Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

– А почему ночью?

– Потому что днем администрация объекта не разрешит мне пронести туда прибор, – ответил я. – Мне просто вежливо откажут и с оформлением. И еще потому, что человека, который делал эти измерения до меня, нашли мертвым. Вам это известно. Это все делается в рамках официального расследования.

Скарпетта отодвинул стул и подошел к окну.

За стеклом лежал жаркий пыльный бульвар, ехали машины, у прачечной сидел человек в шляпе.

– Сара приезжала сюда четыре раза, – сказал он, не оборачиваясь. – Последний раз в феврале. Она сидела вот на этом стуле, где сидите вы и три часа выспрашивала у меня про режим затухания сигнала в бетоне с крупным заполнителем. Я ей нарисовал график.

Он повернулся.

– Какой люк вам нужен?

– Нижняя галерея аризонской стороны. Отметка ниже уровня реки на пятьсот с лишним футов. Сыро, пятьдесят пять градусов, гудит.

– Прибор ламповый, – сказал Скарпетта. – Влажность может повредить ему. Возьмем чехол и силикагель.

– Значит, поедете?

Он снял с гвоздя ключи от шкафа.

– Ладно, я поеду с вами, – сказал он. – Только договоримся сразу, я провожу измерения, а вы стоите и не трогаете ручки. Протокол пишу тоже я, собственноручно, с подписью. Если это пойдет на суд, я хочу отвечать за свои цифры, а не за ваши.

– Согласен.

Провести нас взялась Кэтрин Роум.

Я нашел ее в тот же вечер, в инженерном корпусе, за расчетами.

Разговор вышел короткий.

– Наряд вам Финдли не подпишет, – сказала она, выслушав меня. – Он подпишет наряд на осмотр дренажа, а не на инструментальное обследование тела плотины частным прибором в присутствии постороннего лица. Это надо согласовывать с региональным управлением, на это уйдет две недели.

– У меня нет двух недель.

Роум сняла очки и потерла глаза.

– У меня допуск во все галереи и ключи по описи, – сказала она. – Я могу спуститься ночью, потому что снимаю показания с закладных приборов, и половина отсчетов у меня как раз ночная – днем в галереях ходят люди и вибрация другая.

– А вы можете взять с собой двоих сопровождающих?

– Не могу, – сказала она. – Но возьму.

– Почему?

Она посмотрела на меня.

– Потому что я знала Сару, – сказала Роум. – Мы с ней разговаривали три раза, и последний раз она просила показать чертежи трубопроводов охлаждения по блоку четыре. Я показала и она уехала. – Она снова надела очки. – Через девять дней ее труп вынесли из потерны. Я с тех пор плохо сплю.

Спускались мы в четверть первого ночи.

Наверху к этому часу сильно похолодало, сорок два градуса, сухой воздух, звезды рассыпались по всему небу. Туристы разъехались, шоссе по гребню пустовало, фонари вдоль парапета горели ровной цепочкой.

Охрана на посту у портала знала Роум в лицо. Она расписалась в журнале, назвала отметку и время.

Про нас двоих сказала: «Они со мной». Дежурный посмотрел на ящик со сканером, на меня, потом на удостоверение, которое я показал, не раскрывая до конца, и записал: «Сопровождающие – 2».

Он не спросил больше ничего. Кто именно, зачем и с чем, о таком не спрашивают у инженера, который ходит тут каждую неделю.

Лифт шел вниз три с половиной минуты.

Скарпетта держал ящик на коленях и молчал. Ящик весил под шестьдесят фунтов, деревянный кофр, обитый металлом по углам, с ручками с двух сторон.

Мы тащили его от машины вдвоем. По узкой лестнице от портала тоже вдвоем, боком.

Когда клеть пошла вниз и гул стал плотнее, Скарпетта поднял голову.

– Слышите, как меняется звук? – сказал он. – Наверху одна нота, а тут накладываются несколько.

– От чего?

– Это из-за агрегатов. – Он приложил ладонь к стенке клети. – Каждая турбина дает свою частоту, а бетон их складывает вместе. Это будет мешать. Вибрация помеха для ультразвука, шум на входе усилителя.

– Сильно помешает?

– Посмотрим. У Сары же получилось.

