Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Тайный ход
Вскрывали мы в девять утра на следующий день.
Я настоял на присутствии людей, начальник тюрьмы Осгуд, главный инженер Финнеган, Прайс, Дэвенпорт и стенографистка из административного корпуса. Шестеро в камере семь футов на десять тесно, но иначе нельзя. Такие дела делаются только один раз, после вскрытия ничего уже не восстановить.
Сначала я снял стальной блок с умывальником.
Четыре анкерных болта, головки под шлиц в три четверти дюйма. Первый пошел с легкостью, пальцами чувствовалась разница.
Резьба ходила свободно, как на детали, недавно снятой и поставленной обратно. Я вывернул все четыре и разложил на бумаге в порядке расположения, подписав каждый.
Под лупой стало видно то, что я подозревал накануне.
Головки родные, а вот тела нет. Каждый болт кто-то перерезал в двух дюймах от головки, а потом соединил обратно.
В теле высверлено отверстие, в него посажен штифт, стык залит оловянным припоем и закрашен серой эмалью. Работа аккуратная, ювелирная. При закручивании такой болт садится в гнездо и держится, а нагрузки на разрыв не несет никакой.
– Зачем так делать? – спросил Осгуд.
– Затем, чтобы блок вынимался за две минуты и голыми руками, – ответил я. – Настоящий анкер сидит в бетоне на четыре дюйма, и отвернуть его нечем. А эти обрубки держатся на трении.
Я перевернул болт головкой вниз и поднес лупу.
– И посмотрите сюда. Лицевая сторона головки закрашена и не тронута. А на посадочной плоскости, обращенной внутрь ниши, свежие задиры от ключа. Их ставили не из камеры, а с той стороны, из технического прохода. Кастелло к этим болтам не прикасался вообще.
Финнеган взял один болт и долго смотрел на срез.
– Тут нужен токарный станок, – сказал он наконец. – И сверлильный. Еще паяльник с припоем.
– В тюрьме есть мастерские?
– Три цеха, – ответил Финнеган глухо. – Металлообработка в том числе.
Прайс записал.
Блок мы сняли вчетвером, вес около ста тридцати фунтов, отсоединив предварительно подводку. Никакого труда, подводка сидела на муфтах, а не на сварке, муфты откручивались руками.
За блоком открылась ниша глубиной десять дюймов, а в глубине ее стальная панель два фута на три, с рамкой по периметру и с шестью болтами.
Панель до восемнадцатого года приваривалась к рамке по контуру, шов лежал по всей длине, старый, зачищенный, закрашенный. Приваривался до определенного момента.
Шов кто-то срезал. Аккуратно, ножовочным полотном и напильником, а поверх пропила уложил замазку.
Состав вроде оконной, подкрашенный алюминиевой пудрой под цвет металла. Издали, при верхнем свете, шов выглядит целым. Ногтем замазка снимается лентой.
Я срезал ее скальпелем на протяжении шести дюймов и показал пропил Осгуду.
Он посмотрел и ничего не сказал. Шесть болтов панели отвернулись за полторы минуты.
Панель мы сняли, поставили к стене и сфотографировали проем.
За проемом лежала темнота.
Я посветил внутрь. Технический проход шириной около трех футов, тянущийся вдоль всего блока за спинами камер.
Пол бетонный, потолок теряется вверху. По стене идут трубы, две паровые в изоляции из минеральной ваты с проволочной обмоткой, обратная линия конденсата, водопровод и канализационный стояк на четыре дюйма.
По противоположной стене кабельный лоток и щиток с рубильниками. У пола серая пыль слоем в четверть дюйма, с примесью ржавчины.
– Финнеган, – сказал я. – Когда в проход заходили в последний раз?
– В феврале, – сказал главный инженер. – Меняли участок конденсатной линии в дальнем конце. У двенадцатой камеры делать нечего.
– Кто заходил?
– Слесарь Хайнс и подсобник из заключенных.
Прайс поднял голову.
– Подсобник из заключенных, – повторил он.
– У нас половина хозяйственных работ на людях с малым сроком и хорошим поведением, – сказал Финнеган устало. – Иначе штата не хватит.
