Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
– Есть такой, – сказал Прайс. – Управление заповедника Крэб-Орчард. У них землеустроитель сидит с шестидесятого года и помнит, что где стояло до затопления.
Землеустроителя звали Тэлли, ему было под шестьдесят, он разложил на столе четыре листа сразу.
Карты лесной службы масштаба два дюйма в миле, где показаны не дороги, а просеки, старые волоки, места вырубок и постройки, часть которых снесли двадцать лет назад. На таких листах видно то, чего на автомобильной карте нет вовсе.
– Лесопилки, – сказал Тэлли. – В округе их работало восемь. Считать будем те, что на воде?
– Те, что на воде и брошенные.
Он взял карандаш.
– Тогда их четыре. – Он ставил кресты, называя по очереди. – Первая, на Литтл-Грэсси, сгорела в шестьдесят шестом, там один фундамент. Вторая, у Дэвилс-Кичен, снесена под ноль, когда поднимали воду. Третья, на Кинкейде, стоит, но ее переделали под лодочную мастерскую и там живут люди.
– А четвертая?
Тэлли помолчал.
– Четвертая на северном рукаве Крэб-Орчарда, – сказал он. – Компания «Дюфур Ламбер». Закрылась в пятьдесят восьмом, когда кончился дубовый лес. Постройки стоят все, цех, сушильные сараи, эстакада, водоприемный ковш. Земля федеральная, заповедник, но она ему даром не нужна.
– Подъезд?
– Гравийная дорога от Двести седьмой, три с половиной мили. Тупиковая, дальше воды нет. Ворота на цепи.
– Сколько отсюда езды?
Тэлли посмотрел на карту.
– От мотеля? Двадцать одна миля. Минут двадцать пять, если не гнать.
Я поблагодарил его и попросил лист с собой.
Потом позвонил шерифу округа и спросил одно, проезжали ли за последнюю неделю по Двести седьмой машины к северному рукаву.
Помощник, работающий на этом участке, ответил в течение получаса, перезвонив из патрульной машины. Во вторник и в четверг он видел на съезде свежую колею на гравии, а в четверг вечером, отблеск света в стороне лесопилки, за деревьями.
Решил, что рыбаки с фонарями, и не поехал. Дотуда три с половиной мили по грязи, а вызовов в тот вечер стояло четыре.
В отделении я сел и прикинул по времени.
Формирование группы захвата по всем правилам выглядит так. Заявка в Спрингфилд, оттуда в чикагское отделение, потому что людей столько есть только там. Согласование с управлением в Вашингтоне, поскольку операция по освобождению заложника.
Выделение группы, оружия, транспорта. Чикаго отсюда за триста тридцать миль по земле или полтора часа лету плюс аэродром, плюс машины от аэродрома.
Самый быстрый вариант, при полном везении и при том, что все возьмут трубку с первого раза, обеспечивал выезд группы утром в субботу и прибытие к полудню.
Сейчас была пятница, четыре часа дня.
– Двадцать часов, – сказал я вслух.
Прайс стоял у окна.
– Он столько не проживет, – сказал он.
– Может и прожить, – сказал я. – А может и нет. Кастелло увезли в ночь на среду. Сегодня третий день. Человек с мозгами тянет, пока ему есть чем платить, а платит он номерами счетов и фамилиями. Рано или поздно у него кончатся счета или проверят одну фамилию а она оказалась ложной.
Я подвинул к себе телефон.
Глава 18
Лесопилка
Томпсону я дозвонился в Вашингтон в шестнадцать двадцать по местному, то есть в семнадцать двадцать по его времени, в пятницу, когда все уже расходились по домам.
Доложил за три минуты. Томпсон слушал молча.
– Сколько вас там? – спросил он наконец.
– Четверо, включая меня. Прайс, Дэвенпорт и Мэрфи из представительства в Карбондейле.
– Маловато на группу с автоматическим оружием.
