Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"
Автор книги: Алим Тыналин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 19
Имя
Врач приехал в четверть первого, из больницы в Марионе.
Осмотр он делал в машине скорой помощи, стоявшей у сушильных сараев, при свете плафона и лампы на аккумуляторе.
Заключение получилось такое. Переломов нет. Правая скула и глазница сильно ушиблены, глаз затек полностью.
На спине и по ребрам множественные гематомы, поставленные, судя по форме, не кулаком, а чем-то плоским и узким. Три ногтя на левой руке отсутствуют. Обезвоживание и переохлаждение второй степени, человека трое суток держали на бетонном полу без обуви.
– Он трое суток не пил? – спросил я.
– Пил, – сказал врач. – Немного и не всегда. Так делают нарочно. Обезвоженный человек хуже соображает и легче ломается.
Кастелло сидел на носилках, завернутый в два одеяла, с кружкой сладкого чая в обеих руках. Пальцы у него дрожали, он придерживал кружку двумя ладонями, как ребенок.
Я сел напротив на откидное сиденье и минут пять просто молчал.
Я делал это сознательно. Человек в таком состоянии сам начинает говорить, если его не торопить, то, что он скажет первым, обычно и есть главное.
– Они бы меня сожгли заживо, – сказал Кастелло.
– Канистра стояла у котельной, – подтвердил я. – Я ее видел.
– Я слышал, как они об этом говорили. – Он глотнул чаю. – Час назад. Один сказал, что бумаги надо сжечь вместе со мной, чтобы никто не разобрался, что там было.
– Мистер Кастелло, – сказал я. – Я обязан кое-что произнести вслух, прежде чем вы скажете еще хоть слово.
Я достал карточку и зачитал ему права по тексту, включая право на адвоката и право молчать. С апреля шестьдесят шестого года это делается всегда и без исключений, а с человеком, который может стать свидетелем обвинения, тем более. Любая небрежность на этом этапе через год развалит дело в суде.
– Вы поняли ваши права?
– Понял.
– Вы желаете говорить со мной сейчас или дождетесь адвоката?
Кастелло усмехнулся разбитыми губами.
– Мой адвокат, – сказал он, – работает на Фрэнка Такера. Он приезжал ко мне в Марион в марте. Знаете, что он мне советовал? Терпеть и молчать, потому что организация обо мне позаботится.
Он поставил кружку на колено.
– Организация обо мне позаботилась. Я хочу поговорить об этом с вами, сейчас же.
Я записал этот отказ дословно и попросил его расписаться. Он расписался левой рукой, потому что правая не сгибалась.
Разговор мы вели два часа.
Не на лесопилке, там работали фотограф и коронер, слишком шумно. Мы перебрались в машину шерифа, потом, к двум ночи, во временное помещение в Карбондейле. Комната в здании федерального суда, стол, четыре стула и магнитофон на катушках, взятый из представительства.
Присутствовали я и Прайс. Все записи я делал на магнитофон, параллельно писал на бумагу.
Первый час Кастелло рассказывал про побег, его рассказ сошелся с тем, что я нашел в камере, вплоть до мелочей.
Панель ему обещали еще в феврале. Инструкция передавалась устно, через человека, работавшего в хозяйственной части.
Сдвинуть блок вбок, а не на себя, пролезть в нишу и дальше не двигаться, пока не позовут. Он не знал про болты, пленку и решетку в трубе. Ему сказали дату и что все будет открыто, так все действительно и оказалось.
– Я думал, меня вытаскивают, – сказал он. – Три месяца так думал. Знаете, о чем я думал в трубе, когда полз на четвереньках по воде? Я думал, что Фрэнк меня не бросил.
– Когда вы все поняли?
– В кузове, – ответил Кастелло. – Мне связали руки, а я спросил, зачем. Мне ответили так надо, потерпи. Тогда я еще не понял, только начал подозревать. Понял утром, когда меня посадили на пол и первый вопрос оказался не как ты, а что ты сказал федералам.
Второй час беседы уже про Такера. Кастелло говорил охотно и подробно, потому что месть развязывает язык лучше любой сделки.
Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и один банк в Уилмингтоне, штат Делавэр. Назвал схему расчетов, наличные поступают в транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы, а дальше уходят на счета трех подставных фирм.
Я записывал и не перебивал.
Перебил только один раз, когда он сказал вещь, ради которой я и сидел там в три часа ночи.
– Фрэнк не сам это придумал, – сказал Кастелло. – Ни Марион, ни то нападение на вас под Вашингтоном.
Я поднял голову.
– Про это расскажите подробнее.
– Про Вашингтон я знаю то, что мне рассказывал Фрэнк, когда пришел заказ. – Кастелло помолчал. – Он тогда был доволен. Он сказал, что это работа, за которую платят вдвое против обычного, причем вперед.
– Как он получил это задание? Он видел заказчика?
– Ни разу.
Я отложил ручку и выключил магнитофон.
– Мистер Кастелло, теперь слушайте меня внимательно. Мне нужно все, что вы помните про этого человека. Не то, что вы про него думаете, а то, что вы слышали от Такера. Дословно, если можете.
Кастелло смотрел в стол секунд двадцать.
– Связь, – сказал он наконец. – Начну со связи, потому что Фрэнк на нее ругался.
– Почему?
– Потому что неудобно. – Кастелло поднял здоровую руку. – Обычно как? Есть человек, ты ему звонишь, вы встречаетесь в ресторане и договариваетесь. Тут нет никаких встреч. Никогда. Заказчик выходит на связь сам, всегда одинаково.
– Опишите порядок.
– Сначала приходит открытка, – сказал Кастелло. – Обычная почтовая открытка, с видом. На адрес транспортной конторы, не на дом. Текст на ней короткий и никакой, вроде поздравления с чем-нибудь. Важно другое, на открытке всегда стоит время. День и час. Написано так, будто это дата отправления или еще что-нибудь безобидное.
– И что происходит в это время?
– В это время Фрэнк должен стоять у телефона-автомата. У определенного, они менялись по очереди, четыре или пять точек, все на Делавэр-авеню, в двух кварталах от конторы. Точно в назначенную минуту автомат звонит.
Я записал слово «открытка» и обвел рамкой.
– Разговор длинный?
– Полторы минуты, – сказал Кастелло. – Фрэнк говорил никогда не дольше двух. Заказчик диктует задачу, называет сумму и вешает трубку. Никаких обсуждений или торгов. Фрэнк один раз попробовал поспорить о цене, ему просто дали отбой. А через день пришла новая открытка, сумма оказалась та же самая, ни цента больше.
– Как передавали деньги?
– Наличными, в двух заходах. Половина до, половина после. Приносит курьер, каждый раз другой, всегда мальчишка лет шестнадцати, всегда такой, который сам ничего не знает.
– Голос? Такер описывал голос?
Кастелло кивнул.
– Он говорил, что этот человек разговаривает как диктор.
– В каком смысле?
– В прямом. – Кастелло поискал слово. – Никакого акцента. Ни южного, ни бостонского, ни нашего филадельфийского. Ровный, спокойный, слова выговаривает полностью. Фрэнк говорил, так говорят на радио и в кино, а живые люди так не говорят. Еще он говорил, что этот человек ни разу не выругался и ни разу не повысил голос.
Я быстро писал уже в свой блокнот.
– Дальше.
– А потом уже просто цифры. – Кастелло посмотрел на меня. – Вот это Фрэнку не нравилось больше всего. Заказчик всегда называл время с точностью до минуты. Не просто вечером, а в двадцать один сорок. И расстояния он называет точно. Еще требует отчет, сколько людей, машин, во сколько вышли и закончили.
– Отчет кому?
– Ему же, следующим звонком. Фрэнк злился и говорил, что чувствует себя сержантом на докладе.
Я отложил ручку и посмотрел на Прайса. Тот смотрел на меня.
– Как называет себя заказчик?
Кастелло помолчал.
– Никак, – сказал он. – Имени нет. Фрэнк называл его между своими одной буквой.
– Какой?
– Д.
Я записал букву и подчеркнул дважды.
– Просто буква?
– Просто буква, – сказал Кастелло. – Но она не взялась с потолка. Фрэнк говорил, что заказчик один раз, в самом начале, представился по телефону сам. Сказал одну фразу.
