Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Я посмотрел на карту с булавками.
Красные булавки стояли цепочкой. От южных пригородов Чикаго, вдоль трассы девяносто четыре, на север, через Скоки, Ваукиган, Кеноша, Расин, до Милуоки. Ни одной булавки западнее двадцати миль от этой линии.
Завод, судя по синей отметке, стоял в Хармонде, в пригороде на юге.
– Доктор Кэссиди, – сказал я. – Как фасуют продукцию на заводе? Партия идет в один регион или расходится по всей сети?
– Расходится по всей сети, – сказала она. – Восемь штатов.
– То есть банки из одной партии сегодня продаются в Чикаго, Индианаполисе и в Де-Мойне?
– Именно.
– А отравления только вдоль одной дороги на протяжении девяноста миль?
Кэссиди помолчала.
– Я говорю об этом с четверга, – сказала она. – Меня вежливо слушают, но продолжают искать на заводе, потому что банка герметична, а против этого нечего возразить.
– Кое-что все-таки есть, – сказал я. – Просто пока никто не смотрел на крышку под увеличением.
Она подняла брови.
– В лаборатории кажется смотрели.
– Там исследовали содержимое, – сказал я. – Химик изучал вещество, а не отверстие. Ему дали банку и спросили, что внутри. Он ответил только на этот вопрос, потому что никто не задавал его по-другому.
Кэссиди посмотрела на меня.
– Что вам нужно?
– Мне нужны все одиннадцать банок, стереомикроскоп с увеличением хотя бы до сорока крат, косой свет, растворитель для этикеточного клея и три часа времени.
– Микроскоп есть у нас в региональной лаборатории на Джексон-бульвар, – сказала она. – Банки у ФБР.
– Это я получу, – сказал я и посмотрел на Ленахана, который стоял в дверях с телефонной трубкой у уха. – Он сказал, что мешать не станет.
Глава 21
Аккуратный укол
Банки я получил в субботу вечером, под расписку, все одиннадцать.
Выдавал их сотрудник вещественных доказательств чикагского отделения, процедура заняла сорок минут. На каждую банку заведена отдельная строка, номер по описи, откуда изъята, кем, когда, в каком состоянии, вскрывалась ли и сколько содержимого отобрано в лабораторию.
Восемь банок оказались нераспечатанными. Три вскрывали при отборе проб на анализ. Они меня интересовали меньше всего, потому что их крышки уже сняли и положили в отдельный пакет, повредив при этом то, что я собирался проверить.
Работать я поехал не в отделение, а в региональную лабораторию управления по контролю за продуктами и лекарствами на Джексон-бульвар. Причина простая, у ФБР в чикагском отделении стоял хороший сравнительный микроскоп для пуль и гильз, а мне требовалась стереоскопическая труба с большим рабочим расстоянием, под которую влезет целая банка. Такая труба всегда есть у пищевиков, с ее помощью проверяют наличие посторонних составов в продукции.
Кэссиди договорилась за десять минут и сама приехала со мной.
Лаборатория помещалась на четвертом этаже, длинные столы с черными столешницами, вытяжные шкафы, стеклянная посуда в шкафах по калибрам, запах спирта и лабораторного мыла. В субботу вечером тут никого не было, кроме дежурного техника.
Микроскоп стоял в отдельной комнате.
Стереоскопический «Бауш энд Ломб», до сорокакратного увеличения через поворотный барабан объективов, рабочее расстояние около трех дюймов. Подсветку давали две гибкие лампы на штативах, с ними можно подводить свет под любым углом, для моей задачи это важнее самого увеличения.
Порядок работы я определил сразу.
Сперва общий осмотр невооруженным глазом. Потом десятикратная лупа, надо пройти всю поверхность и наметить участки.
Микроскоп по намеченным участкам, сначала на десятикратном увеличении, затем на двадцати и сорока. Фотографирование каждой находки. Только после этого разрушающие действия, снятие этикетки и крышки, разбор уплотнителя.
