Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
Шорох и стук

Днем на галечнике стояло семьдесят восемь градусов по Фаренгейту. К семи вечера пятьдесят.

К девяти сорок два, от воды тянуло холодом. Колорадо ниже плотины выходит из глубины водохранилища и держит около пятидесяти пяти круглый год. Над рекой стоял тонкий пар, в темноте его не видно, он ощущался кожей.

Я лежал в палатке Хэнлона на его раскладушке, поверх спальника, одетый, в куртке и ботинках.

Барлоу сидел у входа, привалившись спиной к ящику, со своей шляпой на коленях. Мы не разговаривали с одиннадцати часов.

Звуков в каньоне оказалось больше, чем я думал.

Река шла в сорока футах ниже площадки, шум не ровный, а с перекатами. Где-то вода бурлила на камнях, иногда стихала, этот рисунок все время менялся, будто река дышала.

Генератор под навесом стучал с частотой около полутора тысяч оборотов. Время от времени на нем менялась нагрузка, тогда лампочка под тентом мигала.

От плотины исходил гул.

В четверти мили от нее, внизу, под стенами, он звучал иначе, чем наверху, не как звук, а как давление, исходящее сразу с двух сторон, от стен каньона, отражающих его. Гул не менялся ни на минуту за все шесть часов, что я его слышал. Через час я перестал его различать, а потом снова начал, он показался громче.

Со стен что-то посыпалось.

Порода за день нагрелась на солнце до ста с лишним градусов. Ночью температура упала до сорока. Камни трескались от перепада.

Раз в несколько минут где-то наверху срывался камешек и падал, стуча по уступам. Сначала часто и звонко, потом реже, наконец плюхался в воду или замолкал в осыпи.

Первые два раза я приподнимался на локте. Потом привык.

Крамп говорил, что в тихую ночь у восточной стены слышно, как стучат молотки верхолазов. Я лежал и слушал, понимая теперь, откуда взялась эта история.

Камешки падали неравномерно, с паузами. В это аремя слух сам достраивал ритм.

Особенно если знать, что когда-то здесь работали люди на веревках над восьмисотфутовой пустотой. И кто-то из них упал в эту пустоту.

Около двенадцати часов по шоссе на гребне прошел грузовик. Звук пришел сверху, издалека, мы его слышали минуты две.

В половине одиннадцатого выше по течению плеснуло, крупно и тяжело. Барлоу шевельнулся.

– Бобер, – сказал он тихо. – Их тут развелось целые толпы.

И снова замолчал.

Небо в каньоне виднелось узкой полосой. Стены сходились, осталась лента шириной градусов в сорок. В этой ленте стояли звезды, плотные и немигающие, медленно уходящие за западную кромку.

Луна поднялась после одиннадцати, но в каньон так и не заглянула. Она двигалась с юга, низко, отсвет ее сияния лег только на верхнюю треть восточной стены.

Стена от этого стала не черной, а серой. На ней проступили слои, темные и светлые полосы, я мог разглядеть осыпи внизу.

Площадка осталась в тени.

Через час я перестал чувствовать пальцы на левой руке и переложил ее под куртку.

Барлоу сидел неподвижно. За два с половиной часа он пошевелился четыре раза.

В час сорок наверху, на грунтовке, послышался звук мотора.

Он доносился не снизу и не сбоку, а сверху и справа, с серпантина, спускающегося с аризонского берега. Восьмицилиндровый, работающий на низких оборотах, на второй передаче, с торможением двигателем на спусках.

Он доносился до нас минут семь.

Потом смолк. Не у лагеря, гораздо выше и дальше, там, где грунтовка выходит на террасу, примерно в четверти мили от нас.

Барлоу медленно поднял голову.

Хлопнула дверца. Один раз.

Звук в каньоне разносится далеко и отражается от стен. Я не сразу определил направление. Потом понял, что источник находится там же, у террасы.

Дальше минут пять ничего не происходило.

Я лежал и слушал реку.

Потом на гальке зашуршало.

На этой террасе лежала окатанная речная галька размером с орех или кулак взрослого человека, слежавшаяся, но не сцементированная. По ней нельзя пройти беззвучно. Каждый шаг издает короткий скребущий звук, камни перекатываются под подошвой.

Человек двигался неровно.

Не похоже на человека, идущего осторожно и останавливающегося чтобы прислушаться. Нет, другой звук.

Один шаг звучал обыкновенно короткий шорох с перекатом. Второй иначе. Тяжелее, глуше, с одновременным сдвигом гальки в сторону, будто ногу не ставили, а проносили полукругом и опускали плоско, всей подошвой сразу.