– Какую?
Кастелло закрыл здоровый глаз, вспоминая.
– «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством», – произнес он.
Я записал дословно и переспросил трижды, потому что фраза шла странная и мне требовалось убедиться, что он не переставляет слова.
– Он повторял ее?
– Нет, – сказал Кастелло. – Только один раз, во время первого разговора. Фрэнк ее запомнил, потому что не понял. И я запомнил, потому что Фрэнк мне ее пересказал и смеялся, мол, что это вообще значит.
– А что это значит?
– Не знаю, – сказал Кастелло. – Я думал, шутка какая-нибудь. Или он из этих, из образованных.
Разговор мы закончили в четыре сорок утра. Когда Прайс вышел и мы остались наедине, я посмотрел Кастелло в глаза.
– Если хотите жить, а не погибнуть в камере, не говорите никому про заказчика. Про все то, что сообщили мне. Я постараюсь обеспечить вам отдельную камеру и защиту.
Кастелло увезли в больницу под охраной шерифа и двух агентов, а в семь утра за ним прилетели люди из Чикаго и из отдела организованной преступности. С этой минуты он перестал быть моим.
Я поехал в мотель, лег и проспал четыре часа.
Проснулся я в половине двенадцатого и сел за стол у окна с блокнотом. Достал карточки, все двадцать три, разложил на кровати, на покрывале, в четыре ряда.
Первый ряд Такер и его люди. Дрисколл, Ковач, Кобб, четверо взятых на лесопилке, транспортная контора, грузовик из Нью-Камберленда.
Второй ряд исполнители по округу Колумбия. Три эпизода из ориентировки, путепровод, гильзы и лаборатория.
Третий ряд Холт и то, что тянулось от него, финансовые махинации, Гейл как свидетель, папка, ради которой все это затевалось.
Четвертый ряд оставался почти пустым. Реестр. Финч. И теперь буква Д.
Я сидел и смотрел на эти четыре ряда минут двадцать.
Дело выглядело так, будто цепочка идет снизу вверх и кончается наверху одним человеком. Так оно и рисовалось у меня в голове с осени, Финч наверху, под ним исполнители, между ними ступеньки.
А теперь картина не складывалась.
Я взял чистую карточку и стал выписывать то, что не сходилось.
Первое. Финч бюрократ и кабинетный человек. Он умеет двигать бумаги, звонить нужным людям и закрывать дела.
Он не станет диктовать по телефону время выхода с точностью до минуты и требовать отчет о количестве машин. Это совсем другая привычка.
Второе. Способ связи. Открытка с датой, автомат в условленном месте, звонок ровно в назначенную минуту, разговор в полторы минуты, никаких встреч, курьеры одноразовые и молодые.
Организация такой связи требует усилий и дисциплины с обеих сторон. Обычные люди так не работают, организованная преступность тоже. Там все держится на личных отношениях и встречах за столом. Так работают только те, кого этому учили.
Третье. Заказчик не торгуется. Он называет сумму и не двигается с места. Значит, деньги не его собственные, а бюджет, причем утвержденный.
Четвертое и самое неприятное. Заказчик не знаком с Такером лично и не желает знакомиться. Ни разу за полтора года. Причем Такер зарабатывает на нем вдвое против обычного и держится за выгодный заказ.
Я поставил на карточке слово «прослойка» и обвел его.
Смысл выходил такой.
Между тем уровнем, где сидят люди вроде Холта и Финча, и тем уровнем, где стоят наемники с карабинами, находится еще один слой. Люди на нем не принимают ключевых решений и не исполняет их сами. Они передают заказы исполнителю.
Этот же слой, скорее всего спланировал побег из Мариона. Я взял отдельный лист и написал столбиком, что для этого понадобилось.
Чертежи коммуникаций, человек внутри, из состава смены. Работа на токарном и сверлильном станке в тюремной мастерской.
Кислородная резка решетки в дренажной трубе. Отрезок видеопленки, снятый заранее, склеенный в петлю, аппарат, чтобы ее гонять. Списанный армейский грузовик, купленный за три года до дела.