Начал я с банки номер четыре по описи, из магазина в Кеноше, штат Висконсин, нераспечатанной, найденной при сплошной проверке в четверг.
Невооруженным глазом ничего не видно.
Стеклянная банка, четыре с половиной унции. Металлическая крышка диаметром два и три восьмых дюйма, белая эмаль, по краю накатка резьбы под завинчивание.
Центр крышки втянут внутрь, это кнопка вакуума, она проваливается при остывании после пастеризации и служит указателем герметичности. Кнопка стояла втянутой.
Я нажал на нее пальцем. Не щелкнула. Вакуум держался.
Этикетка сидела ровно, без волн и следов переклейки, полосы под бумагой просвечивали одинаково.
Тогда я взял лупу. Первым делом осмотрел не плоскость, а границы. Край крышки, стык со стеклом и кольцевую канавку резьбы. Грязь и посторонние следы копятся именно на границах.
Я прошелся по окружности крышки трижды, понемногу поворачивая банку и меняя угол лампы.
На третьем проходе, примерно на четверти окружности от шва этикетки, глаз зацепился за блик.
Это было не пятно, а разрыв в характере отражения. Эмаль на крышке дает ровный матовый отсвет, а тут на длине около одной шестнадцатой дюйма что-то другое. Более резкая стеклянистая неровность, с четкой границей.
Я поставил банку под микроскоп. При десятикратном увеличении аномалия выглядела как капля высохшей смолы.
Прозрачная, слегка мутноватая по краям, с характерным ободком в местах, где остановилось растекание. Диаметр около сорока тысячных дюйма, в середине небольшое углубление.
На сорокакратном увеличении я увидел главное. Под каплей, в самом центре углубления, имелось отверстие.
Круглое, с ровными краями, без задиров и вмятин вокруг. Диаметр по окулярной шкале около двенадцати тысячных дюйма, то есть примерно три десятых миллиметра.
Металл вокруг прокола не выгнут ни внутрь, ни наружу. Игла прошла и вышла, а капля легла сверху и затянула отверстие.
Я сидел и смотрел на это минуты две, не отрываясь.
– Что там? – спросила Кэссиди от двери.
– Отверстие, – сказал я. – Заклеенное.
Она подошла и села за микроскоп. Смотрела дольше, чем я.
Потом выпрямилась и сказала только:
– Господи.
Теперь пошла рутинная работа. Я отснял находку на «Никон Ф» через микроскоп, для этого пришлось повозиться с переходником и с выдержкой.
При таком увеличении глубина резкости составляет доли миллиметра. Снимать нужно серией, смещая фокус, чтобы хотя бы один кадр оказался пригодным.
Я отснял шесть кадров при верхнем освещении и шесть при косом. Косой дает рельеф, верхний дает цвет.
Потом взял остальные десять банок и проверил их по той же процедуре.
Отверстия нашлись на всех одиннадцати.
Расположение оказалось не случайным. Все проколы стояли не в центре крышки, а на кольцевой зоне, примерно на три шестнадцатых дюйма от края.
Как раз та полоса, под которой изнутри лежит уплотнительное кольцо из пластизоля. Резиноподобная масса, которую наносят при изготовлении крышки, при закатке она прижимается к венчику стекла и создает герметичность.
Смысл выбора стал понятен сразу, я записал его отдельным пунктом.
Проколоть крышку в центре значит задеть жесть. Отверстие остается открытым, вакуум уходит за секунду. Кнопка выстрелит вверх, такая банка при проверке отбраковывается любым продавцом.
Проколоть же по кольцу уплотнителя совсем другое дело. Игла проходит через жесть и слой упругой массы.
Пластизоль после извлечения иглы частично затягивается сам, как резиновая пробка на флаконе с лекарством. Утечка получается медленной, вакуум держится, а капля клея сверху не дает уйти остатку.
То есть человек, делавший это, знал устройство крышки не по наслышке.
Остаток вечера я занимался определением состава клея.