Шорох – стук. Шорох – стук.

Между ними, вразнобой, слышался третий звук, точечный, твердый, металлический по краю. Так стучит по камню трость с латунным наконечником.

Барлоу повернул ко мне голову. В темноте я разглядел его движение.

Я поднял руку, мол, продолжаем ждать.

Шаги приближались медленно. Очень медленно.

От террасы до площадки лагеря около двухсот ярдов по неровному галечнику с двумя подъемами. Молодой человек проходит это за три минуты.

Этот шел минут десять.

Дважды останавливался надолго, на минуту – полторы. Шорох прекращался, слышно было только реку и звук работающего генератора. Потом снова раздался шорох и стук.

Он не крался. Он шел так, как мог идти, но получалось похоже на подкрадывание, так выходило само собой из-за медлительности.

На последних тридцати ярдах он остановился в третий раз. Стоял дольше всего, минуты две с половиной.

Смотрел на палатки. На горящую под навесом лампочку.

Потом двинулся снова. Шаги раздались у моей палатки и стихли у самого входа.

Затем послышался шорох брезента. Тихий и аккуратный шорох, он отвел полог в сторону, а не откинул.

Луч фонаря вспыхнул внутри и тут же потускнел, он прикрыл ладонью или тканью. Через брезент моей палатки он проступил слабым желтым пятном, двигающимся туда-сюда.

Я приподнялся с раскладушки.

Барлоу встал у входа палатки Хэнлона, бесшумно, вынул из кобуры револьвер, держа стволом вниз.

Пришелец возился внутри моей палатки.

Я узнал звук, два раза щелкнули замки деревянного кофра и откинулась крышка. Потом зашуршали бумаги. Потом что-то стукнуло, он сдвинул раскладушку.

Наконец раздалось то, чего я ждал, сухой треск переворачиваемых страниц. Быстро, торопливо, лист за листом.

Он нашел блокнот.

– Пора, – сказал я.

Мы вышли одновременно с двух сторон. В два счета очутились возле моей палатки.

Я откинул полог, Барлоу встал сбоку от входа. Помощник с террасы уже спускался по гальке, я слышал его шаги.

Внутри я включил фонарь на пять батарей и направил в потолок, чтобы свет разошелся по всей палатке и не бил в глаза.

Стало светло.

Гарри Ван Дорн стоял на коленях посреди палатки.

Стоял неудобно, боком, перенеся вес на левое колено, потому что правая нога в тяжелом ботинке не сгибалась, он вытянул ее назад. Трость лежала рядом на брезенте.

Кофр со сканером стоял открытым. Крышка откинута, датчики вынуты и брошены рядом, кассета с лентой вытащена из гнезда и лежала на кофре.

В левой руке Ван Дорн держал мой блокнот, В правой у него был маленький фонарь, прикрытый носовым платком.

Он поднял голову.

Несколько мгновений никто не двигался и не говорил.

Потом Ван Дорн медленно опустил фонарь.

– Не вставайте, мистер Ван Дорн, – сказал я. – Вам это трудно, а нам некуда спешить.

Он не ответил. Посмотрел не на меня и не на Барлоу с револьвером в опущенной руке, а на блокнот. На раскрытую страницу, где виднелись строки с размерами и фамилиями.

Барлоу шагнул вперед.

– Гарри, – сказал он, хотя голос у него сорвался. Одиннадцать лет шерифом в округе, всю жизнь в этих местах, он знал этого человека дольше, чем служил. – Гарри, что ты тут делаешь?

Ван Дорн наконец поднял глаза.

– Дуайт, – сказал он спокойно. – Помоги мне встать, будь любезен. Сам я с колена не поднимусь, а в таком положении разговаривать неприлично.

Барлоу посмотрел на меня. Я кивнул.

Он убрал револьвер, подошел и подал руку. Ван Дорн взялся крепко, обеими своими и Барлоу поднял его, придерживая под локоть.

Он выпрямился, оперся на поданную трость и одернул пиджак.

На нем был тот же светлый костюм и галстук. В час ночи, в каньоне, при сорока градусах холода.

– Блокнот отдайте, – сказал я.

Ван Дорн посмотрел на блокнот, потом протянул его мне.

– Там нет ничего, чего вы не знаете, – сказал я, забирая блокнот. – Цифры настоящие, а последние две страницы я написал специально для вас.