– Тогда объясните мне одну вещь, – упрямо сказал Прайс. – Блок стоял на месте. Панель стояла на месте. Кто их поставил обратно?
– Тот, кто ждал в проходе, – сказал я. – Изнутри такое не делается. Панель крепится с той стороны, шесть болтов, до них из камеры не дотянуться. Значит, человек был снаружи, принял Кастелло, поставил блок, посадил муляжи, закрыл панель и замазал пропил.
– То есть дверь камеры не открывали.
– Нет. Ваш журнал не подделан, рычаг стоял внизу, замок в порядке. Все правда, в этом весь смысл, искать полагалось человека, вошедшего в камеру, а никто в нее не входил.
Я влез в проем ногами вперед, спустился, встал на пол и осмотрелся с фонарем.
По пыли шли следы.
Не отдельные отпечатки, а натоптанная тропа шириной около полутора футов, тянущаяся от проема вдоль прохода в одну сторону. По ней ходили не раз и не два, слой пыли на тропе сбит до бетона, по краям пыль лежит валиками.
Я не пошел по тропе. Вместо этого я прижался к стене и двинулся боком, по нетронутой полосе у труб, светя вниз под острым углом.
Через двенадцать футов я увидел то что искал.
У самой стены, там, где тропу не затоптали, виднелись два четких отпечатка. Правая нога и левая, обувь стояла плотно, человек тут остановился и постоял.
Рисунок протектора я разглядел сразу.
Крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки между ними, по краю подошвы сплошной бортик, а на пятке отдельный блок с косым скосом. Такую подошву из формованной резины ставят на охотничьи и туристские ботинки, продающиеся в магазинах спортивных товаров и по каталогу.
Армия такую обувь не выдает. У армейской обуви нынешних лет рисунок иной, мелкий, елочкой, приспособленный для того, чтобы туда не набивалась грязь.
Значит, обувь покупная. Человек подбирал ее сам, под задачу, с умом. Такая подошва не скользит на мокром бетоне и не гремит.
Я отснял оба отпечатка со шкалой, а потом залил гипсом, взяв материал из саквояжа. Гипс на пыли схватывается плохо, но я предварительно закрепил след лаком из аэрозольного баллона.
Размер по слепку вышел одиннадцать с половиной.
Рядом со следами, у самой трубы, на бетоне лежала темная клякса размером с монету. Графитовая смазка, та же самая.
– Прайс, – позвал я в проем. – Спускайтесь. И возьмите фонари, оба.
По проходу мы шли двадцать восемь ярдов.
Тропа привела к торцу блока, к чугунному люку в полу. Крышка около двух с половиной футов в диаметре, с проушиной под ключ. Ее закрывали, но не запирали. Замок висел рядом на скобе, дужка перекушена, а на срезе стоял свежий металл.
Я поднял крышку.
Снизу пахнуло горячим.
– Что там? – спросил Прайс.
– Паровые тоннели, – ответил Финнеган сверху. – Магистраль от котельной. Тоннели ставили вместе с тюрьмой, в шестьдесят втором и шестьдесят третьем годах. Проходные, ходить можно.
– Схема есть?
– У меня в кабинете.
– Несите.
Спустились по скоб-трапу, вбетонированному в стену колодца. Глубина двенадцать футов.
В тоннеле температура стояла градусов сто двадцать по Фаренгейту, а то и выше. Через двадцать шагов рубашка прилипла к спине.
Сечение около шести футов в высоту и четырех в ширину, по одной стене на кронштейнах лежат две магистрали в изоляции, по другой обратка и кабели. Между ними дорожка шириной фута в два.
Свет отсутствует полностью. Из освещения только лампы в проволочных сетках через каждые сорок ярдов, половина не горит.
Пол влажный от конденсата, пыль превратилась в тонкий налет, а он прекрасно держит след.
Мы шли медленно, потому что я останавливался каждые пятнадцать-двадцать ярдов и светил под ноги. Следы шли непрерывно.
Всего я насчитал три разных рисунка. Первый тот самый, крупные грунты, одиннадцать с половиной. Второй похожий, но с иным расположением блоков на пятке, размер около десяти.
Третий просто гладкая подошва с узким каблуком, размер девять. Шаг короткий, неровный, местами со смазом, будто человек оступался.
