Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Револьвер и восемнадцать патронов. Разрешение на провоз оружия на борту в нагрудном кармане. Бумага новая, с января прошлого года, когда после угонов ввели досмотр пассажиров.
Брут проводил меня до двери и сел на пороге. Кассия попыталась залезть в чемодан.
Николь я позвонил в двенадцать десять, с домашнего.
Она была на дежурстве, номер прямой, аппарат стоит на посту.
– Слушаю.
– Это я.
– Подожди. – Шорох, звук закрывающейся двери. – Все, теперь можешь говорить.
– Меня отправляют в Иллинойс. Вылет в час десять, вернусь, думаю, в субботу или в воскресенье.
Пауза длилась только одну секунду.
– Новое дело?
– Не по телефону.
– Понятно, – сказала Николь. Голос спокойный, служебный, тот самый, каким она разговаривает на посту. – Итан, я на смене, освобожусь в восемь. Получается, тебя уже не будет.
– Да, я уже уеду.
– Кроули на площадке?
– Стоит у траншеи и объясняет мне, что за двадцать шесть лет такого не строил.
– Он мне то же самое говорил в понедельник, – сказала она. – Дважды. Ты видел второй выход?
– Видел. Четыреста двадцать сверху, я согласился.
– Хорошо.
Я слышал, как на том конце по коридору прошли люди, кто-то коротко сказал два слова, Николь ответила «через минуту», прикрыв динамик трубки.
– Мне пора, – сказала она.
– Собак я запер в доме, Кроули знает. Ключ у него до пятницы.
– Приняла. – Короткая пауза. – Итан. Звони в любое время, даже если это будет три ночи. Я сплю чутко, ты в курсе.
Она положила трубку первой, потому что не любила прощаться и там рядом стояли посторонние люди.
В аэропорт я приехал в двенадцать сорок пять.
Национальный аэропорт в тот час выглядел обычно. Очередь у стоек, металлоискатель, за ним двое из охраны с ручным щупом.
С начала года досматривали всех пассажиров подряд, очередь из-за этого растягивалась на тридцать ярдов. Я предъявил удостоверение и бумагу на ношение оружие старшему смены, тот отвел меня в сторону, сверил номер револьвера, записал в журнал, указал время и отдал бумагу обратно.
– Хорошего полета, агент.
Рейс «Озарк» выполнялся на «Дуглас ДС-9», коротком и тесном самолете с двигателями в хвосте. Салон на девяносто мест, зеленая обивка, запах табака намертво впитался в потолок. Мест свободных много, сейчас середина недели и середина дня.
Мы взлетели с опозданием на восемь минут.
Вирджиния ушла вниз и назад, Потомак блеснул и пропал под крылом. Стюардесса разнесла кофе в бумажных стаканчиках и бутерброды в целлофане.
Человек через проход закурил, откинулся и раскрыл «Уолл-стрит джорнэл», на первой полосе шел материал про слушания в сенатском комитете, шло уже третье их заседание. Страна уже начинала запоминать фамилии людей из Белого дома.
Я разложил карточки на откидном столике. Девятнадцать штук, скрепленные резинкой.
В отдельную карточку я записал то, чего пока не знал, но узнать требовалось. Список получился на обе стороны карточки.
Конструкция камеры и материал стен. Тип замков, механика, электрика или обе системы вместе. Схема постов и время обходов. Кто и когда видел заключенного последним. Инженерные коммуникации под блоком, паровое отопление, водопровод, канализация, кабельные каналы. Кто имеет доступ к чертежам. Ремонтные работы в блоке за последний год. Состав смены. Кто из смены не вышел на службу в день побега. Система замкнутого телевидения, сколько камер, какая запись, кто меняет пленку, где стоит аппарат.
Летели мы один час пятьдесят минут.
Внизу показалась плоская земля, расчерченная на квадраты по милевой сетке, с зелеными и бурыми полосами, редкими точками ферм и белыми ниточками грунтовок. Иллинойс и Миссури сверху выглядят одинаково.
В Ламберт-Филд мы приземлились в два сорок по местному времени, на час назад от Вашингтона.