Внизу нас встретил все тот же воздух, сырой и густой, температура пятьдесят пять градусов. Со свода капало. Дренажный лоток вдоль пола шумел водой.

Роум пошла первой, светя фонарем.

– Двести сорок футов по галерее, потом второй поворот направо, потом еще сто десять, – сказала она вполголоса. – Это уже блок четыре, аризонское примыкание. Обходчик тут бывает по вторникам и пятницам, сегодня среда.

Ящик мы несли за две ручки, меняясь через каждые полсотни футов.

Тупиковое ответвление, где нашли Сару Коул, осталось позади и в стороне. Место, куда вела Роум, лежало дальше и глубже.

Глава 6
Хромой призрак

Узкая галерея с низким сводом, где приходилось нагибать голову под кабельными кронштейнами.

Роум остановилась и посветила на стену.

– Это должно быть здесь, – сказала она. – Отметка по нивелиру четыреста двадцать четыре фута над уровнем моря, это низ блока четыре. За этой стеной тело блока, дальше скальное примыкание. Вот, смотрите.

Она развернула на колене чертеж и положила фонарь.

– Синим обозначены трубопроводы охлаждения. Шаг шесть футов по вертикали, пять футов девять дюймов по горизонтали. Красным нарисованы швы. Черным закладные детали. Все, что должно давать отражение, тут есть.

Скарпетта раскрыл кофр.

Прибор оказался серым металлическим ящиком размером с настольный радиоприемник, с круглым экраном осциллографа диаметром дюйма четыре, с рядом ручек и с двумя разъемами. Немецкая работа, шкалы гравированные, ручки с накаткой, надписи по-немецки и по-английски.

К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

– Ультразвуковой дефектоскоп, – сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. – Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

– Вот вам вибрация, – сказал Скарпетта. – Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

– Контактная смазка. – Он мазнул на торец датчика. – Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

– Смотрите, – позвал он меня после сорока минут. – Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

– Это труба, – сказал Скарпетта. – Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

– То есть прибор работает.

– Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

– Повторите, – сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.

– Отсчет, – сказал Скарпетта хрипло. – Время прихода вдвое больше, чем от трубы. Глубина… – Он посчитал в блокноте карандашом. – Шестнадцать футов и три-четыре дюйма от поверхности.

Роум подняла голову от чертежа.

– На этой глубине по чертежу ничего нет, – сказала она. – Ближайшая труба на четырнадцати футах, следующая на двадцати. Между ними сплошной бетон.

– Двигаемся, – сказал я.

Мы прошли еще девять футов, снимая отсчеты через каждые шесть дюймов.

Аномалия имела границы.

Она началась на тринадцатом футе, шла до пятнадцати с половиной, потом оборвалась. Через фут началась снова и держалась два фута.

Потом опять пропала. Наконец появилась в третий раз и расстоянием в полтора фута.

Три области. С промежутками.

– Скарпетта, – сказал я. – Что это может быть по физике?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на экран, и жевал губу.

– Давайте по порядку, – сказал он наконец. – Отражение возникает на границе сред с разным акустическим сопротивлением. Сопротивление это плотность, умноженная на скорость звука в среде.

– Дальше.

– Сталь дает сильное отражение и узкий пик, потому что граница резкая и поверхность гладкая. Пустота, то есть воздух, дает почти полное отражение, весь сигнал возвращается, за ней ничего не видно. – Он показал на экран. – А тут что-то другое. Отражение частичное, сигнал за ним проходит дальше и приходит снова, вот, видите вторую группу. И огибающая размытая.

– Что это значит?

– Это значит, там среда с сопротивлением ближе к бетону, чем у стали и у воздуха, но все же отличным, – сказал Скарпетта. – С неровной, сложной границей. Поверхность не гладкая, отсюда несколько вершин.

– Это не вода?

– Вода дала бы другую картину и не держалась бы обособленными областями. – Он покачал головой. – Мешок с водой в бетоне за сорок лет не сохранится, вода уйдет по капиллярам.

– Дерево? Остатки опалубки?

– Может быть. – Он повел плечом. – Дерево по сопротивлению как раз в этом диапазоне. Забытый щит опалубки, забутовка… Но щит был бы плоским и дал бы прямую границу, а тут границы кривые и области замкнутые.