Сначала свойства. Капля твердая, с трудом царапается иглой, прозрачная, при боковом свете дает стеклянный блеск. Скол по краю раковистый, как у стекла, а не пластичный.
Проба на растворимость. Ацетон размягчает, но не растворяет сразу, спирт не берет совсем, вода тоже.
Проба нагревом на металлической пластинке. При температуре около четырехсот градусов по Фаренгейту масса разлагается, не плавясь предварительно. Дает резкий раздражающий запах, от которого сразу слезятся глаза.
Все вместе это указывало на цианакрилат, быстросохнущий клей, который к семьдесят третьему году продавался уже лет двенадцать под разными названиями и стоил дорого. Домашние хозяйки им пользовались редко, а вот в лабораториях и на производстве он был обычным делом.
Для подтверждения я отдал две соскобленные пробы дежурному технику и попросил проверить на инфракрасный спектр.
Это стандартный лабораторный метод. Прибор пропускает через образец инфракрасное излучение и записывает, на каких волнах вещество поглощает его.
Разные химические группы поглощают излучение на характерных частотах, в результате получается кривая с провалами, своего рода отпечаток вещества. Проба готовится так.
Микроскопическое количество вещества растирают с бромидом калия, прессуют в тонкую прозрачную таблетку и ставят в прибор. Прибор вычерчивает кривую пером на движущейся ленте, около десяти минут на один спектр.
Техник снял показания спектра к полуночи.
Полоса поглощения карбонильной группы стояла в области сложного эфира. Нитрильная группа дала резкий узкий провал. Оба показателя вместе означали одно, это цианакрилат, скорее всего этиловый эфир.
Я сверил кривую с эталонной из атласа спектров, который стоял тут же на полке. Совпадение по восьми характерным полосам.
Иглу я оценил по геометрии отверстия.
Диаметр около трех десятых миллиметра соответствует калибру тридцать по американской классификации. Самая тонкая игла, применяемая в медицине, ставится на туберкулиновые шприцы и для введения инсулина. Такой иглой можно десять раз проколоть резиновую пробку флакона, след остается едва заметным.
Взять ее можно в любой аптеке по рецепту либо на любом складе медицинских товаров.
К двум часам ночи картина сложилась целиком, я записал в блокнот последовательность действий преступника.
Сначала берется банка с полки магазина. Обычная, никем не тронутая.
Дальше шприц с концентрированным раствором цианистого калия. Игла ставится по кольцу уплотнителя, под небольшим углом.
Вводится примерно на четверть дюйма. Глубже не нужно, содержимое сразу под крышку.
Затем впрыск. Объем небольшой, я оценил его по концентрации в пробах, от двух до четырех десятых кубического сантиметра раствора высокой насыщенности.
Игла извлекается. Пластизоль частично затягивает след. Отверстие запечатывается каплей клея, схватывается за секунды.
Банка возвращается на полку.
Все это занимает, по моей прикидке, от двенадцати до двадцати секунд. Можно делать это, держа банку в кармане плаща или в согнутой руке, стоя лицом к стеллажу.
Записав это, я посидел минуту и приписал внизу еще строку. Завод ни при чем.
Наутро я долго договаривался с почтовой инспекцией.
Старший инспектор Бреннан, шестьдесяти лет, стаж службы тридцать четыре года, встретил меня фразой о том, что Бюро всегда приходит забирать чужие материалы, а работать по ним потом почему-то приходится другим.
Я предложил компромисс. Оригиналы остаются в его помещении, я работаю при нем, все результаты идут в его дело за моей подписью.
На этом и сошлись.
Работали в его кабинете, у окна, при дневном свете и настольной лампе.
Оба письма лежали в прозрачных пластиковых конвертах.
Письмо первое, в «Трибьюн». Один лист, машинописный текст в четырнадцать строк. Письмо второе директору корпорации на одном листе в девять строк.
Конверты стандартные, белые, с клеевой полосой. Оба прошли почту, со штемпелями чикагского сортировочного узла, датированными средой девятого мая.
Я начал с шрифта.