Пересадки на юг не оказалось, местный рейс до Уильямсон-Каунти уходил только в семь вечера, я решил ехать машиной. В прокате «Херц» у выхода из зала мне дали «Форд Гэлакси» семьдесят второго года.
Зеленого цвета, с пробегом двадцать девять тысяч миль, за двенадцать долларов в сутки плюс десять центов за милю. Служащая долго заполняла бланк под копирку и трижды переспросила, как пишется моя фамилия.
Я бросил чемодан в багажник, саквояж поставил на пол справа, развернул карту на коленях и выехал в три пятнадцать.
Дорога простая. На юг по шоссе пятьдесят пять до Сент-Луиса, через реку по мосту, дальше по пятьдесят седьмому. Всего сто двадцать восемь миль.
Миссисипи я пересек в половине четвертого. Вода стояла высокая, коричневая, с рыжей пеной у опор, весенний паводок еще не сошел.
На правом берегу, севернее моста, поднималась стальная арка, законченная шесть лет назад. В дневном свете она выглядела как деталь, случайно уроненная на город великаном. За рекой начался Иллинойс.
Первые сорок миль только плоская пойма, черное поле от горизонта до горизонта, канавы вдоль дороги, полные стоячей воды. Кукурузу еще не посеяли, только пахали. За тракторами тянулись столбы пыли, хотя земля стояла сырая.
К пятому часу местность изменилась.
Плоскости закончились, поля стали мельче, между ними появились полосы дуба и гикори. Земля пошла волной.
Я миновал Маунт-Вернон, потом Бентон. Города вдоль шоссе одинаковые. Вводонапорная башня с названием на боку, элеватор, три бензоколонки на выезде, закусочная с неоновой вывеской.
За Бентоном пейзаж изменился окончательно, стало видно, куда я приехал.
Это край угля и карьеров. Слева от дороги поднялся отвал породы.
Черный конус высотой футов в шестьдесят, лысый, без единой травинки, потому что на пустой породе ничего не растет. Дальше пошли еще отвалы.
Между ними в старых карьерных выемках стояла вода, мертвая, ржаво-оранжевая от железа. Копры шахт торчали над деревьями, некоторые работали, у большинства кабина подъема стояла пустой, зияли оконные проемы.
Я сбавил ход и запомнил это место как следует. Человек, вышедший ночью из тюрьмы, должен куда-то деться.
Здесь, в радиусе двадцати милях вокруг, любой отработанный карьер, заброшенный ствол и насосная станция готовое место, чтобы спрятать там машину и не показываться на дороге до утра.
В город Марион я въехал в двадцать минут шестого.
Городок на одиннадцать тысяч жителей, окружной центр. Площадь с квадратным зданием суда посередине, вокруг банк, аптека, магазин скобяных товаров и кинотеатр с афишей.
На перекрестке чистили тротуар из шланга. Все выглядело до того мирно, что федеральная тюрьма строгого режима в семи милях отсюда казалась нелепой ошибкой.
Гостиницу мне сняли на Мэйн-стрит, двухэтажный мотель с длинным козырьком и с автоматом для льда у лестницы. Номер восемнадцать, внутри кровать, тумбочка, телевизор на подставке, телефон с диском на прикроватном столике и вентилятор в окне. Восемь долларов в сутки.
Я оставил чемодан, взял саквояж и в двадцать минут седьмого выехал на юго-запад.
Дорога шла между заливами водохранилища Крэб-Орчард, через заповедник. Слева стояла вода, гладкая, с корягами и сухими деревьями по мелководью, справа дубовый лес, уже полностью в листе.
Над водой летали цапли. Указатель предупреждал о переходе оленей.
Место идиллическое, это тоже несуразно, потому что тюрьму нарочно поставили внутри заповедника. Вокруг на многие мили никакого жилья, ни одной попутной дороги, ни одного дома, где может укрыться человек в тюремной робе.
Тюрьму я увидел за поворотом, с расстояния около мили.
Сначала показались прожекторные мачты над лесом. Потом низкие бетонные корпуса, длинные, плоские, без окон в обычном понимании, с узкими вертикальными щелями, слишком тесными для человека.