Третий и есть Кастелло. Казенные ботинки, гладкая резина, ходить в такой обуви по мокрому бетону тяжело.
– Двое вели одного, – сказал я.
– Разве двое смогут тут пройти вместе?
– Нет. Они шли гуськом. Смотрите на порядок, первый рисунок впереди, гладкая подошва посередине, второй рисунок сзади и местами накрывает гладкую. Задний наступал на след переднего, потому что шел вплотную к нему.
Через триста ярдов тоннель разделился.
Влево уходила ветка к прачечной и к кухне, вправо к котельной. По схеме, принесенной Финнеганом, обе линии оставались внутри периметра.
Следы пошли не по ветке.
В развилке, в полу, стояла решетка ливневого водоотвода. Решетку сняли и положили рядом, вертикально прислонив к стене.
Я посветил вниз.
Под решеткой шел бетонный лоток, а из лотка в сторону уходила труба.
Гофрированная оцинкованная сталь, диаметр тридцать шесть дюймов. На дне на дюйм стояла вода, темная, с плавающим мусором.
– Финнеган. Куда идет ливневка?
Главный инженер развернул схему на крышке электрощита и минуты две водил по ней пальцем.
– Дренаж западного участка, – сказал он. – Собирает воду с площадки и с газона, идет под ограждением и дальше на юго-запад, в отстойник за периметром. От отстойника канава уходит к болотине.
– Под ограждением, – повторил Прайс.
– Да именно там, – сказал Финнеган. – На глубине девять футов. Там же стоит стальная противопобеговая решетка, вваренная в бетон, предусмотрена конструкцией.
– Пойдемте посмотрим на вашу решетку, – сказал я.
Ползли на четвереньках сто десять ярдов.
В трубе тридцать шесть дюймов взрослый человек проходит только так, согнувшись вчетверо, упираясь ладонями в гофру. Локти и колени я себе разбил на первых же двадцати ярдах.
Вода холодная, а воздух спертый, с запахом ила и ржавчины. Фонарь приходилось толкать перед собой.
Решетку мы нашли. Точнее, нашли то, что от нее осталось.
Прутья из круглой стали в один дюйм, вваренные в бетонное кольцо. Три прута снизу отсутствовали. Срез ровный, слегка синеватый по кромке, с наплывом окалины по нижнему краю.
Я потрогал срез пальцем.
– Тут срезано начисто, – сказал я. – Газом, кислородно-ацетиленовой горелкой. И резали не отсюда, а с той стороны, с наружной. Наплыв металла остался на нашей стороне, значит, струя шла оттуда.
– Снаружи? – сказал Прайс. – Тут же периметр в двухстах ярдах.
– Периметр наверху, – сказал я. – А это девять футов под землей, наверху ничего не слышно и не видно. Работы тут часа на полтора. Пришли ночью, за неделю или за две, срезали три прута и приставили обратно, посадив на замазку. Проверять эту решетку положено раз в квартал, я думаю, а по факту, Финнеган, ее вообще когда-нибудь осматривали?
Финнеган молчал.
– Понятно, – сказал я.
Прутья лежали тут же, в лотке, под водой. Их даже не унесли.
Дальше труба шла еще четыреста с лишним ярдов и вывела нас на дневной свет в бетонном оголовке у отстойника, за полосой ивняка, вне поля зрения с вышек.
Я вылез, сел на бетон и минуты три просто дышал.
Рубашка на мне превратилась в тряпку, брюки от костюма годились теперь только на выброс, ладони ободраны в кровь. Прайс выглядел не лучше.
От оголовка шла канава, а вдоль канавы старая гравийная дорога, проложенная, судя по виду, еще при строительстве. Она уходила на юго-запад, за деревья.
По грунту на обочине шел след протектора грузовой машины.
Рисунок крупный, елочкой, с разбегом от центра, такую резину ставят на военные и на тяжелые грузовики. Ширина протектора девять дюймов.
След двойной, задняя ось спаренная. Колея по внешним краям около шести с половиной футов.
Я замерил все это и записал.
– Дэвенпорт, – сказал я, когда он подъехал к отстойнику на машине по верхней дороге. – Карту округа. И спросите в тюрьме, куда идет эта гравийка.