Определение пишущей машинки по машинописи делается по трем группам признаков. Это надежная методика, отработанная еще в тридцатые годы.
Первая группа гарнитура и шаг. Каждый производитель ставит свой рисунок литер, а шаг каретки бывает либо десять знаков на дюйм, либо двенадцать. Замеряется на длинной строке, берется отрезок в шесть дюймов и считается количество знаков.
Я замерил линейкой с делениями в сотые доли дюйма. Вышло двенадцать знаков на дюйм. Так называемый «элита».
Вторая группа это рисунок отдельных знаков. Форма цифры «один», наличие или отсутствие отдельной клавиши для нее, форма «g», ширина засечек.
Сверяется по атласу образцов шрифтов, который имелся у почтовой инспекции, толстый том с наклеенными оттисками сотен машинок.
Я листал его сорок минут.
Совпадение нашлось на гарнитуре, применявшейся фирмой «Смит-Корона» на портативных электрических машинках выпуска шестьдесят седьмого-шестьдесят девятого годов.
Третья группа самая ценная, индивидуальные дефекты.
Машинка изнашивается, литеры сбиваются, рычаги гнутся. Через год работы у каждой машины появляется свой набор мелких уродств, по нему конкретный экземпляр опознается так же надежно, как человек по отпечаткам пальцев.
Я взял лупу и пошел по тексту знак за знаком, выписывая каждое отклонение.
Дефектов набралось четыре.
Первый и самый главный. Буква «e» во всех случаях стоит выше линии строки примерно на одну сотую дюйма.
Это видно не сразу, а только если приложить к строке ребро прозрачной линейки. Причина такого дефекта погнутый рычаг литеры или разбитый упор сегмента.
Кроме того, у буквы «t» отсутствует правый край нижней засечки. На оттиске правая сторона основания обрывается, тогда как левая пропечатывается полностью. Это скол на самой литере, механическое повреждение.
Буква «o» пробивает бумагу с усилением снизу справа, литера перекошена. Нижний правый край касается бумаги раньше остального.
Ну и наконец заглавная «S» дает разрыв в верхней дуге. Похоже на забитую грязью литеру, но грязь дает пятно, а тут именно разрыв, значит, выкрошился металл.
Все четыре дефекта повторились в обоих письмах без исключений. Значит, письма печатались на одной машине.
Отдельно я отметил характер оттиска. Удар ровный, одинаковой силы на всех знаках, без разнобоя между сильными и слабыми пальцами.
Такая ровность бывает у электрической машинки, где сила удара задается механизмом, а не рукой. Это подтверждало электрическую модель.
И еще одно наблюдение, уже не техническое.
Текст напечатан без единой опечатки и подчистки. Ни ни одного исправления. Человек перепечатывал начисто, пока не получилось безупречно либо просто хорошо владел машинописью.
Затем я изучил конверты. Тут я применил прием, который срабатывает нечасто, но стоит того, чтобы его пробовать.
Когда человек пишет или печатает на листе, лежащем на стопке, нижние листы получают рельефный оттиск от нажима. Оттиск невидим глазом, на нем краски, есть только вмятина. Точно так же вмятина остается на конверте, если он лежал под листом при печати или письме.
Обнаруживают это косым освещением.
Методика простая. Помещение полностью затемняется. Документ кладется на ровную темную поверхность.
Источник света, лампа с узким пучком, ставится сбоку почти вплотную к плоскости стола, так, чтобы луч шел по поверхности бумаги под углом в три-пять градусов. При таком освещении каждая вмятина отбрасывает собственную тень, проступает невидимый рельеф.
Мы задернули шторы, выключили верхний свет и поставили настольную лампу на стопку книг, чтобы опустить ее почти до уровня стола.
Первый конверт ничего не дал.
А вот на втором, пришедшему на домашний адрес директора, на оборотной стороне, ближе к нижнему краю, проступили строки рельефа. Не сплошной текст, а фрагменты.
Конверт лежал под листом не полностью, поэтому оттиск захватил только часть листа.