Затем я посмотрел на этот список и понял, что это похоже на план войсковой операции.
Не на преступление, а именно на операцию. С разведкой объекта, подготовкой средств, распределением задач, временным графиком и с отходом с позиций. Такому не учат в юридической школе.
На нижней строке я приписал: Д. «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством».
Я обдумывал эту фразу так и сяк минут сорок.
В обычной речи это оборот не встречается совсем. В армии словом «хозяйство» обозначают подразделение, если не хотят называть его номер.
В снабжении «домовым хозяйством» называют службу, ведающую казармами и постройками. А еще так говорят про человека, который занимается внутренними делами дома, пока хозяева заняты другим.
Скорее всего, все три смысла тут работают вместе, человек, который сказал эту фразу, выдал ее с удовольствием.
По правилам полагалось внести все в рапорт. Донесение уйдет в спрингфилдское отделение, оттуда в чикагское, затем в управление в Вашингтон.
Кастелло допрашивает отдел организованной преступности, его сотрудники подчиняются по своей линии, запись его показаний ляжет в общий оборот. Если Прайс расскажет про заказчика, через две недели про него будут знать человек тридцать в нашей системе.
Дальше все просто. Финч сидит в Вашингтоне и до сих пор знает про наши дела больше, чем должен. Если про букву узнают в Вашингтоне, к концу мая на Делавэр-авеню перестанут приходить открытки.
Автоматы сменят или бросят. Человек, который называет время с точностью до минуты, просто изменит порядок связи, в следующий раз я услышу о нем года через два и по другому поводу.
Вечером я сел писать рапорт. Указал я в нем все, кроме заказчика. Показания Кастелло по Такеру полностью, с фамилиями, адресами и банком в Уилмингтоне.
Про заказчика я написал следующее: «Кастелло показал, что заказ поступил Такеру от лица, с которым Такер лично не встречался. Порядок связи и приметы уточняются, материал будет доложен отдельно».
Формально это правда. Материал действительно уточнялся, только делал это я один. Потом я сидел у окна и смотрел на стоянку мотеля.
Раньше я думал, что у Реестра есть верхушка в лице Холта и Финча и есть исполнители. Наркокартели, банды по всей стране и преступные синдикаты подобные организации Такера.
Но оказалось, что наверху находится кто-то еще. Этот кто-то делает то же самое что и Холт, существует отдельно от него и давно работает с Такером. Это отдельная ячейка или кто-то вышестоящий?
А главное вот что.
Если между Холтом и Такером есть один такой слой, то нет никакой причины, по которой он должен оказаться единственным. Устроено все это, судя по всему, так, чтобы каждый следующий уровень знал только нижний и не знал вышестоящих.
Такер не знает заказчика. Заказчик, скорее всего, не знает, кому именно нужен был Гейл.
Курьер не знает, что он несет. Даже Кастелло, сидевший на деньгах синдиката, не смог назвать ничего, кроме одной буквы и дурацкой шутки про домохозяйство.
Я тянул за ниточку и не был уверен, что распутаю весь клубок, очень уж все тут замысловато устроено. Тянул я, похоже, за нижний край сети.
Решив что у меня мало фактов, я позвонил домой, но никто не поднял трубку. Николь скорее всего на дежурстве. Брут спит, а Кассия лежит чутко приподняв уши.
Как там со стройкой, бункер и подземный ход должны скоро закончить. Я подумал стоит ли звонить Николь на работу, но решил что в этом нет необходимости. Она потом будет долго думать и переживать, как у меня все прошло.
Кстати из газет она узнает, что ФБР поймает беглеца из Мариона и поймет, что я справился.
Кому надо позвонить так это Томпсону. Вот кто ждет моего звонка с нетерпением.
Я приготовился получить нагоняй за то что звоню так поздно, а не сразу после освобождения Кастелло. Впрочем Томпсон профи и поймет что мне надо было колоть Кастелло без промедления, пока он горячий.
Но нагоняй мне надо будет устроить чтобы соблюдал субординацию.
Я вздохнул и потянулся к телефону.
Глава 20
Ядовитая тень
Томпсону я не дозвонился. Пришлось позвонить утром, из отделения в Карбондейле, по служебной линии.