Затем я увидел двойное ограждение в двенадцать футов высотой, с проволочными спиралями поверху и полосой распаханной земли между рядами. Вышки на углах.
Все это укрывалось в мелкой чаше, окруженное подстриженным газоном ярдов на двести во все стороны. На газоне не росло ничего выше травы.
Ничего мрачного. Просто очень чистый, аккуратный и совершенно голый объект, где человеку негде спрятаться даже ночью.
У въезда стояли три автомобиля без опознавательных знаков и один окружного шерифа. Возле шлагбаума курили двое в костюмах.
Я остановился, опустил стекло и достал удостоверение.
Один из них подошел, наклонился и посмотрел на карточку дольше, чем требовалось.
– Митчелл? Из Вашингтона?
– Он самый.
– Прайс, – он протянул руку в окно. – Мы вас ждали к вечеру. – Он посмотрел куда-то поверх крыши моей машины, на корпуса, и добавил: – Хорошо, что приехали. Потому что мы тут ходим со вчерашнего дня и до сих пор не можем понять, каким образом этот человек выбрался отсюда.
Глава 15
Иллюзия наблюдения
Прайс оказался лет тридцати восьми, широкий в плечах, с обгоревшей на солнце шеей и с закатанными по локоть рукавами. Второй помоложе, фамилия Дэвенпорт, из представительства в Марионе, где всего два человека и одна комната над почтой.
– Пойдемте, – сказал Прайс. – Пока идем, я вам все выложу, а то потом начнется.
Мы прошли шлагбаум, потом первый пост и почти сразу второй. На входе в административный корпус у меня забрали револьвер, выдали жетон с номером и записали в журнал время, восемнадцать сорок одна.
– Начну с вечера, – сказал Прайс. – Вторник, восьмое мая. Ужин по блокам разносят с семнадцати тридцати до восемнадцати. В блоке Д кормят в камерах, через окно в двери, потому что там людей на прогулку выводят по одному и по расписанию.
– Сколько человек в блоке?
– Двадцать четыре камеры, занято девятнадцать. Кастелло сидел в двенадцатой.
Мы шли по коридору с крашеными в две краски стенами, низ зеленый, верх кремовый. Пол покрыт плиткой, натертой до блеска. Пахло мастикой, хлоркой и вареной капустой.
– Дальше, – продолжал Прайс. – В двадцать один сорок проверка численности. Надзиратель по фамилии Латтимор идет по галерее и считает людей глазами. Кастелло стоял у решетки и что-то ему сказал.
– Что именно?
– Латтимор говорит, что-то насчет вентилятора. Мол, жарко.
Я записал.
– В двадцать два ноль-ноль отбой и свет гаснет, остается ночное освещение в коридоре, – сказал Прайс. – Ночью проверок численности не делают, обход дежурного каждый час, идет по галерее с фонарем и смотрит через смотровое окно, спит человек на койке или нет.
– Когда были обходы в ночь на девятое?
– Двадцать три, ноль, час, два, три, четыре, пять. Все семь отмечены в журнале, все с подписью. Дежурил Реймер, восемь лет службы, ни одного взыскания.
– Он семь раз видел человека на койке.
– Да, он видел одеяло и силуэт под одеялом, – сказал Прайс и я поднял голову. – Вот именно. В шесть утра общий подъем, в шесть пятнадцать проверка по головам. Латтимор открывает окно, велит подойти к решетке. Никто не подходит. Он сдергивает одеяло. Под ним свернутый матрас со второй койки и казенное полотенце, скатанное валиком.
– Двенадцать часов, – сказал я.
– От двадцати двух до шести пятнадцати минимум восемь, – уточнил Прайс. – А реально, я думаю и того больше. Человек мог сложить куклу и уйти до отбоя, при погашенном свете разницы не видно.
Мы прошли еще один пост, где решетчатая дверь идет на электрике, надзиратель за стеклом нажимает кнопку, замок отходит с металлическим щелчком, дверь откатывается вбок по направляющей. Здесь такие двери повсюду.
– Замки, – сказал я. – Расскажите про них.