Я сфотографировал при том же освещении, с длинной выдержкой, так как рельеф исчезает от малейшего изменения угла лампы.
Читать такое трудно, буквы вывернуты, часть штрихов не отпечаталась, строки идут неровно.
Разобрали за полтора часа примерно следующее.
В верхней сохранившейся строке шел обрывок химической записи. Отчетливо читались символы углерода и водорода с индексами и знак равенства между группами, фрагмент структурной формулы органического соединения.
Ниже, отдельной строкой, стояло сочетание из букв и цифр: «ПВХ-80».
Еще ниже угадывались цифры, похожие на температуру, и слово, оканчивающееся на «-стойкость».
Бреннан долго смотрел на снимок.
– И что это значит?
– Это значит, что человек печатал наши письма на той же стопке бумаги, на которой перед этим печатал что-то по работе, – сказал я. – ПВХ это поливинилхлорид. Восемьдесят, скорее всего, марка или номер рецептуры.
– Пластмасса?
– Пластмасса, – сказал я. – А теперь смотрите, что мы имеем в сумме.
Я стал загибать пальцы.
– Человек владеет техникой введения посторонней смеси через уплотнитель. Он знает устройство крышки с пластизолевым кольцом и умеет обращаться с цианакрилатным клеем, концентрированным цианистым калием, а такое надо еще уметь приготовить, не отравившись самому. Еще он аккуратно печатает на машинке без единой опечатки и занимается рецептурами поливинилхлорида.
Бреннан молчал.
– Пластизоль, из которого делают уплотнительное кольцо на крышке банки, – сказал я, – это дисперсия поливинилхлорида в пластификаторе.
Он положил снимок на стол.
– Объясните мне это, – сказал он. – Я тридцать четыре года на почте, а не на химическом заводе.
– Тогда по порядку, – ответил я. – Крышка на банке с пюре это штампованная жестянка. Сама по себе она к стеклу не прилегает, между металлом и венчиком банки всегда остается зазор. Чтобы получилась герметичность, по внутреннему краю крышки наносят кольцо мягкой массы, которая при закатке сминается и заполняет этот зазор.
– Эта масса как раз из вашего пластизоля.
– Из него самого. Порошок поливинилхлорида, размешанный в жидком пластификаторе, дает пасту. Ее наносят в крышку и прогревают, паста застывает и превращается в упругое кольцо. Твердости у него нет, оно проминается пальцем.
Бреннан кивнул.
– Теперь смотрите, что это дает, – сказал я. – Проколы стоят не где попало, а строго по этому кольцу. Человек знал, что там, под жестью, лежит упругий слой, который затянется за иглой и удержит вакуум. Ткни он на полдюйма ближе к центру, где одна голая жесть, воздух сразу бы ушел, крышка выщелкнула бы вверх, такую банку любой продавец снял бы с продажи.
– То есть он тыкал не наугад.
– Конечно, он выбрал единственное место на всей крышке, где такой прием работает. – Я показал на снимок с рельефом. – А тут у нас человек, который печатает про рецептуры поливинилхлорида. Про то самое вещество, из которого сделано это кольцо.
Бреннан посмотрел на снимок, потом на меня.
– Это может быть и совпадением, – сказал я. – Только я его в таком качестве принимать не стану. Одно дело знать, что у крышки есть уплотнитель, это может любой. Другое дело знать, как эта масса ведет себя при проколе тонкой иглой, затягивается или рвется, держит разрежение или упускает. Такое знает только тот, кто с ней работал, то есть на производстве укупорки и там, где ее принимают и проверяют, – сказал я. – Крышки заводу поставляет кто-то со стороны, но входной контроль проводит сам завод. Кто-то же там испытывает партии крышек на герметичность и делает это регулярно.
Бреннан помолчал.
– Вы недавно доказали, что завод ни при чем, – заметил он. – А теперь ведете обратно туда же.
– Не на завод, – ответил я. – На человека с завода. Это разные вещи. Продукцию не травили на линии, я в этом уверен, а в магазинах. Но травил тот, кто знает изделие изнутри.