– На группу, которая держит беглеца в брошенном цеху, – сказал я. – Мы не будем штурмовать. Мы подойдем, установим, там ли они, поставим наблюдение и будем держать пост до прибытия людей из Чикаго. Если увидим, что его выводят к машинам, действуем по обстановке.
– По обстановке, – повторил Томпсон. – Митчелл, я слышу это от тебя третий раз за месяц, оба предыдущих закончились стрельбой?
– Понимаю, сэр.
Он молчал секунды четыре. Слышно было, как на том конце скрипнул стул.
– Значит, слушай, – сказал он. – Первое. Заявку на оперативную группу я подаю сам, отсюда, немедленно. Чикаго я разбужу через дежурного по управлению, они выедут ночью, а не утром. Ты поставишь в известность шерифа округа до выезда, а не после и возьмешь его людей на перекрытие дороги. Не для штурма, а чтобы никто не прошел мимо тебя. Третье и запомни это лучше первых двух условий. Ты идешь смотреть, а не брать.
– Понял, сэр.
– Нет, ты не понял. – Томпсон повысил голос. – Ты сейчас поедешь и сделаешь по-своему, я тебя знаю. Так вот, если так будет, сделай хотя бы так, чтобы люди, которых ты берешь с собой, вернулись домой. У Прайса двое детей, я справлялся.
– Я знаю про детей, сэр.
– Хорошо, что знаешь. – Он помолчал. – Двадцатый день, Митчелл.
– Держитесь, сэр.
– Держусь, черт побери, – сказал Томпсон. – Хотя после этого разговора уже не уверен. Докладывай мне каждые два часа, а если не сможешь, пусть докладывает любой, кто рядом. Тишины я не потерплю.
Собирались мы час.
Мэрфи приехал из Карбондейла в семнадцать десять. Ему тридцать один год, служит четвертый год, до Бюро был в морской пехоте и провел двадцать месяцев во Вьетнаме. Об этом я узнал из личного дела, которое Прайс достал за пятнадцать минут.
Оружие мы взяли из хранилища отделения и расписались за каждую единицу.
У меня револьвер «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра и восемнадцать патронов. У Прайса такой же.
У Дэвенпорта тоже револьвер плюс дробовик «Ремингтон» двенадцатого калибра с двадцатидюймовым стволом и двадцать патронов картечи. Мэрфи взял самозарядную винтовку из шкафа с оптическим прицелом на четыре кратности, из тех, что держат в отделениях на случай выезда за город.
Бронежилетов не имелось. В отделении лежали два, оба старые, из нейлона в двадцать слоев, тяжелые и жаркие, рассчитанные на осколок, а не на винтовочную пулю. Я взял оба и отдал Прайсу и Дэвенпорту.
– А вы? – спросил Прайс.
– От того, чем стреляют эти люди, он не спасет, – сказал я. – А двигаться в нем слишком неудобно.
Фонари три штуки, у каждого стекло заклеено изолентой крест-накрест, оставлена щель шириной в четверть дюйма. Такой фонарь дает узкую полосу и не выдает человека за пятьдесят ярдов.
Часы сверили по моим, все четверо, вслух и записали время, восемнадцать ноль две. Свистка ни у кого не оказалось, мы условились о сигналах голосом, говорим фамилии, коротко и дважды.
Радиостанции взяли две, портативные, батарейные, с диапазоном на две мили при прямой видимости и с гораздо меньшим в лесу. Проверили обе на площадке, разойдясь на четыреста ярдов.
Каждый переложил патроны из коробок в карманы пиджака россыпью. В коробке они гремят и достать их оттуда неудобно.
Мэрфи взял из багажника своей машины моток веревки и брезентовые перчатки. Я взял из саквояжа рулетку, фотоаппарат и два конверта, потому что работать на месте преступления все равно придется мне.
Карту Тэлли я расчертил на капоте.
– Слушайте сюда, – сказал я. – Гравийка от Двести седьмой идет три с половиной мили и упирается в лесопилку. Ехать по ней мы не будем.