– Двойная система, – ответил Прайс. – Камерные двери в блоке Д откатные, ход по верхней и нижней направляющей. Управление электрическое, с поста в конце галереи, кнопки на пульте, каждая на отдельную камеру. Плюс механическая блокировка, рычаг общего замыкания, при опущенном рычаге электрика на дверь не действует.
– И рычаг стоял опущенным?
– Стоял. Реймер клянется, что не поднимал его, на журнале записи нет. Каждое открытие двери положено записывать в журнал, там время, номер камеры, причина, фамилия.
– Журнал я посмотрю.
– За ночь на девятое там пусто, – сказал Прайс. – Ни одной записи, ни одной строчки.
Блок Д стоял отдельным корпусом, соединенным с основным зданием крытым переходом. Внутри длинная галерея, справа глухая наружная стена с узкими щелями окон под самым потолком, слева двадцать четыре камерных двери в один ряд.
Свет давали лампы дневного света под потолком, часть выключена. Тишина стояла плотная, в такой слышно, как в дальнем конце кто-то переворачивается на койке.
Двенадцатая камера восьмая по счету от входа.
– Внутри что-нибудь трогали? – спросил я.
– Латтимор заходил и Реймер, – сказал Прайс. – Еще начальник смены. Больше никого, я перекрыл камеру в семь утра.
– Всего трое человек.
– Так и есть, – согласился он виновато. – Я приехал в девять.
Дверь откатили с поста. Я поставил саквояж на пол галереи, вынул фонарь и вошел один внутрь.
Камера семь футов в ширину, десять с небольшим в длину, потолок восемь футов. Стены из монолитного железобетона, крашенного светло-серой краской, той самой корабельной эмалью, которую делают в казенных домах. Никаких швов или кладки, разбирать нечего.
Койка стальная, приваренная к стене на кронштейнах, матрас три дюйма толщиной. Вторая койка сверху, пустая, без матраса, он лежал внизу, свернутый колбасой, рядом с ним полотенце.
Одеяло откинуто. Так его и оставили с утра.
Стол это стальная полка, приваренная под окном, при ней табурет на одной ножке, вмурованной в пол. На столе стоял поднос, отделение с фасолью, с картофельным пюре, кусок хлеба на бумажной салфетке. Съедено чуть больше половины, вилка положена поперек подноса, ручкой влево.
Я записал это отдельно, видно человек ел не спеша, доел не до конца, аккуратно положил вилку.
Умывальник и унитаз единый стальной блок, штампованный из нержавейки, привинченный к задней стене. Такие ставят как раз для того, чтобы внутри не оставалось полостей и ничего не отламывалось.
Окно просто щель в четыре с половиной дюйма шириной, стекло армированное, за ним вертикальный стальной стержень. Пролезть немыслимо, даже на ширину плеч там не поместится.
Решетку фасада я осмотрел первой, потому что это самый очевидный вариант.
Прутья круглые, полтора дюйма, закаленная сталь. Я прошел по ним лучом под острым углом, потом провел ладонью по каждому.
Ни пропила, ни свежей краски, ни следа абразива. По направляющей двери прошелся тоже, там старая и серая смазка, спекшаяся с пылью, никто ее не обновлял.
Дальше пол.
Бетон, затертый до гладкости, покрытый серой краской для полов. Краска на проходе стерта до бетона, это нормально, там ходят.
Я лег на пол и посветил вдоль плоскости. Так делается всегда, фонарь ставится почти вплотную к поверхности, луч идет по касательной, тогда любая неровность дает длинную тень. Глаз при верхнем свете разницу не поймает, а при боковом видно все.
И я увидел.
От передней ножки стального блока с умывальником, дугой к стене, по краске шли две тонкие дуговые царапины. Ярко-серые, без пыли в бороздке. Радиус у них одинаковый, центр задний угол блока у стены.
Такой след дает вещь, повернутая на месте вокруг угловой точки. Один раз в одну сторону и один раз обратно.
Я замерил рулеткой, длина дуги четырнадцать дюймов, ширина борозды около сорока тысячных.
Потом взялся за крепеж. Стальной блок сидит на четырех анкерных болтах, два в пол, два в стену.
Головки утоплены и закрашены заодно со всем остальным, слой краски на них лежит толстый, наплывами, как и полагается после десяти лет ежегодной покраски.