Гравийка шла к заброшенной разработке.
Мы доехали за одиннадцать минут, две мили с небольшим по счетчику.
Старая полосовая выемка, отработанная лет пятнадцать назад. Длинный ров глубиной футов сорок, залитый водой ржавого цвета, а вдоль него отвал вскрышной породы, черный, лысый, без единого куста. Заезд перегорожен цепью между двух труб, на цепи висел замок.
Замка больше не имелось. Дужку перебили.
Мы прошли за цепь пешком.
Грузовик стоял в двухстах ярдах, за отвалом, там, где сверху его никак не увидеть.
Армейский «М-35», весом две с половиной тонн, шестиколесный, с брезентовым тентом на дугах. Краска оливковая, поверх нее наспех замазанные краской белые номера на бортах.
Замазали густо, кистью, но под слоем читались очертания цифр. На левой двери след от сорванной трафаретной надписи.
Кабина пустая. Ключ отсутствует, проводка зажигания выдрана и соединена скруткой.
Я обошел машину кругом и начал с земли.
Возле заднего борта, на утоптанной глине, лежали гильзы.
Я насчитал девять штук. Потом нашел еще четыре в траве под бортом. Итого тринадцать.
Латунь, длина корпуса чуть меньше дюйма и восьми, донце с кольцевой проточкой, капсюль без кольцевой обжимки лака. На донце стояло клеймо, две буквы и две цифры.
Патрон малого калибра с высокой скоростью, тот самый, под который делают армейские винтовки нового образца и короткие карабины со складными прикладами.
Я сел на корточки и разложил гильзы на платке.
В памяти тут же возник путепровод под Вашингтоном, мокрый асфальт, сектор справа и человек за грудой битого бетона, стрелявший по мне очередями. Гильзы оттуда я видел потом на фотографиях в деле. Полиция штата собрала с площадки девяносто одну штуку.
Клеймо на них стояло то же самое.
Совпадение по клейму само по себе доказывает мало. Завод отгружает миллионы, партия расходится широко. А вот совпадение по оружию доказывает много, его можно проверить.
– Прайс, – сказал я. – Пакеты. Каждую гильзу отдельно, с номером и с привязкой к месту.
– Что вы собираетесь делать?
– Отправлю в лабораторию Бюро на Пенсильвания-авеню, – сказал я. – И запрошу оттуда же гильзы с одной недавней перестрелки. Оружие метит гильзу так же, как ствол метит пулю. Если хоть одна пара сойдется, значит, на дороге под Вашингтоном и здесь работали из одного и того же ствола.
– И тогда?
– Тогда это одна и та же группа, – сказал я.
Затем я осмотрел кузов.
Под тентом лежало сено, разбросанное тонко, для маскировки груза сверху. У переднего борта нашлась пустая картонная коробка из-под патронов, армейского образца, с отпечатанной маркировкой партии. Я забрал ее целиком.
А еще там валялась вещь, все объясняющая нам.
Кусок нейлонового шнура длиной около четырех футов, оба конца оплавлены зажигалкой. В середине шнур сохранял форму, две затянутые петли рядом, диаметром дюйма по три, с перехватом между ними.
Такой узел вяжут на запястья, когда нужно связать человека надолго и без наручников.
Я вертел шнур в руках и думал.
Человека вытащили из самой охраняемой тюрьмы страны. На это ушли месяцы подготовки, работа на станке, кислородный резак под забором, петля из видеопленки, деньги и как минимум один человек внутри. Такой труд предпринимают ради спасения своего друга.
Но другу не связывают руки.
– Прайс, – сказал я. – Кастелло не сбежал.
Он поднял голову от пакетов.
– В смысле?
– В прямом. – Я показал шнур. – Побег это когда человек уходит сам. А тут его вывели по трубе на четвереньках, погрузили в кузов и связали ему запястья вот этим. Он не сообщник. Он груз.
Прайс медленно распрямился.
– Тогда зачем такие усилия?
– Затем, что убить его в камере проще и дешевле, – сказал я. – Отравить, задушить, устроить драку на прогулке. Способов десяток, а издержки один подкупленный человек. Значит, убийство их не устраивало.
– Почему?
– Потому что мертвый не скажет того, что нужно.