– Почему? – спросил Дэвенпорт.
– Потому что это тупик и там слышно машину за милю. Здесь тихо, лес и вода. Двигатель на гравии слышно очень далеко.
Я провел карандашом.
– Сворачиваем на просеку лесной службы вот тут, на второй миле. Машины ставим в кустах и идем пешком. По карте выходит миля с четвертью, из них последние четыреста ярдов по вырубке молодняка, там плохое укрытие.
– Время в пути? – спросил Мэрфи.
– Пешком по темноте, осторожно – минут сорок пять. Выходим засветло, чтобы посмотреть подходы при свете, последний отрезок проходим в сумерках.
– Заход солнца сегодня в семь пятьдесят одну, – сказал Прайс.
– Значит, у нас есть полтора часа света, – сказал я. – Дальше. Шериф.
Шериф округа Уильямсон выделил четыре машины и восемь человек.
Задача у них простая и одна, перекрыть съезд с Двести седьмой на гравийку и стоять там с погашенными фарами. Никого не пропускать наружу, никого не пускать внутрь, включая любопытных. В лес не заходить ни при каких обстоятельствах.
Я объяснил это дважды и потом заставил старшего повторить своими словами, потому что в темноте по своим стреляют чаще, чем по чужим.
– И последнее, – сказал я. – Наша задача сегодня установить, там ли они и есть ли Кастелло. Ставим наблюдение, считаем людей и машины, ищем, где держат беглеца. Огня не открываем ни при каких обстоятельствах, кроме двух, по нам стреляют или Кастелло выводят к машинам.
– А если так случится? – спросил Дэвенпорт.
– Тогда я скажу вслух, что делать, – ответил я. – И вы сделаете именно это, а не то, что покажется вам правильным.
Выехали в восемнадцать тридцать пять.
Две машины, мой прокатный «Гэлакси» и служебный «Плимут» Прайса. Ехали разными дорогами и сошлись на Двести седьмой у отметки в шести милях от съезда.
Вечер стоял ясный, теплый, около семидесяти двух градусов. Небо на западе розовело, над низинами у воды поднимался туман полосами. Пахло цветущим кизилом и стоячей водой.
Съезд на просеку нашли по карте с третьей попытки, он зарос, въезд перекрывала упавшая молодая сосна, которую мы оттащили вчетвером.
Машины загнали в кусты за поворотом и забросали лапником. Ключи я забрал себе.
Пошли в девятнадцать двенадцать.
Первые три четверти мили шли просекой, гуськом, с интервалом футов в пятнадцать. Мэрфи впереди, за ним я, потом Прайс, замыкал Дэвенпорт с дробовиком.
Просека заросла по пояс, под ногами держалась влажная прошлогодняя листва, это было хорошо, она глушит шаг.
Мэрфи шел очень тихо. Я смотрел на него и понимал, что двадцать месяцев во Вьетнаме из человека не уходят никогда. Он ставил ногу с пятки на внешнюю кромку и переносил вес только после того, как стопа полностью легла.
На середине пути он поднял руку, все встали.
Я подошел к нему.
Он молча показал вниз.
Поперек просеки, по влажной земле, шел след покрышки. Мотоциклетный, узкий, с крупными грунтами.
– Свежий, – сказал Мэрфи одними губами. – Сегодня прошел.
Я присел и посмотрел. Края борозды острые, не осыпались, в углублениях стояла вода без пленки пыли.
Значит, у них есть мотоцикл и есть человек, объезжающий подходы.
Мы пошли медленнее.
Последние четыреста ярдов вырубка, и Тэлли не соврал, молодняк по грудь, редкий, укрытия почти нет. Зато к этому времени солнце село, в низине держались сумерки, при которых видно силуэт, но не лицо.
Мы прошли вырубку за двадцать минут, короткими отрезками, по очереди, замирая на каждом.
За вырубкой начинался старый смешанный лес и подъем, за ним лежала вода.