Доклад я приготовил на семь минут. Расписал все по пунктам. Дошел только я до третьего пункта.
– Митчелл, – перебил меня Томпсон. – Стой. Все живы?
– Все, сэр. У Дэвенпорта сломан нос.
– Как в итоге свидетель?
– Побит, обезвожен, переломов нет. Врач говорит, через неделю встанет на ноги.
– Хорошо. – Я услышал, как на том конце шуршит бумага. – Остальное отправишь письменно. Двадцать страниц, тридцать, сколько там у тебя обычно выходит. Прочитаю в понедельник.
– Сэр, там есть вещь, которую надо доложить устно.
– Она подождет до понедельника?
Я подумал секунду.
– Подождет.
– Значит, хорошо. – Шуршание прекратилось. – Теперь слушай меня. Ты где сейчас находишься?
– Карбондейл, южный Иллинойс– Отлично, – сказал Томпсон. – Просто великолепно. Ты даже не представляешь, до чего вовремя ты туда заехал.
Я знал эту интонацию. Она означала, что домой в ближайшее время я не попаду.
– Сэр…
– Помолчи и слушай. Со среды у нас в стране паника. Ты не читал газеты, наверное? Не преувеличиваю, именно паника, она растет каждый час. В Чикаго и в Милуоки пятеро очутились в больнице после употребления детского яблочного пюре. Трое детей и двое взрослых. В баночках, купленных в обычных магазинах, снятых с обычной полки нашли цианистый калий.
Я сел на стул.
– Они живы?
– Пока все пятеро живы, – сказал Томпсон. – Двое детей в тяжелом состоянии, один в реанимации на аппарате. Продукт называется «Санбейби», выпускает корпорация «Эйпекс Фудс», продается по всему Среднему Западу, в Иллинойсе стоит на полке в каждом втором магазине.
– Это заражение на производстве или постороннее вмешательство?
– Вот чтобы выяснить это, ты туда и поедешь. – Томпсон помолчал. – В четверг в «Чикаго трибьюн» и лично директору корпорации пришли письма. Отпечатанные на машинке, без подписи, точнее, с подписью «Тень». Отправитель требует пять миллионов долларов в предъявительских облигациях. В случае отказа обещают отравить партию детского питания по всему штату.
– Письма настоящие?
– В них указаны номера партий и даты выпуска тех самых банок, которые попали в больницы, – сказал Томпсон. – Указаны до того, как эти сведения появились в газетах. Значит, писал человек, который травил сам либо стоял рядом.
Я достал блокнот.
– Кто ведет дело?
– Чикагское отделение, там сорок человек плюс почтовая инспекция по линии писем и люди из управления по контролю за продуктами и лекарствами. Возглавляет операцию специальный агент по фамилии Ленахан. – Томпсон сделал паузу. – У них сорок человек ходит по магазинам и опрашивает продавцов, а баночки при этом никто толком не смотрел.
– Как это не смотрел?
– В том смысле, что их исследовали химики, – сказал Томпсон. – Они подтвердили что это цианид. Спасибо, мы уже догадались. А вот когда именно и каким способом эта дрянь попала внутрь герметичной банки, никто пока не сказал. Мембрана и крышка целые, пломба тоже. Значит, по логике руководства корпорации, травят на заводе, но там утверждают что это невозможно, у них там стерильность и три ступени контроля.
– Значит пока не выясним, как травят, нельзя понять, где искать отравителя, – сказал я.
– Наконец-то ты меня понял. – Томпсон вздохнул. – Митчелл, я в жизни не думал, что скажу такую фразу, но я произнесу ее вслух. Мне нужен человек, который сумеет исследовать крышку от банки.
– Спасибо, сэр.
– Не за что, это не комплимент, а диагноз. – Он помолчал. – Плюс есть еще одно обстоятельство, которое вчера вечером прозвучало в кабинете директора и было признано ключевым. Ты сейчас в Иллинойсе. От Карбондейла до Чикаго триста тридцать миль, а от Вашингтона восемьсот. Ты один у тебя нет семьи и детей, тебя не надо снимать с текущей работы, потому что ее вчера закончил.