Роум сказала тихо:

– Три области.

Никто ей не ответил.

– Размеры можете посчитать? – спросил я.

Скарпетта склонился над блокнотом и считал минут десять, сверяя по своим отсчетам.

– Грубо, – сказал он. – Очень грубо, потому что я меряю с одной поверхности и не знаю формы. Но по протяженности вдоль стены и по разбросу глубин выходит так. Первая длиной около пяти с половиной футов, вторая около шести, третья примерно пять футов. Толщина у всех порядка полутора-двух футов.

Он поднял голову.

– Все три вытянуты в одном направлении и лежат примерно на одной глубине. Как будто их укладывали.

Мы стояли втроем в узкой галерее на глубине пятисот футов ниже реки, вокруг гудел бетон.

Со свода капала вода.

– Дублируем, – сказал я. – Все три области, полный цикл, заново, с чистой разметкой. Хочу, чтобы у нас было два независимых прохода.

– Это еще два часа, – сказал Скарпетта.

– У нас есть время до пяти утра, – сказала Роум. – В пять приходит первая смена.

Второй проход дал то же самое, с расхождением в отсчетах меньше пяти процентов.

К четырем утра Скарпетта дописал протокол, четыре страницы от руки, с таблицей отсчетов, расчетом глубин, описанием методики и с оговоркой о погрешности. Внизу он расписался и поставил дату.

– Что вы напишете в выводах? – спросил я.

Он подумал.

– Я напишу то, что имею право написать, – сказал Скарпетта. – Что в теле блока номер четыре на глубине шестнадцати футов от поверхности северной стены галереи зафиксированы три обособленные области с акустическим сопротивлением, отличным от окружающего бетона, не совпадающие с проектным расположением трубопроводов, швов и закладных деталей. Все.

– А что вы думаете по этому поводу?

Он закрыл блокнот.

– Митчелл, – сказал он. – Я двадцать лет свечу ультразвуком в бетон, грунт и в породу. Я видел карстовые пустоты, забытую арматуру, кабели, бочки, один раз автомобиль в насыпи. – Он застегнул кофр. – Я знаю, что я думаю. Но в протоколе этого не будет, потому что туда не заносятся мои догадки и гипотезы, а вам такая бумага в суде только повредит.

Наверх мы поднялись в половине пятого.

Когда клеть вышла к порталу и Роум отодвинула решетку, в лицо ударил воздух пустыни, сухой, ледяной, сорокаградусный. После сырых пятидесяти пяти внизу он показался обжигающим.

Небо на востоке, над аризонской стеной, уже серело от восходящего солнца.

Скарпетта поставил кофр на бетон и распрямил спину.

– Знаете, что мне не дает покоя? – сказал он.

– Что именно?

– Она нашла это все в одиночку, – сказал он. – С тем же прибором, в этой же галерее, ночью. Без меня, вашего фонаря и инженера с чертежами.

Он посмотрел вниз, на гребень, где горела цепочка фонарей.

– А потом ее нашли мертвой, – сказал Скарпетта.

* * *

Прямых улик не было, это следовало признать вслух, прежде чем что-то предпринимать.

Я разложил все на столе в гостевом домике днем, после трех часов сна. Все найденные доказательства, сложенные вместе, складывались в одну картину только у меня в голове, в суде все они рассыпятся за полчаса. Косвенные улики, все до последнего пункта. Ни отпечатка пальца, ни свидетеля.

Против семидесятилетнего человека, чье имя выбито на бронзовой доске в вестибюле административного корпуса.

Значит, нужно получить его самого. План я обдумал за час, записал по пунктам, как это сделал бы Ленц.

Блокнот я изготовил вечером, за столом в гостевом домике, за два часа.

Обыкновенный полевой блокнот на пружине, такой же, как мой рабочий. Первые двадцать страниц заполнил настоящими рабочими записями последних дней, осмотр галереи, замеры болта, опись изъятого в архиве. Пусть все выглядит как блокнот работающего человека.

А дальше, с двадцать первой страницы, шло то, ради чего затевалось.