Я поднялся на гребень последним и лег рядом с Мэрфи за поваленный дуб.
Отсюда лесопилка «Дюфур Ламбер» лежала внизу как на ладони, ярдах в трехстах.
Длинный цех под односкатной крышей, обшитый доской, у воды. Рядом сушильные сараи, три штуки, с провалившимися кровлями. Эстакада на сваях уходит в ковш, вода в ковше черная и неподвижная. Над всем этим торчит железная труба котельной.
В цеху горел свет. Не электрический, а ровный белый свет от переносной лампы. Он падал из двух окон и из широких ворот, приоткрытых футов на пять.
Перед воротами стояли машины. Я насчитал три, седан, светлый пикап и фургон.
От фургона к цеху прошел человек. Второй стоял у ворот, не двигаясь, лицом к дороге.
А от котельной, вдоль стены, ровным шагом шел третий, с чем-то длинным в опущенной руке.
Часовые. Двое на виду и один, судя по мотоциклетному следу, где-то на подходах.
Прайс подполз слева и лег рядом.
– Это они, – прошептал он.
– Да, – сказал я. – Восемь сорок одна. Мэрфи, посмотрите в прицел и считайте людей. Прайс, засекайте время обхода вон того, у стены. Мне нужно знать, сколько секунд он отсутствует в поле зрения за котельной.
Внизу, в цеху, кто-то коротко засмеялся. Звук отчетливо разнесся над водой, будто с двадцати шагов.
Наблюдение мы вели пятьдесят минут. За это время выяснилось следующее.
Людей внизу шестеро. Мэрфи насчитал пятерых через прицел и шестого мы вычислили по мотоциклу. Он ушел на просеку в двадцать один ноль пять и вернулся в двадцать один двадцать восемь, то есть объезд у него занимает двадцать три минуты.
Часовой у стены обходит цех по кругу за две минуты сорок секунд и пропадает из виду за котельной на сорок пять секунд.
Охранник у ворот стоит на месте и не двигается вовсе. Курит через раз, прикрывая огонек ладонью.
Ворота приоткрыты на пять футов, в проем виден внутренний объем цеха. Свет от переносной лампы на стойке, за ним темнота с очертаниями оборудования.
Кастелло я увидел в двадцать один пятьдесят.
Двое вывели его из глубины цеха к свету, он прошел через проем ворот, восемь или девять шагов. Шел сам, но плохо, заваливаясь на левую сторону. Руки за спиной.
Его увели обратно куда-то в темноту цеха, за пределами моего сектора.
– Живой еще, – сказал Прайс.
– Пока что, – согласился я.
Я лежал за поваленным дубом, смотрел вниз и в который раз делал подсчеты.
Чикагская группа выехала в девятнадцать сорок. Дежурный по управлению подтвердил это Прайсу по рации через шерифа.
Триста тридцать миль это семь часов при хорошей езде. Прибытие к съезду с Двести седьмой в лучшем случае в три часа ночи, скорее всего, в четыре или пять.
Итого пять с половиной часов ожидания. Все это время я собирался ждать.
В двадцать два положение изменилось. Из цеха вышли сразу трое.
Один пошел к фургону, открыл заднюю дверь и откинул створки. Второй завел седан и оставил его работать на холостом ходу, включив габаритные огни. Третий вернулся в цех.
Они вынесли из ворот две сумки и погрузили в фургон.
– Собираются, – сказал Мэрфи.
Я смотрел, не отвечая.
Двигатель седана работал. У фургона открыт грузовой отсек. Из цеха выносят вещи.
Дальше произойдет одно из двух. Они посадят Кастелло в машину и увезут, тогда мы остаемся на гребне с картой и с рацией, придумывая потом объяснения, почему дали им уйти.
Либо они его не повезут вообще, а сделают то, что делают с человеком, из которого выпотрошили все нужные сведения, для этого нужен всего один патрон и пару секунд времени.
Из ворот вышел человек, тот, что стоял часовым и пошел к котельной. За ним пошел второй.