Глава 22
Убийственная очевидность
Из почтовой инспекции я вышел во втором часу и остаток дня потратил на разные дела.
Сначала написал заключение по банкам. Изложил методику осмотра, обнаруженные проколы по всем одиннадцати банкам с указанием расположения относительно кольца уплотнителя, результаты по клею и вывод о способе введения вещества.
Затем заключение по письмам на четырех страницах, с перечнем четырех дефектов литер и с фотографиями рельефного оттиска. Копию по договоренности оставил Бреннану.
Третье дело оказалось самым долгим и скучным. Я запросил через Ленахана техническую документацию. Кто поставляет корпорации крышки, какая марка пластизоля, кто ведет на заводе входной контроль укупорки и по какой методике.
Ответ обещали к утру следующего дня. Пока не пришли документы, я взялся за то, что можно было делать своими силами, за карту.
Ленахан отвел мне угол зала и разрешил снять булавки, при условии, что я потом воткну их обратно. Карту я взял чистую, дорожную, издания «Рэнд Макнэлли», Иллинойс и Висконсин на одном листе.
Работа с бумагами заняла она весь день.
По каждой из одиннадцати банок требовалось установить четыре момента, где и когда она куплена, завезена в магазин и выставлена на полку.
Первые два пункта частично имелись в деле. По пяти пострадавшим семьи назвали магазин и приблизительный день покупки, у троих сохранились чеки.
Шесть банок изъяли при сплошной проверке, там магазин известен точно, а вот дата поступления требовала выяснения.
Остальные вопросы пришлось проверять самому, через людей Ленахана, обзванивая магазины.
Сеть «Эйпекс Маркетс» получает товар с центрального распределительного склада в Хармонде, при заводе. Оттуда фургоны развозят по магазинам по фиксированному графику. Каждый магазин обслуживается два раза в неделю, в определенные дни.
В магазине товар принимают, складывают в подсобное помещение и выкладывают на полку по мере опустошения. Детское питание относится к бакалее с медленным оборотом.
Его выкладывают, как правило, утром, до открытия или в первый час работы, силами одного человека. Порядок выкладки – вперед старое, назад новое. Товар с задней части полки выдвигают вперед, а свежий ставят за ним.
К вечеру понедельника таблица заполнилась.
Одиннадцать строк, в каждой указан магазин, адрес, дата завоза, день выкладки, дата покупки или изъятия.
Я разложил ее перед собой и стал сверять данные.
Первое, что вышло это интервал.
Между днем выкладки партии и днем покупки зараженной банки во всех одиннадцати случаях срок от одного до четырех дней. Ни разу больше.
Затем партии. Номера партий на банках оказались разными.
Четыре разные партии, выпущенные с разбросом в пять месяцев, две в декабре семьдесят второго, одна в феврале, одна в апреле.
Это окончательно устраняло версию об отравителе на заводе.
Партия проходит линию за несколько часов. Если ее травят на производстве, то в число зараженных попадают банки одной партии, разъезжающиеся потом по восьми штатам.
Чтобы получить отравленные банки из четырех партий разных месяцев, но при этом только в семи магазинах на девяноста милях дороги, преступник на заводе должен ждать полгода. Каждый раз аккуратно отбирать только те банки, которые поедут в Кеношу.
Такого не бывает.
Ну и наконец самое важное, география.
Я стал втыкать булавки заново, теперь уже сам, с адресами перед глазами.
Хармонд, штат Индиана, южный пригород Чикаго. Дальше на север Калумет-Сити, Саут-Чикаго, Скоки, Ваукиган, Кеноша, Расин и Милуоки.
Все семь магазинов легли вдоль одной линии.
Я приложил линейку. Ни один из них не отстоял от полосы отвода трассы девяносто четыре дальше, чем на две с половиной мили. Шесть из семи стояли в пределах мили от съезда с нее.
Общая протяженность цепочки девяносто три мили.