Я убрал шнур в пакет и застегнул саквояж.
– Кастелло заведовал финансовой частью, – сказал я. – Он не боевик, он человек с головой и с памятью. Через него шли расчеты, кому платили, откуда приходили деньги, через какие конторы и какие банки. За зиму к нему четыре раза приезжали из отдела организованной преступности, восьмого мая, за девять часов до конца, наши ушли от него довольные. Об этом узнали те, кто не хотел, чтобы он заговорил.
– И решили забрать его раньше нас.
– Забрать и допросить, – сказал я. – Им надо выяснить, сколько он уже рассказал и что именно. А еще выяснить то, чего не знают они сами. Где лежат бумаги, на кого записаны счета и кто из заказчиков платил напрямую. Такер вытащил его не как друга а как папку с документами.
Прайс посмотрел на воду в старой выемке, ржавую и неподвижную.
– И когда папку прочтут…
– Тогда ее уничтожат, – сказал я. – Поэтому считайте со мной. Грузовик стоит тут с ночи на девятое, значит, они пересели в другую машину около трех утра. Сегодня четверг, полдень. Прошло тридцать три часа.
– Сколько у нас есть в запасе?
– Скорее всего уже почти ничего, – сказал я. – Пока он говорит то остается жив. Кастелло человек неглупый и понимает это лучше нас с вами. Значит, он тянет, вспоминает по кусочку, путается в номерах счетов и просит время. Сутки, может быть, двое. Надеюсь к нему еще не применили пытки.
Я захлопнул дверцу машины.
– Поехали. Мне нужен телефон и список всех, кто за последние полгода запрашивал чертежи коммуникаций этого объекта.
Глава 17
Связной в городе
Список отсутствующих Прайс принес в час дня.
Из восьмой смены в среду и в четверг на службу не вышел один человек. Надзиратель Гарланд Кобб, тридцать четыре года, шесть лет в системе, три из них в блоке Д. По табелю сменщик Реймера, заступает с шести утра. Девятого мая не явился, телефон дома молчит, жена в Кентукки у матери с апреля.
– Дом проверяли? – спросил я.
– Помощник шерифа заезжал утром, – сказал Прайс. – Дверь заперта, машины нет, почта в ящике за два дня.
– Марка машины?
– «Шевроле Бискейн» шестьдесят седьмого года, светло-голубой. Номер иллинойский.
Помощник шерифа нашел ее в четверть четвертого, в Херрине, в шести милях к северо-западу.
Это промышленная окраина, тупиковые подъездные пути, кирпичные корпуса тридцатых годов, битое стекло в рамах, трава сквозь бетон. Шахты тут закрылись давно и производства ушли следом.
«Бискейн» стоял у торца длинного двухэтажного здания с выцветшей вывеской по фасаду: «Уильямсон Каунти Принтинг Ко.». Машину поставили не на дороге, а за углом, со стороны разгрузочной рампы, куда с улицы не заглядывают.
Дверцы не заперты. Ключ в замке зажигания.
Я обошел автомобиль дважды, ничего не трогая.
Пыль на капоте лежала слоем, а на стекле сохранился рисунок от дождя, ливень тут прошел во вторник вечером, с тех пор машину не двигали. Из-под левого переднего колеса вытекла и засохла тонкая струйка масла.
Дверь типографии со стороны рампы стояла приоткрытой на ладонь.
– Дэвенпорт, останьтесь у машины, – сказал я. – Никого не подпускайте, включая помощников шерифа.
Внутри пахло как и полагается в брошенном печатном цехе, смесь ушедшего в бетон типографского масла, керосина, ржавчины и голубиного помета.
Цех занимал первый этаж целиком, футов двести в длину. Свет шел сверху, через стеклянный фонарь в крыше, наполовину выбитый.
Оборудование вывезли не полностью.
У дальней стены стояли две наборные машины «Линотип», тигли снятые, магазины с матрицами унесены, из станин торчат обрубленные провода. Рядом тигельный печатный станок «Чандлер энд Прайс», педальный, довоенный, с маховиком в человеческий рост.
Вдоль прохода тянулись наборные кассы, часть опрокинута, по полу на протяжении двадцати футов рассыпан свинцовый шрифт, тысячи литер.