– Я понял, – сказал Ван Дорн. – Понял, как только увидел строку про антропометрию. – Он усмехнулся, коротко и невесело. – Слишком удобно. Настоящий человек так не пишет, он пишет отсчеты и ругается, когда данные не сходятся. А тут все построено слишком гладко.

– И все равно вы клюнули.

– Тут уж я дал маху, – согласился он.

Снаружи подошел помощник шерифа и остановился у входа. От поворота грунтовки подошел другой.

– Мистер Ван Дорн, – сказал я. – Как вы объясните ваше присутствие здесь?

Он долго молчал.

– Никак, – сказал он.

Барлоу снял шляпу.

– Гарри, – сказал он. – Я должен зачитать тебе права. Ты понимаешь?

– Понимаю, Дуайт. Читай.

Барлоу прочел по памяти, глядя в сторону, сбился один раз.

Ван Дорн выслушал стоя, опираясь на трость.

– Я понял свои права, – сказал он, когда Барлоу закончил. – И от адвоката пока откажусь.

– Гарри, не дури.

– Дуайт. – Ван Дорн повернул к нему голову. – Мне семьдесят один год. Что мне даст адвокат? Выбьет для меня лишние четыре года вместо двух? Я это время могу и не прожить.

Он посмотрел на кофр, разбросанные датчики и сдвинутую раскладушку.

– Можно, я сяду?

Мы вышли из палатки и сели под навесом, где горела лампочка от генератора. Барлоу принес складные стулья. Один из помощников остался у входа, второй ушел к машине Ван Дорна, оформлять документы.

Ван Дорн сел, вытянув правую ногу вперед, положив обе руки на набалдашник трости.

Над каньоном стояла узкая полоса звездного неба. От плотины все также шел нескончаемый гул.

– Спрашивайте, агент, – сказал он.

– Двадцать первое августа тридцать пятого года, – сказал я.

Ван Дорн кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

– Двадцать первое августа, – повторил он. – Ночная смена. Блок четыре, аризонское примыкание, отметка четыреста двадцать четыре.

Он помолчал.

– Знаете, чего вы не понимаете про ту стройку? – сказал он. – Вы думаете, мы так гнали ради денег подрядчика? Отчасти да. Но не только.

– А ради чего?

– Смотрите, каждый день простоя стоил штрафа по три тысячи долларов, – сказал Ван Дорн. – Тогда за воротами стояли пять тысяч человек, готовых на любую работу за четыре доллара в день. Тридцать пятый год, агент. Депрессия. Люди приезжали сюда из Оклахомы на телегах, с детьми, жили в палатках на берегу, в жаре при ста двадцати градусах, лишь бы их взяли на работу.

Он посмотрел на реку.

– Ковалик, Рейес и Барт монтировали закладные детали и трубопроводы охлаждения, – сказал он. – Работали в бадейном проеме блока, ставили решетку труб перед укладкой очередного слоя.

– Что произошло?

– Сорвалась подвесная площадка, – сказал Ван Дорн. – Лопнул хомут крепления. Их сбросило вниз, в шахту между опалубкой и уже уложенным массивом, футов на сорок. Насмерть всех троих, сразу.

Он произнес это спокойно, как произносил все технические подробности.

– Дальше, – сказал я.

– Затем пришел я, – сказал Ван Дорн. – Меня подняли с койки в час ночи. Я был инженером по укладке на этой зоне и мне полагалось принимать решение.

– И вы его приняли.

– Конечно. Слушайте внимательно, агент, потому что тут все важно.

Он поднял руку и стал загибать пальцы.

– Первое. Достать их оттуда это значит разбирать опалубку и вскрывать уложенный за смену слой. Двое суток работы минимум. Двое суток штрафа и остановки по всей аризонской зоне.

– Так, понятно, а еще что?

– Второе это расследование. – Он загнул второй палец. – Обрушение подвесной площадки с тремя погибшими это значит комиссия из Вашингтона, участие Управления шахт, то есть приостановка работ по всей высоте. В тридцать первом у нас уже был бунт и забастовка, компания еле выкрутилась. Вторая остановка означала бы пересмотр контракта.

– Понятно, было что-то еще?

– Да. – Он загнул третий палец и опустил руку. – Этих троих никто не ждал.

– Что это значит?

– Это значит то, что я сказал, – ответил Ван Дорн. – Ковалик приехал из Пенсильвании, семьи не имел, писем не получал. Рейес из Соноры, прибыл через границу, документы у него были не совсем в порядке, о нем никто бы не спросил. Барт вдовец, дети взрослые, в Айове, он им не писал два года. Я это знал, потому что изучил своих людей.

Он посмотрел мне в лицо.