Я снял с полки телефонный справочник и посчитал, сколько магазинов этой сети всего в зоне доступности. Вышло сорок восемь только в Чикаго и ближних пригородах. Ни одного затронутого западнее линии озера, в Оук-Парке, Сисеро или южнее Хармонда.
Этот человек ездит по одной дороге.
Девяносто три мили по хорошей дороге это полтора часа в одну сторону. Значит, весь маршрут с заездами укладывается в рабочий день или даже в половину такого дня.
Я расписал даты закладки. Определить их точно нельзя, но границы задаются жестко.
Не раньше дня выкладки на полку, не позже дня покупки. Для восьми банок из одиннадцати этот промежуток составил два дня или меньше.
Я выписал их столбиком и посмотрел на дни недели.
Семь из восьми приходились на субботу или воскресенье.
Значит, это работающий человек. С понедельника по пятницу он занят, по магазинам ездит в выходные. Тогда в бакалейном отделе толпа, один покупатель у стеллажа с детским питанием никого не интересует.
И последнее, что я отметил.
Ни в одном из семи магазинов персонал не заметил ничего странного.
Я перечитал протоколы опросов. Сорок один человек, кассиры, работники зала, управляющие.
Ни один не вспомнил ни подозрительного покупателя, задержавшегося у полки или уронившего банки.
Это тоже важные сведения.
Значит, он стоит спокойно, берет банку, держит ее на уровне груди, работает под прикрытием собственного корпуса и ставит обратно. Со стороны выглядит как покупатель, выбирающий товар и читающий этикетку. На такого не обращают внимания.
Он наверняка одет в плащ или пальто с большим карманом, откуда достает шприц и затем прячет. Май в Чикаго прохладный, пальто никого не удивляет.
К шести вечера я собрал все полученные результаты и пошел к Ленахану.
Он молча выслушал меня, потом взял собранные сведения и прочитал.
– Значит, отверстия имеются во всех одиннадцати банках, – сказал он.
– Так и есть. Фотографии готовы, спектр клея тоже, заключение подпишу к утру.
Ленахан положил доклад на стол.
– Стерн из корпорации утром опять придет с юристами. – Он посмотрел на меня. – Знаете, что я ему скажу?
– Что завод чист.
– Совершенно верно, – сказал Ленахан. – И он обрадуется. Но радоваться он будет недолго, пока не сообразит, что это значит.
– А что это значит?
– То что искать придется не на заводе, а среди сорока восьми магазинов, – сказал Ленахан. – Значит этот человек ходит по ним свободно, как остальные покупатели и завтра пойдет опять травить баночки.
Документы с завода привезли в на следующий день к десяти утра, вместе с ними приехал Стерн. Разговор с ним занял двадцать минут и прошел как предсказывал Ленахан.
Сначала Стерн выслушал вывод о том, что заражение произошло вне производства. Потом снял очки и минуту сидел молча. Сказал, что это лучшая новость за неделю.
Затем до него дошло остальное, он спросил, что теперь делать с четырьмястами тысячами банок, снятых с полок и с восемью штатами, где эту марку перестали покупать вовсе.
Ответа у меня не было. Зато у меня имелся список вопросов, и следующие два часа Стерн на них отвечал.
Крышки корпорация не производит. Их поставляет фирма «Континентал Кэн», завод в Хармонде берет по два миллиона штук в квартал. Пластизоль наносится у поставщика, марка рецептуры указана в спецификации.
Я нашел ее на третьей странице спецификации: «ПВХ-80».
– Что означает восемьдесят? – спросил я.
– Номер рецептуры поставщика, – сказал Стерн. – У них своя нумерация. Мы просто ссылаемся на нее в договоре.
– Кто на заводе работает с этой спецификацией?
– Лаборатория контроля качества. Каждую партию крышек проверяют на входе.
– Как именно проверяют?
Стерн объяснил, я записал подробно, потому что это оказалось важно.