По полу лежала пыль особого свойства. В типографиях она смешана с угольной сажей от красочных валиков и с окисью свинца, имеет серо-черный жирный вид и превосходно держит след.
Следы вели от двери.
Я остановился на пороге и минуты три просто смотрел, не двигаясь.
Дорожка вела вглубь цеха, к прессу. Тут прошли двое или трое. Отдельно, поверх, лежал волок, две параллельные борозды шириной дюймов по восемь, идущие от середины цеха к прессу.
Так выглядит след человека, которого волокли под мышки, ногами по полу.
Я пошел по стеночке, у наборных касс, светя фонарем под острым углом и снимая на пленку через каждые несколько шагов.
Кобб лежал за станиной пресса.
На левом боку, поджав колени, в форменных брюках и в белой рубашке без галстука, форменную куртку с него сняли и бросили рядом. Ботинки на месте, шнурки завязаны.
Кисти рук стянуты за спиной нейлоновым шнуром, оба конца оплавлены зажигалкой.
Тот же шнур и прием, что и в кузове грузовика.
Я присел и осмотрел его.
Одно входное отверстие, у основания черепа, слева, за ухом. Диаметр малый. Вокруг плотный ободок копоти и точечные внедрения несгоревшего пороха в кожу на площадке около двух дюймов.
Выстрел в упор или с расстояния в два-три дюйма. Выходного отверстия нет.
– Малый калибр, – сказал я Прайсу, подошедшему сзади. – Двадцать второй, скорее всего, из пистолета. Такая пуля входит в череп и остается внутри, теряя направление и разрушая мозг. Крови мало, шума тоже.
– Профессионально.
– Экономно, – сказал я. – Его связали, привели сюда, посадили или поставили на колени и убили одним выстрелом сзади. Сэкономили патрон и время.
Трупные пятна на нижней стороне тела не бледнели при нажатии пальцем, значит, прошло больше двенадцати часов. Окоченение из челюсти и шеи уже уходило, а в коленях держалось. Температура в цехе стояла около семидесяти по Фаренгейту.
– Позавчера ночью или вчера рано утром, – сказал я. – Точнее скажет вскрытие. Прайс, вызывайте коронера округа и полицию штата. Пусть везут фотографа с хорошей вспышкой, тут темно.
Дальше я работал по обычному порядку, сначала общий вид, потом узлы и мелочи.
В десяти футах от тела, у станины, лежала одна гильза.
Латунь, длина корпуса чуть меньше полудюйма, донце с закраиной, кольцевое воспламенение. Двадцать второй, длинный винтовочный. Я снял ее пинцетом и упаковал отдельно.
Отпечатков в цехе не искал совсем, на такой пыли и на такой ржавчине их не бывает. Зато следы обуви лежали как в учебнике.
Я отснял и залил гипсом четыре.
Два крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же рисунок, что и в техническом проходе тюрьмы, и, судя по трещине в третьем грунте от носка, та же самая пара.
Третий покупная подошва помельче, размер десять.
Четвертый это форменный ботинок Кобба.
По расположению читалось все. Кобб вошел сам, на ногах и прошел двадцать футов. Дальше борозды волока тут он либо потерял сознание либо отказался идти дальше.
Карманы я осмотрел на месте, до приезда коронера, под запись Прайса и с описью.
В правом переднем ключи, семь долларов бумажками и мелочь. В левом расческа и пачка сигарет.
В нагрудном кармане рубашки лежала квитанция.
Мотель «Пайнвью», Западная тринадцатая дорога, номера 6, 7 и 8, оплачено за пять суток вперед наличными, восемьдесят четыре доллара, дата второе мая. Подпись плательщика неразборчива.
А в брючном кармане куртки, брошенной рядом, нашелся спичечный коробок.
Обложка глянцевая и синяя. «Отдых у Барни. Пиво, бильярд, живая музыка по субботам». Адрес Карбондейлская дорога, Херрин.
Я держал коробок за края и долго рассматривал.
Кобб не курил. В пачке из левого кармана недоставало четырех сигарет, зато спички лежали в куртке, а не при сигаретах. Коробок совсем новый, с полным набором.