Я поднес лупу.
На двух нижних головках краска отсутствовала в бороздках шлица. Не сколота, а именно снята, по кромке шел чистый металл шириной в волос, а по краю среза стоял тонкий заусенец краски, отогнутый наружу.
Так выглядит болт, отвернутый и завернутый обратно после покраски. Отвертка садится в шлиц, срезает пленку изнутри и выдавливает ее к краям.
На верхних головках то же самое.
Я достал конверт, кисточкой снял с бороздки крошку краски и убрал в конверт с надписью. Потом посветил в шов между блоком и стеной.
Шов там всегда забит слоем известковой пыли, мыльного налета и краски. Здесь в шве, на протяжении примерно шести дюймов от нижнего угла, лежала темная масса. Я подцепил ее кончиком пинцета и растер между пальцами.
Мягкая, жирная, чернит кожу и не смывается насухо. Графитовая смазка.
Ее кладут на резьбу и на посадочные места там, где разбирают и собирают снова детали, где нельзя допустить прикипания. В хозяйстве тюрьмы она всегда есть, для обработки замков, направляющих, задвижек паровой арматуры. Но в шве между умывальником и стеной ей делать нечего, потому что этот блок не разбирают ни разу за срок службы.
Я собрал образец в конверт, потом сфотографировал, общий вид, потом крепление, шов и дуговые царапины на полу с рулеткой в кадре для масштаба.
После этого встал на колени у стены за стальным блоком и посветил в узкую щель между ним и бетоном.
Луч ушел в пустоту.
За блоком стена уходила не сплошным бетоном. Там, в нише глубиной дюймов десять, стояла стальная панель размером примерно два фута на три, с рамкой по периметру и с болтами по углам.
Такие ставят для доступа к трубам, в таких тюрьмах камеры собирают попарно, спина к спине, между рядами оставляют технический проход шириной около трех футов, куда выведена вся сантехника. Сделано это затем, чтобы слесарю не приходилось заходить внутрь камеры.
Я не тронул ни панель, ни болты.
Вместо этого я вышел в галерею и спросил у Прайса:
– Когда в этом блоке в последний раз делали ремонт сантехники?
Прайс посмотрел на меня.
– Не знаю. Спрошу у главного инженера.
– Узнайте сегодня же, – сказал я. – И заодно узнайте, кто держит у себя чертежи технических проходов. Не общие планы здания, а именно поэтажную разводку труб.
– Митчелл, – сказал Прайс. – Вы нашли ход?
– Я нашел четыре болта, отвернутых после последней покраски, – ответил я. – И следы графита там, где ему неоткуда взяться. Ход я вам покажу завтра, когда мы это вскроем при понятых и под фотоаппарат.
Дэвенпорт за его спиной шумно выдохнул.
– А сейчас, – сказал я, укладывая конверты в саквояж, – я хочу посмотреть пленку.
Пост наблюдения помещался в конце галереи, за стеклом, в комнатке восемь на десять футов.
Пульт занимал всю переднюю стену. Двадцать четыре кнопки открывания камерных дверей в два ряда, под каждой номер на гравированной табличке.
Слева рычаг общего замыкания, здоровенная рукоятка с деревянным набалдашником, отполированным ладонями до желтизны. Рычаг стоял внизу.
Справа от пульта, на отдельном столике, стоял телевизионный монитор.
Экран девять дюймов по диагонали, черно-белый, в металлическом корпусе цвета хаки. Рядом на нижней полке видеомагнитофон «Сони» с двумя открытыми катушками, лента в полдюйма шириной.
Аппарат этой фирмы, модель для промышленного применения, из тех, что тогда только пошли на объекты. Возле него картонная коробка с надписью карандашом «отработанные».
За пультом сидел седой человек лет пятидесяти с лишним, с очками на шнурке.
– Начальник смены Бэрроуз, – представил его Прайс.
– Одна камера на весь блок? – спросил я.
– Да, одна, – ответил Бэрроуз. – Ее поставили в декабре, по программе. Прислали из Бюро тюрем два комплекта на всю тюрьму, один сюда, второй на въездные ворота. Стоит она в галерее над входом и направлена вдоль на все двадцать четыре двери.