– Я ее не закончил, сэр. Осталась Филадельфия и…
– Осталось то, о чем ты собирался доложить устно, – сказал Томпсон. – Это никуда не денется. Такер пока в Филадельфии и не уедет, его контора стоит на Делавэр-авеню уже десять лет. А вот ребенок в Милуоки уже сейчас лежит под аппаратом искусственного дыхания.
Возразить на это было нечего.
– Когда выезжать?
– Ты должен был выехать час назад, – сказал Томпсон. – Прайс тебя отвезет в Сент-Луис, оттуда рейсом до Чикаго, билет уже заказан на четырнадцать десять. В аэропорту тебя встретят.
– Мой саквояж после трубы в тюрьме и лесопилки выглядит соответственно.
– Купишь новый и подашь на возмещение, – сказал Томпсон. – Только, Митчелл, ради всего святого, купи заодно костюм. Ты будешь сидеть в помещении корпорации с оборотом в четыреста миллионов, с ее адвокатами в костюмах за тысячу долларов и журналистами из трех газет. А ты сейчас, судя по твоему голосу, выглядишь как человек, которого только что откопали из пещеры.
– Тридцать девять часов без сна, сэр.
– Поспишь в самолете. – Он помолчал. – И еще кое-что. Пресса там свирепствует. Матери в Чикаго выбрасывают детское питание в мусор целыми ящиками, по радио уже второй день обсуждают, безопасно ли вообще кормить ребенка из банки. Ты никому ничего не говоришь, вообще ничего, даже «без комментариев». Всю прессу ведет Ленахан.
– Понял.
– Очень сомневаюсь что ты понял, – сказал Томпсон. – Ты никогда не понимаешь с первого раза. Митчелл, там пять человек в больнице. Постарайся, чтобы больше жертв не было.
– А как ваш счет, сэр?
– Двадцать третий день, – сказал Томпсон. – И я вешаю трубку, пока ты мне его не нарушил.
* * *
Самолет сел в О’Хара в шестнадцать двадцать.
Я проспал весь полет и проснулся от толчка при касании полосы, с тем мутным ощущением, которое бывает после сна в кресле.
Костюм я все-таки купил в Сент-Луисе, в аэропортовом магазине, за сорок два доллара. Серый, недорогой, из ткани, которая не мнется, потому что синтетики в ней больше, чем шерсти. Переоделся в туалете, старый выбросил в урну вместе с брюками, в которых ползал по трубе.
У выхода из зала прилета стоял человек с табличкой, на которой значилась моя фамилия.
Лет тридцати пяти, в темном костюме, коротко стриженный.
– Специальный агент Митчелл? Ричард Фаррелл, чикагское отделение. Машина внизу.
Ехали мы сорок минут.
Чикаго в мае выглядел серым и ветреным. С озера тянуло холодом, температура держалась около пятидесяти пяти градусов, ниже, чем в Иллинойсе на юге, откуда я вылетел этим утром. По Кеннеди-экспрессуэй шел плотный поток, справа тянулись кирпичные дома, склады и вывески.
Фаррелл говорил всю дорогу.
– Хронология такая, – начал он. – В понедельник, седьмого мая, в больницу Святого Луки в Чикаго поступил мальчик двух лет с судорогами. Врачи думали что у него эпилепсия. Во вторник в другую больницу поступила женщина сорока одного года с теми же симптомами. Диагноз опять неверный.
– Когда сообразили что это не так?
– В среду, девятого. В детскую больницу в Милуоки привозят девочку полутора лет, там дежурил врач, который в шестьдесят восьмом работал в токсикологическом центре. Он почувствовал запах.
– Горький миндаль?
– Именно, – сказал Фаррелл. – Хотя его чувствует не всякий, это наследственная особенность. Ему повезло, точнее, девочке повезло. Он сразу ввел нитрит натрия и тиосульфат, через два часа поднял тревогу по трем округам.
– Как вышли на пюре?
– Мать сказала, что девочка съела полбаночки и отказалась доедать, – сказал Фаррелл. – Оставшаяся половина стояла в холодильнике. Ее отвезли в лабораторию и нашли цианид. Дальше стали опрашивать семьи остальных четверых, у всех оказалось одно и то же. Яблочное пюре «Санбейби», куплено в разных магазинах в разные дни.