Из каждой поставки делают выборку в тридцать две крышки. Замеряют толщину пластизолевого кольца микрометром в четырех точках, проверяют равномерность нанесения, ставят крышку на пробную банку и испытывают на герметичность в вакуумной камере.
Отдельно берут навеску массы и определяют содержание пластификатора. От этого зависит упругость, пересушенное кольцо трескается, переувлажненное течет.
– То есть человек из вашей лаборатории может знать поведение этого материала при деформации, – сказал я.
– Конечно, – медленно ответил Стерн. – Это его прямая работа.
Параллельно я отрабатывал цианистый калий, тут выяснилось, что список получается длиннее, чем хотелось бы.
Ленахан поставил на это дело четверых, они за три дня обошли поставщиков химических реактивов по двум штатам.
Цианистый калий продается свободно организациям, а не частным лицам. Учет ведется по журналу отпуска. Наименование покупателя, количество, дата и подпись получателя. Обязанность вести такой журнал у продавца есть, а проверять, куда потом делся товар, нет.
По Иллинойсу и югу Висконсина за последние восемнадцать месяцев цианистый калий приобрели двести шестьдесят четыре организации.
Металлообрабатывающие цеха покупали для цианирования стали, то есть насыщения поверхности углеродом и азотом в расплаве соли. На гальванических участках цианистые электролиты применяются при меднении и серебрении.
Ювелирные мастерские. Фотолаборатории. Университетские кафедры. Школьные кабинеты химии, что меня, признаться, удивило.
Еще заводские лаборатории, включая лабораторию «Эйпекс Фудс», где цианистый калий числился в количестве двухсот пятидесяти граммов, хранился в сейфе. По журналу расходовался на аналитические нужды.
Двести шестьдесят четыре организации это несколько тысяч человек с доступом. Я вычеркивал их по одному признаку, наличие технической примеси.
Дело в том, что цианистый калий бывает разной чистоты. Реактив квалификации «химически чистый» идет в лаборатории и в аптеки, он белый, однородный, без посторонних включений.
А техническая соль для металлургии и гальваники изготавливается иначе и содержит примеси, карбонаты, хлориды. В отдельных рецептурах соли бария, их специально добавляют в состав ванн.
Из зараженных банок содержимое отбирали на анализ, его уже делали на прошлой неделе. Я поднял протоколы и прочитал их заново, теперь уже зная, что искать.
В трех пробах из одиннадцати, помимо цианида, определен барий. В следовых количествах, но определен уверенно, методом эмиссионного спектрального анализа.
Значит, техническая соль. Металлообработка, гальваника или заводская лаборатория, туда такую соль могли принести с производства.
Список сократился до девяноста одной организации.
Вскоре еще появились отпечатки обуви. Их сняли в двух магазинах при осмотре, который проводили еще на прошлой неделе, до моего приезда. В Ваукигане и Кеноше в подсобных помещениях, куда покупателям хода нет, обнаружили следы на пыльном полу.
Взяли гипсовые слепки, оба неполные, но с читаемым рисунком. Рабочий ботинок с толстой резиновой подошвой, маслобензостойкий состав, поперечные грунты, размер одиннадцать. Такую обувь носят на любом производстве, ее выдают по спецодежде тысячами пар.
Я посмотрел слепки и записал в доказательственная ценность низкая, годится для проверки версии, но не для ее построения. Как выяснилось, эту оговорку не прочитали те, кому адресовалось заключение.
В тот же день по линии Ленахана, где сорок человек опрашивали персонал завода, бывших работников, недовольных, уволенных и всех, кто хоть раз конфликтовал с руководством, появилась зацепка. Артур Дрейк, сорок девять лет, кладовщик отдела снабжения завода в Хармонде, проработал одиннадцать лет.
Уволен в ноябре семьдесят второго за хищение. Выносил с территории ящики консервов и продавал в закусочные. Дело до суда не довели, корпорация ограничилась увольнением.
При увольнении устроил скандал в конторе. Кричал в присутствии свидетелей, что руководство сидит на ворованных деньгах, а сажают обычных работников и что он еще напомнит о себе.