– Пишет постоянно?
– Постоянно, круглые сутки. Катушки хватает на три часа при малой скорости. Дежурный меняет ее по расписанию, шесть раз за сутки. Отработанные держим четырнадцать дней, потом стираем и пускаем по новой, потому что лента дорогая.
– Запись в ночь на девятое цела?
– Конечно, – сказал Бэрроуз. – Я ее отложил сам, в семь утра, как только услышал о побеге.
Он достал из шкафчика катушку в бумажном чехле. На чехле карандашом было написано: «Бл. Д, 8/5, 24.00–03.00».
– Ставьте, – сказал я.
Бэрроуз заправил ленту, протянул через головку, защелкнул прижим. Аппарат зашумел, экран посветлел серым, потом появилось изображение.
Качество было такое, какого и следовало ждать, серо-белое, мыльное, с плывущей строкой по низу кадра. Галерея видна вся, до дальней стены.
Двери в ряд, ночное освещение, тени от ламп на полу. По правому верхнему углу кадра, на стене над входом, висели круглые часы с секундной стрелкой.
Мы досмотрели до двух ноль-ноль.
Ничего. Пустой коридор, неподвижные двери, пятна света на плитке.
– Вот, – сказал Прайс. – И так три часа подряд. Мы вчера отсмотрели все шесть катушек, от отбоя до подъема. Никто не входит и не выходит.
– А где обходы дежурного?
Бэрроуз перемотал вперед.
– Вот, – сказал он. – Три ноль-две. Реймер идет с фонарем.
По экрану прошла фигура, задержалась у одной двери, потом у другой, дошла до конца галереи и вернулась.
– Значит, аппарат работал, – сказал Прайс. – Живой человек есть в кадре.
– Значит, он работал в три ноль-две, – сказал я. – Отмотайте обратно на два часа.
Он отмотал.
Я придвинул табурет вплотную к монитору, сел и стал смотреть на часы в верхнем углу кадра.
Стрелка на таком изображении читается плохо, она тонкая, а строчная развертка ее рвет. Пришлось смотреть в лупу, приложив ее к самому стеклу, и следить даже не за стрелкой, а за просветом между ней и делениями циферблата.
Первые полторы минуты я ничего не нашел. А затем обнаружил.
Стрелка шла ровно, по одному делению в секунду и вдруг перескочила. Не на одно деление, а сразу примерно на три, дернулась рывком, дальше пошла как ни в чем не бывало.
Одновременно с этим по низу кадра прошла узкая полоса помех, шириной строчки в четыре, изображение на мгновение подпрыгнуло по вертикали.
Я взглянул на часы у себя на руке и стал считать.
Сорок пять секунд.
Стрелка снова дернулась, прошла полоса. Я досчитал в третий раз, в четвертый и в пятый. Каждый раз ровно через сорок пять секунд, без разброса больше чем на полсекунды.
– Бэрроуз, – сказал я, не отрываясь от экрана. – Идите сюда и смотрите на часы в кадре. На секундную стрелку. Я скажу, когда надо обратить внимание.
Он наклонился рядом.
– Сейчас, – сказал я.
Стрелка прыгнула.
Бэрроуз выпрямился и снял очки.
– Она скакнула, – сказал он.
– Через сорок пять секунд это произойдет опять.
Так и произошло. Прайс подошел с другой стороны и молча смотрел четыре цикла подряд.
– Объясните, что это значит, – попросил он наконец.
– Это не запись той ночи, – сказал я. – Это сорок пять секунд пустого коридора, снятые один раз и потом повторяемые по кругу. Вы смотрели три часа и видели один и тот же кусок примерно двести сорок раз.
– Как такое возможно?
– Механически. – Я показал на аппарат. – Возьмите отрезок ленты в сорок пять секунд, склейте концы и получите петлю. Такую петлю гоняют по кругу на отдельном аппарате, она будет крутиться, пока не порвется. В телевизионных студиях так делают заставки.
– И место склейки, – сказал Бэрроуз медленно, – это как раз ваша полоса.