Такие коробки берут с прилавка горстью и суют в карман машинально. Или дают вместе с ключом от номера.
– Прайс, – сказал я. – Что это за заведение?
– Придорожный бар с бильярдом, – сказал Прайс. – Мимо него по шоссе едут все. Информаторы у шерифа на него давали пару раз, там приезжие, не местные, сидят тихо, тратят наличные и не связываются ни с кем.
– В той же стороне, что и мотель?
– Две мили друг от друга.
Я сложил квитанцию и коробок в отдельные конверты.
Карьер я оставил на вечер, а вернулся туда в шесть, когда коронер увез тело.
Грузовик стоял, как и утром. Номерных знаков на машине не имелось вовсе, номер двигателя срезан вместе с площадкой, заводскую табличку на приборной панели сорвали с заклепками. Осталась рама.
На «М-35» серийный номер выбивается на правом лонжероне рамы, снаружи, за передним колесом. Место грязное, вечно в масле и в дорожной корке, поэтому туда и лезут в последнюю очередь.
Тут так и сделали. По площадке прошлись напильником, цифры сняты, металл смят и оставлен под слоем солидола с грязью.
Я разложил на брезенте инструмент.
Работа известная и старая, спиленный номер восстанавливается травлением. При выбивке клейма металл под знаком уплотняется и деформируется на глубину, значительно большую самой глубины оттиска.
Даже когда поверхность снята, напряженная зона остается ниже и кислота съедает ее с иной скоростью, чем окружающий металл. Знаки проступают снова, ненадолго, на несколько минут.
Порядок такой.
Сперва я промыл площадку керосином и вытер насухо. Потом обезжирил ацетоном.
Затем зачистка. Шкурка на бруске, три номера последовательно, сначала грубая, чтобы снять окалину, потом средняя, потом самая мелкая, до зеркального вида. Полировка занимает дольше всего, минут двадцать пять, делать ее приходится строго в одном направлении, иначе риски от абразива забьют картину.
Реактив я вожу в саквояже в двух склянках отдельно, а смешиваю на месте, потому что готовый состав долго не живет.
Состав для стали такой, сорок пять граммов хлорной меди, сто восемьдесят кубических сантиметров соляной кислоты, столько же воды. Медь при реакции осаждается на поверхность красным налетом, налет этот приходится постоянно снимать ватой, иначе всей картины не увидеть.
Я надел резиновые перчатки, повязал платком нос и рот и стал наносить состав ватным тампоном на палочке. Мазок, тридцать секунд, снял налет, снова мазок.
Дэвенпорт светил переносной лампой от аккумулятора. На восьмой минуте пошли первые тени.
Знаки проявляются не сразу и не все вместе. Сперва появляется одна цифра, потом соседняя и первая начинает бледнеть. Поэтому фотографировать надо непрерывно, а не ждать полной картины.
Я снимал через каждые тридцать секунд, с двух футов, лампами сбоку под малым углом и одновременно диктовал Прайсу все, что читал.
За девятнадцать минут вышло семь знаков из одиннадцати.
Три первых, потом пропуск и четыре последних. Середина не восстановилась совсем, там металл сняли глубже.
– Достаточно, – сказал я. – Начало серии определяет партию выпуска, конец конкретную машину. По семи знакам ее найдут.
Запрос ушел телетайпом в тот же вечер, через спрингфилдское отделение, в управление тыла армии и в службу реализации имущества министерства обороны.
Ответ пришел к полудню, он оказался лучше ожидаемого.
Машина выпущена в пятьдесят четвертом году, состояла на учете в национальной гвардии Пенсильвании, списана и передана к реализации в шестьдесят девятом. Продана с аукциона излишков при армейском складе в Нью-Камберленде, штат Пенсильвания, в мае семидесятого года, за четыреста восемьдесят долларов.
Покупатель «Кистоун Хеви Хоулинг», транспортная контора с адресом на северо-востоке Филадельфии. Я сверился с карточками.
Адрес отстоял от конторы Такера на Делавэр-авеню на девять кварталов.
– Значит, они пригнали ее сюда из Пенсильвании своим ходом, – сказал Прайс.