К котельной. Не к машинам.
– Прайс, – сказал я. – Время?
– Двадцать два семнадцать.
– Дэвенпорт, шерифу по рации, мы входим. Пусть держат съезд и не двигаются с места ни при каком шуме.
Прайс повернул ко мне голову.
– Митчелл, вы говорили, что мы не будем штурмовать.
– Не штурмуем, пока его не выведут к машинам, – сказал я. – Машина заведена, фургон открыт, вещи вынесены. Это как раз тот случай, о котором я предупреждал.
Я развернул карту и придавил ее камнем.
– Слушайте расстановку сил. Повторять не буду, времени нет.
Все трое подобрались ближе.
– Спуск по склону вон той промоиной, она идет прямо к сушильным сараям. Двести сорок ярдов, из них последние сорок открытые. Идем до сараев вместе, там разделяемся.
Я показал пальцем.
– Мэрфи, вы остаетесь у крайнего сарая. Отсюда до ворот сто десять ярдов, до котельной девяносто. Ваша задача двор. Никто не должен добежать до машин, никто не должен зайти нам за спину. По цеху не стреляйте вообще, ни при каких обстоятельствах, там внутри Кастелло, вы не видите, где именно.
– Понял.
– Дэвенпорт, вы идете со мной, но не за мной, а правее на десять шагов. Дробовик держите стволом вниз, пока я не скажу стрелять. В цеху дистанции короткие, ваша картечь на двадцать ярдов раскрывается в круг диаметром с тарелку, людей там много и все вперемешку.
– Понял.
– Прайс, вы со мной слева. На вас те двое у котельной. Мы пройдем мимо них по пути к воротам, их нельзя оставлять их за спиной.
Я посмотрел на часы.
– Кричим одно и то же: «Федеральные агенты, бросай оружие». Кричим громко и сразу, до того как сказать что-то другое. Свои фамилии называем при перемещении в темноте. Огонь открываем только по человеку с оружием в руках.
– А если он будет в темноте? – спросил Дэвенпорт.
– Тогда не стреляем, – сказал я. – Кастелло сидит там же, где и они. Не хотелось бы его потерять.
Мы спускались одиннадцать минут.
Промоина шла глубокая, по грудь, с песчаным дном и с корнями поперек. Пахло тиной и мокрой древесной гнилью, за пятнадцать лет опилки во дворе лесопилки перепрели и превратились в черную мягкую подушку, которая полностью глушила шаг.
У сушильных сараев мы легли и полежали с полминуты.
Отсюда двор просматривался как на ладони. Седан урчал на холостом ходу, выхлоп стелился по земле. Фургон стоял с открытыми створками, внутри горела лампочка в потолке.
Двое у котельной стояли к нам спиной, футах в пятидесяти. Они разговаривали вполголоса, один из них держал в руках канистру.
События развивались очень быстро.
Мэрфи остался у крайнего сарая и лег за штабель гнилого горбыля.
Мы трое пошли по опилкам к котельной. Прошли сорок футов, до угла, оттуда я крикнул:
– Федеральные агенты! Бросай оружие!
Тот, что с канистрой, обернулся и уронил ее. Второй присел и потянулся к поясу.
– Не надо, – сказал Прайс очень отчетливо. – Не надо. Руки.
Он не послушался и вытащил пистолет.
Прайс выстрелил дважды, с двенадцати шагов. Человек сел на землю, потом лег на бок.
Первый лег сам, лицом вниз, растопырив руки и закричал, что не вооружен.
От ворот немедленно ударили выстрелы. Стреляли из цеха, короткими очередями, наугад в сторону котельной.
Пули пошли по стене, царапнули по железу. Я услышал, как одна ударила в котел и улетела с длинным воем.
Мы упали в опилки.
– Дэвенпорт, вправо к штабелю! Прайс, лежать и держать эту дверь!
Свет во дворе погас через три секунды. Кто-то внутри выбил переноску.