– В магазинах какой сети?
– Все пять случаев сеть «Эйпекс Маркетс», – сказал Фаррелл. – Она принадлежит той же корпорации, что и завод. «Эйпекс Фудс» владеет производством и торговой сетью.
Я записал.
– Сколько банок изъяли?
– С полок сняли всю торговую марку по двум штатам, – сказал Фаррелл. – Это около четырехсот тысяч банок. Проверить успели тысячи полторы. Нашли еще шесть зараженных, все нераспечатанные из магазинов вдоль трассы девяносто четыре.
– Значит, всего одиннадцать.
– Одиннадцать известных, – поправил он. – Сколько стоит по домам в кладовках, никто не знает.
Отделение ФБР занимало этажи в федеральном здании имени Дирксена на Саут-Дирборн-стрит, черной башне из стали и стекла, поставленной здесь лет десять назад.
Штаб разместился в конференц-зале на девятом этаже.
Зал я запомнил сразу, потому что таких помещений в моей практике еще не встречалось.
Длинный стол на двадцать мест полностью завален бумагами, они лежали в два слоя. Вдоль стен стояли раскладные столы, на них телефоны, семь или восемь аппаратов, все они звонили не переставая.
У дальней стены висела карта Иллинойса и юга Висконсина с воткнутыми булавками. Красные булавки, судя по всему, обозначали найденные банки, синие магазины.
В зале работали человек двадцать. Стоял ровный гул, как на телефонной станции.
На отдельном столе у окна громоздилась гора детского питания. Ящики, коробки, отдельные баночки в бумажных пакетах с бирками.
Фаррелл провел меня к торцу стола.
– Специальный агент Ленахан.
Ленахану оказалось сорок восемь лет. Крупный, тяжелый, в рубашке с закатанными рукавами и с ослабленным галстуком, лицо человека, который третью ночь спит по три часа. Он говорил по телефону и одновременно читал лист, который ему подсунули.
Он положил трубку, посмотрел на меня и протянул руку.
– Митчелл? Из Вашингтона?
– Да.
– Сколько вы спали за последние сутки?
– Четыре часа. В самолете.
– Значит, вы тут самый отдохнувший, – сказал Ленахан без улыбки. – Садитесь. Я могу ужелить вам пятнадцать минут, потом в семнадцать тридцать общий сбор.
Он развернул лист ко мне.
– Скажу прямо, потому что времени нет. Я не просил никого присылать из Вашингтона. Но наверху настояли. У меня в деле сто одиннадцать человек, если считать почтовую инспекцию и людей из управления по контролю за продуктами. И у меня до сих пор нет ответа на один-единственный вопрос, из-за которого стоит все остальное.
– Как яд попал в закрытую банку.
– Совершенно верно, – повторил Ленахан. – Вот эта штука.
Он взял со стола баночку.
Стеклянная, на четыре с половиной унции, с широким горлышком, металлическая крышка с завинчивающейся резьбой. На боку бумажная этикетка с рисунком, улыбающийся младенец и яблоко. «Санбейби. Яблочное пюре. Без сахара».
– Крышка металлическая, с уплотнительным кольцом из пластизоля, – сказал Ленахан. – Закатывается на линии, потом банка проходит пастеризацию, при остывании внутри создается разрежение и крышка втягивается. Если банку кто-то открыл, центр крышки выщелкивает вверх, это видно и слышно по щелчку при вскрытии.
– На зараженных банках вакуум сохранился?
– Полностью, – сказал Ленахан. – Во всех одиннадцати. Крышки втянуты, при вскрытии щелкает как положено. Резьба без следов. Этикетки без следов отклеивания. Мы отдали три банки в лабораторию корпорации, три в ФБР и две в лабораторию управления по контролю за продуктами. Три независимых заключения, все одинаковые, признаков вскрытия не обнаружено.
Я взял банку в руки и повертел.
– Отсюда возникла версия про завод, – сказал я.