– Пригнали заранее, – сказал я. – Восемьсот миль на такой машине можно пройти за дня три. Ставят ее в карьер, тентом наружу, и она стоит там неделями, никого не смущая. Тут всюду разработки, а на разработках грузовики.
В мотель «Пайнвью» я поехал в пятницу, к двум часам.
Одноэтажная постройка в форме буквы «Г», двенадцать номеров, гравийная площадка, автомат с кока-колой у конторы, неоновая вывеска с надписью «Есть места».
За стойкой сидел человек лет шестидесяти, в вязаном жилете поверх рубашки, с телевизором на полке за спиной. Шли дневные передачи, слушания из сената, он смотрел их с тем выражением, с каким смотрят прогноз погоды.
Я положил на стойку удостоверение.
Он посмотрел на карточку, потом на меня и приглушил звук.
– Слушаю.
– Номера шесть, семь и восемь, – сказал я. – Со второго по седьмое мая.
– Они съехали.
– Знаю. Покажите журнал регистрации.
Он достал книгу и повернул ко мне. Три строки, одна дата, три фамилии, все разные и простые: Бейкер, Роджерс, Гарнер. Адреса вписаны в Огайо и в Индиану. Марки машин в графе не проставлены совсем.
– Почему графа пустая?
– Не всегда заполняю, – сказал он.
– Как они платили?
– Наличными. Вперед.
Я выложил на стойку три листа.
Композиционные портреты из Вашингтона, изготовленные по описаниям Донована и Штурма в отделе идентификации на наборе сменных фрагментов и переданные по фототелеграфу в спрингфилдское отделение накануне ночью. Качество передачи посредственное, тона плывут, но черты читаются.
Портье посмотрел и отодвинул листы на дюйм.
– Не помню таких.
– Пять суток, три номера рядом, – сказал я. – У вас тут всего двенадцать номеров.
– Мистер, я тут работаю за два доллара в час.
– Мистер Ходжес, – сказал я, прочитав фамилию с таблички. – Позавчера ночью в Херрине убили федерального служащего. Выстрелом в затылок, со связанными руками. В кармане у него лежала квитанция с вашим бланком и с номерами шесть, семь и восемь.
Он молчал секунд десять. Потом снова придвинул листы и стал смотреть по-настоящему.
– Этого видел, – сказал он и постучал ногтем по среднему. – Стрижка вот такая, короткая, по бокам под машинку. И еще двое, помоложе.
– Сколько всего?
– Приезжали пятеро или шестеро. Ночевали не все и не каждую ночь. Машины меняли.
– Как держались?
– Тихо. – Он подумал. – Вежливо и коротко. Спрашивают и отвечают одним словом. Двери за собой закрывают. Мусор выносят в бак сами, я потом смотрел, в номерах чисто, даже пепельницы вымыты.
Он замолчал и посмотрел на телевизор.
– Знаете, что мне показалось? – сказал он. – У них при ходьбе руки не болтаются. Идут по гравию и не слышно. Я в сорок четвертом служил в Италии и такое видел.
– Кто-нибудь из них разговаривал с вами дольше двух раз?
– Один. – Ходжес поскреб подбородок. – В воскресенье вечером спрашивал про рыбалку. Мол, есть ли тут озера и как далеко.
– Что вы ответили?
– Что озер полно и что ехать до любого недалеко.
– А он?
– А он сказал, что место уже присмотрел. Старая лесопилка у воды, заброшенная. Сказал, оттуда до нас меньше получаса езды.
Я записал слово в слово.
– Он назвал озеро?
– Нет. – Ходжес пожал плечами. – Я и не спросил. Мало ли брошенных лесопилок.
Я вышел на площадку и остановился у машины.
Полчаса езды от мотеля это радиус миль в двадцать пять по здешним дорогам. В такой круг попадают Крэб-Орчард, Литтл-Грэсси, Дэвилс-Кичен, Кинкейд и еще с десяток разливов помельче.
Кастелло увезли в ночь на среду. Шел третий день.
В отделение я позвонил из конторы мотеля, с аппарата Ходжеса, за десять центов.
Прайс сразу поднял трубку.
– Мне нужен человек, который знает округ по старым картам, – сказал я. – Не по дорожным, а по лесным. Заброшенные лесопилки на воде, в радиусе двадцати пяти миль отсюда.
