геодезист. Тирни, Джон Тирни. Двадцатое декабря. Его считают первым погибшим на этой стройке, хоть стройки тогда и не начинали. – Он поднял палец. – А в тридцать пятом, тоже двадцатого декабря, ровно через тринадцать лет, сорвался с башни водозабора и разбился насмерть парень по фамилии Тирни. Патрик. Сын.