Я переписал из протокола Скарпетты отсчеты, но переписал не подряд, а своей рукой, с сокращениями и помарками, как пишут на месте. Столбцы времени прихода, расчеты глубины на полях, зачеркивания.

Схема стены с разметкой по футам. Три области, обведенные и заштрихованные. Против каждой указаны размеры.

На отдельной странице, крупно, то, чего в протоколе Скарпетты не записано.

«Обл. 1 – дл. 5′6», толщ. 1′9', гл. 16′3' Обл. 2 – дл. 6′0', толщ. 1′11', гл. 16′1' Обл. 3 – дл. 5′0', толщ. 1′8', гл. 16′4' Все три вытянуты по горизонтали, оси параллельны, одна отметка. Ковалик Дж. – 6′1' по мед. карте? Рейес М.? Барт Э.? Запросить антропометрию по ведомостям л/с (мед. осмотр при приеме, 1933−34).'

Ниже, другим нажимом, будто дописанное позже:

«Скарп. привезет второй компл. датчиков в понед. Повторный проход вторник. До передачи в Вашингтон копий не делать, оригинал один.»

Последняя строка была главной. Ради нее писалось все остальное.

Слух я пустил в тот же день по официальным каналам, потому что неофициальные до Ван Дорна дошли бы медленнее.

Начал с Финдли.

Я зашел к нему в кабинет вечером с папкой, и попросил разрешения на дальнейшее пребывание в нижнем бьефе.

– Зачем вам туда? – Финдли поднял голову от бумаг.

– Я разбил палатку в лагере экологической группы, – сказал я. – С сегодняшнего вечера буду там ночевать.

Он отложил ручку.

– Агент, у вас есть казенный дом в Боулдер-Сити, с кроватью и с горячей водой. Зачем вам спать на галечнике?

– Затем, что мне неудобно ездить туда-сюда, – сказал я. – Оборудование тяжелое, спуск по серпантину занимает сорок минут, а работать я собираюсь и утром, и вечером.

– Какое оборудование?

Тут я сделал короткую паузу, такую делает человек, соображающий, много ли говорить постороннему лицу.

– Ультразвуковой дефектоскоп, – сказал я. – Взят напрокат в Лас-Вегасе, у той же конторы, что давала прибор доктору Коул.

Финдли откинулся на спинку.

– Вы что, исследуете плотину?

– Я делаю то же, что и погибшая, – сказал я. – Чтобы понять, из-за чего она погибла.

– Без согласования с региональным управлением?

– Прибор мой, за него отвечаю я, к сооружению он не крепится и на режим работы не влияет. – Я положил папку на колено. – Если региональное управление сочтет нужным оформить это иначе, я подчинюсь. Но сейчас у меня открытое дело о насильственной смерти, ждать две недели я не могу.

Финдли долго молчал.

– И что вы уже нашли? – спросил он.

– Пока кое-что предварительное. – Я похлопал по папке. – Есть отклонения от проектной картины. Три участка. Но это черновые данные, я их еще перепроверяю.

– Три участка чего?

– Не знаю, – сказал я. – Прибор показывает разницу в отражении. Что там на самом деле, ультразвуком не установишь. Мне обещали привезти второй комплект датчиков в понедельник, сделаю повторный проход во вторник, тогда будет о чем говорить.

– А до тех пор?

– До тех пор у меня один блокнот с цифрами. – Я сказал это буднично, глядя на папку, а не на него. – Копий не снимал, в Вашингтон ничего не передавал. Пока перепроверка не закончена, отправлять сырые данные нет смысла, только людей путать.

Финдли смотрел на меня, но я видел, что он думает не про блокнот, а про свою карьеру, региональное управление и то, что это попадет в газеты.

– Митчелл, – сказал он. – Вы отдаете себе отчет, что будет, если это попадет в прессу? Вам нужны заголовки в духе «ФБР ищет трещины в плотине Гувера»?

– Поэтому я пока и не отправляю непроверенную информацию.

Он потер лоб.

– Ночуйте где хотите, – сказал он. – Но покажите мне пожалуйста ваш отчет по исследованию прежде чем отправлять дальше.

Я сослался на тайну следствия и после недолгого спора согласился показать часть добытых сведений. Затем ушел.