– Именно. Склейка проходит через головку и дает сбой синхронизации. Отсюда и полоса и подскок кадра. А стрелка на часах в этот момент возвращается на начало отрезка, вот вам и скачок.
Прайс сел на край стола.
– Тогда объясните мне другое, – сказал он. – Если это петля, то как в три ноль-две по коридору прошел Реймер? Живой человек, с фонарем.
– Потому что кабель переключали, – сказал я.
Я поднялся и подошел к аппарату.
– Сигнал от камеры идет сюда по коаксиальному кабелю. Разорвите его в любой точке между камерой и этим аппаратом, воткните туда свой источник и на пленку пойдет то изображение, которое даете вы. Закончили работу, переключили обратно и снова пишется настоящий коридор.
– То есть человек с фонарем настоящий.
– Конечно, только он прошел не в два часа. Он был в три ноль-две. К этому времени петлю уже сняли.
– А как узнать, когда ее поставили?
– По той же полосе, – сказал я. – Крутите ленту с самого начала, с двадцати четырех ноль-ноль и ищите первый сбой. Момент, когда картинка дернулась и часы пошли не так и есть время подключения. Точно так же можно найти последний сбой, дальше которого стрелка идет ровно. Это время отключения. Между этими двумя отметками человека в камере уже не было.
Бэрроуз сел за аппарат и начал отматывать пленку назад. Я тем временем взял фонарь и полез смотреть проводку.
Кабель уходил от аппарата вниз, в металлический короб под столом, и дальше в стену. Я прошел по нему в галерею. Короб шел под потолком вдоль стены, окрашенный той же кремовой краской и заканчивался у входа, где на кронштейне стояла камера.
– Куда идет короб дальше? – спросил я.
– Никуда, – сказал Бэрроуз от аппарата. – Тут все локально, камера, десять ярдов кабеля и магнитофон.
– Десять ярдов, – повторил я. – А питание камеры?
Он помолчал.
– Питание отдельно, из щитка. Щиток в техническом проходе.
Я посмотрел на Прайса.
– Вот вам и ответ, – сказал я. – Кабель камеры и кабель питания идут через один и тот же короб, а он уходит в стену и дальше вниз, в проход, где стоит щиток. Все, что нужно сделать, это спуститься в проход, вскрыть короб, поставить перемычку и включить свой аппарат. Работать при этом человек будет в трех футах от задней стены двенадцатой камеры, его никто не увидит и не услышит, потому что в этом проходе никто не бывает неделями.
Прайс потер лицо ладонью.
– Значит, все сходится в одном месте.
– Да, совершенно точно, – сказал я. – Панель за умывальником, щиток, короб. Это не два разных приема, а один прием и человек, который знал, где что проложено.
– Ну что же, – сказал Прайс. – Такие вещи знает главный инженер и его слесари. Их человек десять.
– Не только они, – сказал я. – Их знает еще тот, у кого лежат чертежи разводки. Строительная документация, исполнительные схемы, поэтажные планы коммуникаций. Такие бумаги хранятся в двух местах, у главного инженера объекта и в архиве Бюро тюрем. С объекта их вынести трудно, а вот запросить копию по служебной линии из Вашингтона может человек с должностью и с бланком.
– Вы серьезно?
– Конечно, – сказал я. – Проверьте журнал выдачи документов из архива инженерной службы за последние полгода. Кто запрашивал, когда, на каком основании и какие именно листы. И отдельно спросите, приезжал ли сюда за зиму кто-нибудь с проверкой и видел эти чертежи.
Бэрроуз поднял голову от аппарата.
– Нашел, – сказал он. – Первый сбой в двадцать три сорок одну. Дальше все время идет петля.
– А последний?
Он покрутил еще минуту.
– Два двенадцать.
Я записал обе цифры.
Двадцать три сорок одна и два двенадцать. Два часа тридцать одна минута.
– Вот столько времени у них было, – сказал я. – И вот это время я хочу просмотреть на записях с въездных ворот за эту же ночь. Вторая камера пишет туда же?
– Да, – ответил Бэрроуз. – Только на воротах ночью машин почти не бывает.
– Значит, будет легко посмотреть.
Кажется, я на верном пути.