Стало почти темно. Осталось освещение от габаритов седана и от лампочки в фургоне.
Со стороны сарая выстрелил Мэрфи.
Человек, бежавший от ворот к машинам, упал, я услышал, как он завозился на земле.
– Один готов, к машинам не пустил, – крикнул Мэрфи.
Я поднялся и побежал к воротам.
Двадцать два ярда. Опилки под ногами мягкие, бежать по ним тяжело, как по песку. Дэвенпорт двигался справа, отстав на полкорпуса.
Мы ворвались в цех через приоткрытую створку, по одному. Я первым.
Тут же ушли с проема в разные стороны, стоять в освещенном снаружи проеме верный способ получить пулю.
Внутри темно и пахло старым машинным маслом, прелой древесиной, сырой землей и жженым порохом.
Глаза привыкали к темноте секунд восемь. Все это время я стоял, прижавшись спиной к чему-то холодному и большому и прислушивался.
Цех оказался огромный. Футов сто восемьдесят в длину.
Свет шел только сверху, через дыры в кровле, синими пятнами лунного цвета. Предметы виднелись не целиком, а кусками.
Посередине, вдоль всего цеха, лежала главная пильная рама, чугунная станина ленточной пилы, футов шести высотой, с двумя маховиками для полотна. За ней тянулись рольганги с ржавыми роликами.
Слева обрезной станок с четырьмя круглыми пилами, ржавые полотна на месте, с зубьями в мою ладонь. По потолку шли трансмиссионные валы на подвесах, с них свисали приводные ремни, широкие и кожаные. Часть оборвана и висит петлями до пола.
По правой стене шли верстаки и стеллажи. В дальнем конце штабеля неубранного пиленого дуба, сложенные в клетку, футов десять высотой.
Все это я осмотрел за те восемь секунд, пока глаза привыкли к темноте.
Справа, от штабелей, из темноты ударил пистолет-пулемет. Стреляли длинной очередью, футов с шестидесяти.
Пули пошли по станине пилы, по чугуну. С визгом отлетели, вокруг меня брызнула щепа от деревянного настила.
Я упал за станину.
Чугун толщиной в два дюйма лучшее укрытие, какое бывает.
– Дэвенпорт! – крикнул я. – Где вы?
– За рольгангом! – Голос шел слева, футов с двадцати.
– Не стрелять!
Очередь ударила снова, теперь по рольгангу, я услышал, как Дэвенпорт вжался в пол.
Стрелявшего я не видел. Видел только короткую вспышку у штабелей справа, футах в шестидесяти.
Одновременно с этим услышал кое-что другое.
В глубине цеха, в стороне от вспышки, кто-то, хрипло дыша, потащил что-то тяжелое по полу.
Кастелло.
– Кастелло! – крикнул я. – Ложитесь! Лежите и не двигайтесь!
Ответа не было, но возня прекратилась.
Затем произошло то, из-за чего я потом полтора часа объяснялся перед комиссией.
Я не стал стрелять в сторону вспышки.
Вместо этого я пригнувшись обошел станину слева, добрался до колонны, поддерживающей трансмиссионный вал, и посветил оттуда фонарем. Не на стрелка, а поверх, в потолок, коротким включением на секунду.
Отраженный свет рассеянно упал вниз и осветил цех целиком.
За эту секунду я увидел все что требовалось.
Человек с пистолетом-пулеметом стоял у штабеля, я видел его четкий силуэт. Второй сидел на корточках за обрезным станком, ближе ко мне, футах в тридцати, с карабином в руках. Третий стоял в дальнем углу и держал руку опущенной.
А в шести футах от обрезного станка на полу лежал человек в тюремной рубашке, повернувшись набок, лицом ко мне.
Свет погас, стрелок у штабеля немедленно ударил по тому месту, где я его включил. Я к тому времени уже ушел на четыре шага вправо, за колонну.
Фонарь включают не там, где стоят, а вытянув руку в сторону и сразу после этого уходят с места.