– Вот что самое скверное во всей истории, агент. Не то, что я сделал. А то, что я тогда стоял ночью на бетоне и перебирал в уме, как лучше скрыть смерть погибших.

Барлоу отвернулся.

– Я велел бригадиру ночной смены подать марку «C», – сказал Ван Дорн. – Заполнитель до трех дюймов вместо девяти. Мелкий заполнитель лучше обтекает и плотнее ложится.

– Обтекает что?

– Тело разумеется, – чуть раздраженно ответил он. – Мы уложили слой поверх. Пять футов, как всегда. Работали своей бригадой, восемь человек. К шести утра, когда пришла дневная смена, поверх стоял готовый слой, принятый по журналу.

– Кто подписал приемку?

– Я и подписал, – сказал Ван Дорн. – Своей рукой. Химическим карандашом, если вам интересно, чернила в той сырости расплывались.

– А в ведомостях?

– В ведомостях против трех фамилий поставили «дезертировал». – Он положил ладони на трость. – Это стандартная отметка. За август тридцать пятого таких отметок в ведомостях больше сорока. Три лишних никого не заинтересовали.

– А деньги?

– Деньги остались в кассе, – сказал Ван Дорн. – Я об этом не подумал тогда. Подумал только через много лет.

– Когда вы вырезали страницы из журнала?

– В сорок девятом, – ответил он. – Когда получил постоянный ключ от архива и стал разбирать материалы строительного периода для исторической справки. – Он усмехнулся углом рта. – Знаете, что смешно? Я тогда лишний раз перечитал ту запись и убедился, что там нет ничего прямо изобличающего. Просто марка «C» на блоке, где полагалась «A» и три фамилии в примечаниях. Никто бы не заметил.

– Но на всякий случай вы все-таки вырезали их.

– Да, так уж получилось. – Ван Дорн смотрел на свои руки. – Лезвием, по линейке, чтоб ровно.

– Мистер Ван Дорн. Вы понимаете, что если бы вы не сделали этого, я бы, вероятнее всего, ничего не нашел?

Он молчал некоторое время.

– Понимаю, – сказал он. – Теперь понимаю. И про палатку этой девочки тоже понимаю.

– Расскажите про доктора Коул.

Ван Дорн выпрямился.

– Она пришла ко мне во второй раз с распечатками, – сказал он. – Я вам говорил правду, агент, в кабинете, до последнего слова. Я объяснял ей про рассеяние на заполнителе и про трубы. Я говорил ей это искренне, потому что я сорок лет объяснял себе то же самое.

– Что вы имеете ввиду?

– То есть я сам себе сорок лет доказывал, что там ничего нет. – Он поднял голову. – Что бетон схватился, что все стало монолитом, а три тела за сорок лет превратились в ничто, никакой прибор их не увидит, потому что видеть нечего. Я в это верил, агент. Не притворялся, а верил.

– А потом?

– А затем она разложила передо мной ленты, – сказал Ван Дорн. – И я увидел на них три пятна. Три, на одной отметке, вытянутые в ряд.

Он замолчал.

– И я понял, что они там, – сказал он тихо. – Что они никуда не делись. Все сорок лет так и лежали там.

Река шумела внизу.

– Она сказала, что подготовит отчет, – продолжал Ван Дорн. – Что запросит у Бюро мелиорации разрешение на контрольное бурение. И что если разрешения не дадут, она обратится в прессу, потому что вопрос касается безопасности сооружения. – Он посмотрел на меня. – Она была совершенно честна, агент. Она думала про безопасность. Ей и в голову не приходило то, о чем подумал я.

– Что было в ту ночь?

– Я попросил ее прийти, – сказал он. – Позвонил в лагерь около десяти вечера, сказал, что хочу показать ей оригиналы журналов укладки по блоку четыре и объяснить наконец, откуда взялись ее пятна. Она обрадовалась.

– Куда она пришла?

– Наверх, к невадскому порталу. Я провел ее сам, у меня есть ключи. – Ван Дорн говорил по-прежнему спокойно, но руки на набалдашнике сжались. – Повел якобы в архив, а завел в машинное отделение холодильной установки. Аммиачно-фреоновая, она обслуживает кондиционирование административных помещений и охлаждение подшипников. Там есть камера с герметичной дверью, где стоит ресиверная группа.

– Вы заперли ее там?

– Я показал ей на щит и сказал, посмотрите вот тут. – Он закрыл глаза. – Она вошла. Я закрыл дверь и стравил ресивер.

– Она понимала что происходит?