С Осгудом я поговорил сразу после этого, в столовой. Построил разговор иначе, потому что Осгуд был человек любопытный и разговорчивый, любую новость разносил по объекту не из злого умысла, а потому что у него такая натура.

Ему я жаловался.

– Спускался ночью, – сказал я, ковыряя вилкой. – Внизу пятьдесят пять градусов и сырость. Промок насквозь, прибор пришлось в чехол с силикагелем прятать.

– И как? Нашли что-нибудь?

– Да, есть кое-что. – Я вздохнул. – Не пойми чего. Ни на трубы не похоже, ни на швы.

– И что теперь?

– Теперь сижу и жду понедельника, когда привезут датчики. – Я отодвинул тарелку. – Знаете, что хуже всего, Рей? Записи у меня в одном экземпляре. Копирки с собой не вожу, а отправлять в Вашингтон такие цифры я не стану, там их потеряют либо не поймут. Так и живу с блокнотом в кармане.

– Так и будете держать в номере?

– Я решил ночевать ближе к плотине. – Я пожал плечами. – В палатке. По крайней мере, все будет в одном месте.

Осгуд покачал головой.

– Внизу всякий народ ходит, – сказал он. – Рыбаки, бродяги. У экологов вон прибор увели.

– Вы так думаете? – спросил я. – Я оставил данные там, но уже послезавтра перевезу в город. Надеюсь, палатку никто не тронет.

Осгуд посмотрел на меня как на дурачка, усмехнулся, но ничего не сказал. Я был уверен, что он разнесет весть о наивном агенте ФБР по всему городку.

К ночи слухи о том, что федеральный агент разбил палатку у реки, держит там немецкий сканер и блокнот с цифрами в единственном экземпляре и ждет другие датчики, услышали все, кто сидел за длинным столом в первый день.

Я лично убедился в этом.

Кэтрин Роум остановила меня в коридоре инженерного корпуса.

– Правда, что вы ночуете внизу?

– Откуда вы знаете?

– И правда, что вы держите там прибор?

– Кто вам сказал?

– Мид сказал, – ответила она. – А ему Осгуд. – Она посмотрела на меня внимательно. – Митчелл, я не дура.

– Я и не считал вас дурой.

– Мне прийти?

– Нет, – сказал я. – Внизу будет шериф с людьми, этого достаточно. А вот что вы можете сделать по-настоящему полезного, так это находиться на объекте и отметить в журнале, кто когда покидал территорию через невадский портал. Зафиксируйте точное время.

– Это я могу.

Барлоу приехал по моей просьбе в девять вечера.

Он привез двоих молчаливых помощников, лет по тридцать, поставил машину в двух милях выше по дороге, за скальным выступом, откуда ее не было видно с грунтовки.

– Условия такие, – сказал я, когда мы разложили на капоте схему. – Никто ничего не предпринимает, пока он не окажется внутри палатки и не начнет искать. Не на подходе, не у входа. Только внутри.

– Почему? – спросил Барлоу.

– Потому что подойти к палатке в открытом каньоне может кто угодно и потом сказать, что просто шел мимо, – ответил я. – А человек, стоящий на коленях над чужим ящиком и перебирающий чужие бумаги, объяснить это прогулкой не сможет.

Барлоу кивнул.

– А Хэнлон и его люди?

– Уехали в Лас-Вегас, я их попросил, – ответил я. – В лагере пусто. Их палатки стоят, генератор работает, я его специально не выключаю, пусть будет как обычно.

– Где будут находиться мои люди?

– Один на террасе выше по течению, за валунами, оттуда видно всю площадку. Второй у поворота грунтовки, метрах в трехстах, чтобы отсечь машину. Вы со мной.

– Где?

Я показал.

– Палатка Хэнлона. Она в двадцати футах от моей, вход обращен в ту же сторону. Оттуда мы будем видеть вход в мою палатку и все слышать.

– А в вашей?

– В моей никого не будет.

Барлоу посмотрел на меня.

– Митчелл. А если он начнет стрелять?

– Тогда мы возьмем его за покушение, – сказал я. – Это будет проще, чем то, на что я рассчитываю.

Солнце давно ушло за западную стену, каньон разом поглотила тьма. Температура быстро падала.