– Да, все сходятся в одном, – подтвердил Ленахан. – Управление по контролю за продуктами настаивает на остановке производства. Корпорация упирается всеми конечностями. Их юристы сидят у меня в приемной со вчерашнего дня и утверждают, что на заводе цианида нет и не может быть.
– А он там есть?
– Конечно, – ответил Ленахан. – Он есть в заводской лаборатории контроля качества, в списке реактивов, потому что цианистый калий применяется в аналитической химии. Хранится в сейфе, учет ведется по журналу. Мы журнал забрали. Расход сходится до грамма.
Он подвинул ко мне вторую папку.
– Дальше письма. Их два. Первое пришло в редакцию «Трибьюн» в четверг, второе в тот же день директору корпорации на домашний адрес.
– На домашний?
– На домашний, – сказал Ленахан. – Это отдельная странность, потому что домашний адрес директора не значится в справочнике. Оба письма отпечатаны на машинке, на обычной бумаге, без отпечатков пальцев. Мы их проявляли нингидрином, ничего не обнаружили.
– Оригиналы у вас?
– У почтовой инспекции. Они по закону ведут все дела, где улики пришли по почте. – Ленахан посмотрел на меня. – Копии в папке, оригиналы дадут посмотреть, но забирать не позволят.
– Мне нужны оригиналы, – сказал я. – По копии не видно ни нажима, дефектов литер и рельефа на обороте.
– Тогда договаривайтесь с ними сами, – сказал Ленахан. – Их старший инспектор по фамилии Бреннан сидит на два этажа ниже и ненавидит нас всей душой, потому что мы, по его мнению, лезем не в свое дело.
Он посмотрел на часы и встал.
– Сейчас общий сбор, я вас представлю. Дальше решайте, чем заниматься. И еще Митчелл, скажу откровенно.
– Да?
– Я вам не рад, но и мешать не стану, – сказал Ленахан. – У меня пятеро жертв и еще неизвестно сколько возможных. Мне все равно, кто найдет ответ, лишь бы нашел.
Общий сбор шел двадцать минут, на нем я в основном слушал.
Народу набилось человек тридцать. Выступали по очереди, наружное наблюдение за магазинами, опрос кассиров, проверка складов, работа с поставщиками сырья, охрана директора корпорации и его семьи.
Из корпорации присутствовали двое.
Первый Гарольд Стерн, вице-президент по производству, лет пятидесяти пяти, седой, в дорогом костюме, с лицом человека, у которого рушится жизнь. Он рассказал о заводе, там три ступени контроля, лабораторные проверки каждой партии, стерильная зона, никто посторонний внутрь не попадает.
Второй юрист корпорации, помоложе, который встревал в разговор каждый раз, когда Стерн заходил не туда, и произносил фразы вроде «наша позиция состоит в том, что».
От управления по контролю за продуктами приехала женщина лет сорока, доктор Рут Кэссиди, инспектор по безопасности пищевых продуктов. Она говорила коротко и жестко.
Если через семьдесят два часа не будет установлен путь заражения, она рекомендует остановить производство и объявить общенациональный отзыв всей продукции корпорации, а не одной марки.
Юрист корпорации после этого сказал слово «катастрофа» четыре раза.
Ленахан представил меня в конце, одной фразой, без подробностей. Специальный агент Митчелл, Вашингтон, будет работать по вещественным доказательствам.
Человек десять посмотрели на меня без интереса. Доктор Кэссиди посмотрела внимательно.
После сбора она подошла первой.
– Вы из отдела криминалистики?
– Я из отдела по расследованию тяжких преступлений. Но по образованию ближе к вам, чем к ним.
– Тогда объясните мне одну вещь, – сказала она. – Я работаю в управлении одиннадцать лет и видела множество случаев заражения продуктов. Ботулизм, стафилококк, металл в консервах, стекло. Всегда есть путь. Всегда.
– А тут его нет?
– В этом-то и дело, – сказала она. – Одиннадцать банок из семи разных магазинов в двух штатах, из четырех разных партий, выпущенных с разницей до пяти месяцев. Если травят на заводе, заражение шло бы группами, одна партия, день и линия. Тут наоборот. Разные партии, даты, хотя магазины вдоль одной дороги.