– Сначала не понимала, – ответил Ван Дорн. – Стучала. Кричала, чтоб я открыл, что дверь заклинило. Потом перестала стучать. – Он открыл глаза. – Фреон тяжелый, он ложится снизу. Она не задыхалась. Просто села на пол, а потом легла.

Барлоу поднялся и отошел к краю площадки, к реке и встал там спиной к нам.

– Что было дальше? – спросил я.

– Я долго ждал, – сказал Ван Дорн. – Час двадцать минут. Потом проветрил камеру, вынес ее и опустил на грузовом лифте до нижней отметки.

– Вы сделали это сами?

– Конечно. – Он посмотрел на меня. – Вы не верите?

– Вам семьдесят один год, у вас нерабочая нога, а женщина весила фунтов сто двадцать.

– На тележке для инструмента, – сказал Ван Дорн. – Она есть на каждой отметке, галереи для того и делались, чтоб по ним возить приборы. Я вез, а не нес. Медленно. Полтора часа.

– А сероводород?

– Открыл крышку лаза в нижнюю штольню, за колодцем, – сказал он. – Там гниет органика, газ сам идет оттуда. Оставил открытой на два часа, потом завернул обратно.

– Вы работали ключом над одним болтом, а три остались нетронутыми?

– Я поленился отворачивать все четыре, – сказал Ван Дорн. – Крышку можно отжать, ослабив один и сдвинув его. – Он покачал головой. – Вот на чем сыпется человек. Не на тонком расчете, а на том, что в четыре часа ночи ему тяжело крутить ключом все болты.

– А палатка?

– На рассвете я спустился в каньон. – Он показал тростью. – Прибор не самое главное. Мне нужны были ленты и тетради. Я забрал тетради и распечатки, а прибор унес заодно, в нем оставалась кассета, а я не знал, можно ли вынуть ленту, не испортив ее.

– Где они сейчас?

– Тетради и распечатки я сжег, – сказал Ван Дорн. – Прибор до сих пор в моем гараже на Юкка-стрит, под верстаком, накрыт брезентом. Кассету я не открывал, побоялся сломать.

Он повернулся ко мне.

– Мне казалось, что я делаю то же самое, что в тридцать пятом, – сказал он. – Убираю последствия, и события не станет. Все просто исчезнет

– Мистер Ван Дорн, – сказал я. – Один вопрос. Вы сорок лет прожили, зная, что там, за этой стеной, лежат три человека. Вы ходили мимо каждый день.

Он посмотрел на плотину, на белую громаду в четверти мили выше по течению, подсвеченную снизу, с цепочкой фонарей по гребню.

– Ходил так же, как все, – сказал Ван Дорн. – Я решил однажды, что это была уплаченная цена за все и больше к этому не возвращался.

– Цена за что?

– За вот это. – Он показал тростью вверх. – Двадцать миллионов человек пьют воду, которую держит эта плотина. Три штата получают электричество. Империал-Вэлли кормит полстраны, потому что реку перестало сносить весной. Лас-Вегас вырос из пяти улочек в огромный город. Все это произошло потому, что мы ее построили в срок, а не встали на два года из-за решения комиссии.

– Но погибли трое человек.

– Девяносто шесть человек, агент, – сказал Ван Дорн. – Девяносто шесть погибло на этой стройке, всех их записали, хотя никому это не помогло. Я же не сам убил их, агент. Я действовал из благих намерений. Они такие же, как и эти девяносто шесть погибших, только на них не завели дело.

Он помолчал.

– Я так себе объяснял, – добавил он. – Все эти сорок лет. И знаете, что самое интересное? Это работало. Я спал спокойно.

– До недавнего времени.

– Да, пока не появилась эта девочка, – согласился Ван Дорн. – Пока она не разложила передо мной ленты с пятнами и не заставила меня заглянуть туда, куда я не смотрел с тридцать пятого года.

Он опустил голову.

– И тогда, агент, оказалось, что я не могу решить этот вопрос второй раз, – сказал он. – У меня было немного времени на размышление, я думал непрерывно и в конце концов сделал то же самое.

Он посмотрел на меня.

– А вот это я уже себе объяснить не могу.

Барлоу вернулся от реки, надел шляпу и достал наручники.

– Не надо, Дуайт, – сказал я. – Он никуда не денется.

Барлоу убрал наручники и подал старику руку. Ван Дорн поднялся с трудом, как в первый раз и оперся на трость.

Мы пошли к машинам, вверх по галечнику, медленно, приноравливаясь к его шагу.

Шорох – стук. И между ними твердый звук латунного наконечника по камню.