– Дэвенпорт! – крикнул я. – Один за обрезным станком, тридцать футов от вас, слева! Он между вами и стеной, за ним никого! Работайте!
– Понял!
Дробовик ударил дважды.
Двенадцатый калибр в закрытом помещении бьет по ушам так, что после первого выстрела вообще перестаешь слышать.
Человек за обрезным станком коротко вскрикнул и повалился на бок, задев рукой пильные полотна. Они загудели тонко и долго, как колокол.
Стрелок у штабеля сменил магазин. Я услышал щелчок и рассчитал, что у меня есть максимум секунды две с половиной.
Он стоял у штабеля дуба, а прямо над ним, на подвесе, висел трансмиссионный вал с оборванным приводным ремнем.
Я поднял револьвер и выстрелил в кронштейн подвеса, чугунную деталь, в которую вбит болт, держащий вал у стены, футах в четырнадцати над полом.
С первого выстрела ничего не случилось. После второго кронштейн лопнул.
Пятнадцатифутовый отрезок вала, весом фунтов в четыреста, сорвался с одной стороны, повис на второй опоре и обрушился вниз под углом, потащив за собой шкивы и ремень. Он ударил в штабель дуба, и тот развалился.
Пиленые доски высотой в десять футов с грохотом пошли вниз лавиной. Стрелка сбило с ног и завалило по пояс.
Он заорал.
Автомат выпал у него из рук и отлетел футов на восемь.
– Прайс! Ворота! – крикнул я.
Третий, стоявший в углу, побежал вглубь, к боковой двери, ведущей на эстакаду. Дэвенпорт метнулся ему наперерез, они столкнулись в узком проходе между рольгангом и стеной.
Дэвенпорт весил фунтов сто девяносто и был на восемь лет моложе. Он подсек противника плечом, они упали на рольганг, ролики провернулись, оба скатились на пол.
Человек ударил Дэвенпорта локтем в лицо и вывернулся, но тот поймал его за куртку и подтащил обратно. Потом просто навалился сверху всем весом и держал, пока подбежавший Прайс не завел ему руки за спину. Щелкнули наручники.
Вся операция заняла, по моим подсчетам, девять минут.
Я подошел к человеку, лежащему на полу в тюремной рубашке. Он лежал на левом боку, руки за спиной, стянутые тем же нейлоновым шнуром. Я разрезал шнур ножом.
Лицо у него распухло с правой стороны так, что глаз не открывался. Губа рассечена.
На запястьях черные борозды с содранной кожей от шнура. На ногах ботинок не было вовсе, ступни в грязи и в крови.
Он посмотрел на меня одним глазом.
– Винсент Кастелло? – спросил я.
Он попытался что-то сказать, но вышел хрип.
– Я специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Вы под нашей защитой. Все закончилось.
Кастелло закрыл глаз и заплакал. Плакал он молча, лежа на боку, не издавая ни звука, у него дергались плечи.
Я снял пиджак и накрыл ему ноги, потому что человека в таком состоянии в первую очередь бьет озноб.
– Дэвенпорт, воды. И фонарь сюда.
Потом я поднялся и осмотрел цех.
Двое убитых, тот, что у котельной и которого достал дробовик. Сваленный Мэрфи во дворе, оказался ранен в бедро и лежал живой.
Стрелка у штабелей мы откапывали из досок вчетвером двадцать минут, у него сломались обе ноги ниже колена, но он был в сознании и матерился. Третий сидел в наручниках у ворот с разбитым лицом.
Шестого, того самого, на мотоцикле, взяли люди шерифа на съезде с Двести седьмой. Он услышал стрельбу и поехал прямо на них.
Из наших не пострадал никто, если не считать сломанного носа Дэвенпорта. Я сел на рольганг и достал блокнот. Но писать не смог, руки тряслись так, что перо рвало бумагу.
Я подождал минуту, потом еще одну, посмотрел на часы и пошел искать рацию, чтобы доложить Томпсону.
