Текст книги "Криминалист 12 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Криминалист 12

Глава 1
Плотина

Телетайпный текст, набитый заглавными буквами, с сокращениями.

– Женщина, тридцать один год, – сказал Томпсон, не заглядывая в бумагу. – Сара Коул. Эколог, руководила независимой группой, изучала размыв берегов каньона ниже плотины. Ее нашли в техническом тоннеле в теле дамбы, на глубине около пятисот футов ниже уровня реки.

– Причина смерти?

– По версии администрации объекта удушье. Говорят, там скопление болотного газа в нижних потернах, обычное дело, сероводород. Также они считают, что покойная полезла туда без разрешения и сопровождающего, так что это несчастный случай по ее собственной глупости.

– А почему тогда привлекли нас?

– Потому что плотина федеральный объект, и кто-то в Бюро мелиорации оказался умнее собственного начальства. – Томпсон постучал ногтем по ленте. – Читай последний абзац.

Я прочел.

– Оборудование пропало, – сказал я.

– Совершенно верно, – подтвердил Томпсон. – Портативный ультразвуковой сканер, немецкий, дорогой, взят напрокат ее группой у геологов. Дюжина фунтов веса, стоит как автомобиль. Из палатки исчез в ту же ночь. Палатку перевернули.

– Кто нашел тело?

– Обходчик, на плановом обходе потерны, через сутки с лишним. – Томпсон закрыл папку. – Местный шериф закрывать дело не спешит, но и открывать не рвется. Администрация объекта давит, там подземные работы, гидроагрегаты, вода на Лас-Вегас и электричество на три штата. Огласки не хотят категорически.

– Знакомо.

– Тебе особенно, – сказал Томпсон. – Флорида, там тоже все мечтали закрыть тихо. Поэтому и посылают тебя, а не Морриса.

Он откинулся на спинку.

– Условия такие. Вылет завтра утром, до Лас-Вегаса с пересадкой, дальше машиной, тридцать миль. На месте представитель Бюро мелиорации, шериф округа Кларк по аризонской стороне договаривается отдельно, там юрисдикция рваная. Плотина стоит на границе двух штатов, и середина гребня уже Аризона. Учитывай это.

– Надолго я туда?

– Пока не закончишь. – Томпсон подвинул папку мне. – И еще. Объекту сорок лет, строили в тридцатые. Половина инженеров, закладывавших этот бетон, сейчас на пенсии, а вторая половина уже в земле. Люди там служат по тридцать лет и относятся к плотине не как к сооружению, а как к родному дому. Имей это ввиду, когда будешь разговаривать с ними.

– Понял.

– Опять он понял. – босс потер переносицу. – Митчелл, скажу прямо, без начальственных красот. Тебя отправляют за две тысячи миль отсюда сразу после того, как ты устроил облаву на юридическую контору в центре Вашингтона. Ты в состоянии сложить два и два?

– Конечно.

– И что получается?

– Получается, что меня убирают из города, пока разбирают бумаги Холта, – сказал я. – Чтобы под ногами не путался и чтобы не задавал вопросов, кому и что попадет на стол. Спасибо вам за это, сэр.

– Молодец. – Томпсон кивнул. – Не совсем безнадежен.

– Дело настоящее?

– Ну еще бы, – сказал он. – Труп настоящий, сканер тоже, а шериф так вообще. Одно другому не мешает. Тебя отправляют по настоящему делу которое надо расследовать как можно быстрее.

Он поднялся.

– Собирайся. Билет у Бетти, суточные оформишь по возвращении. Возьми лабораторный набор, там на месте ничего не будет. И, Митчелл…

– Да?

– Оттуда докладывай по телефону, – сказал Томпсон. – Раз в два дня, минимум. Не телеграммой и не рапортом по возвращении. Звони.

– Хорошо.

– И если что-то там повернется в сторону наших с тобой вашингтонских дел, – он посмотрел на меня, – ты снимаешь трубку в тот же час. Не через пару дней.

Я взял папку и вышел.

В отделе Дэйв поднял голову от письменного стола.

– Куда тебя на этот раз выкинули?

– Невада.

– Ого. – О’Коннор развернулся на стуле. – Лас-Вегас? Митчелл, ты везучий, как черт. Там теплынь, казино и девочки в перьях.

– Там плотина, – сказал я. – И тоннель на пятьсот футов ниже реки.

– Все равно теплее, чем здесь.

Я сел за стол и раскрыл папку.

Через стеклянную перегородку видно было, как Томпсон стоит у окна с сигарой в руке и смотрит на Пенсильвания-авеню, где под мартовским дождем ползли машины с включенными фарами.

Он поднес сигару ко рту, подержал и положил на подоконник.

К Ленцу я поднялся в четвертом часу.

Дождь к тому времени перешел в морось, в комнате на четвертом этаже горела настольная лампа, хотя за окном стоял день. На столе прибавилось материала.

К трем прежним стопкам добавились четыре новые, все выровнены по краю с той же точностью до четверти дюйма.

Ленц сидел без пиджака, в нарукавниках. Черные сатиновые нарукавники поверх рубашки, я такие видел последний раз у бухгалтера в Спрингфилде, старика лет семидесяти.

– Митчелл. – Он не поднял головы. – Сорок первый ящик со склада. Накладные за сентябрь семьдесят первого. Здесь еще на два эпизода, если поставщик окажется тот же.

– Я завтра улетаю в Неваду.

Тогда он поднял голову.

– Надолго?

– Не знаю. Дело на плотине Гувера, труп женщины найден в техническом тоннеле.

Ленц положил очки на бумаги.

– Значит, вас убирают из города.

– Томпсон говорит то же самое.

– Ваш Томпсон не дурак. – Он откинулся на стуле. – Хорошо, что вы зашли. Садитесь, у меня к вам как раз есть вопрос, и, кажется, он совпадает с вашим.

Я сел.

– Гейл, – сказал Ленц. – Как долго вы рассчитываете держать его в живых по нынешней схеме? – Он спросил это так же, как спрашивал про графы в описи, без нажима, деловито.

– Пока он проходит как источник под защитой. Имя знают трое, вы, Уиттакер и я.

– Трое сегодня, – сказал Ленц. – В суде их будет тридцать. Он подписал заверительные надписи на актах приемки. Его подпись стоит на изъятых документах. Защита получит копии материалов, и первое, что сделает адвокат Холта, сравнит почерки и спросит, где сейчас находится юрист, заверявший эти бумаги, почему он до сих пор не допрошен. Через месяц, максимум через два, ваш источник перестанет быть источником и станет свидетелем обвинения. Открыто, с фамилией в протоколе.

– Я это понимаю.

– Понимать мало. – Ленц придвинул к себе чистый лист. – Что вы предприняли?

– Пока ничего сверх обычного. Он живет дома, ходит на службу. Контора после обыска работает, Холт под подпиской о невыезде и залогом.

– Холт под залогом? – Ленц поднял брови. – Вот с этого и надо начинать. Пока он на свободе, ваш Гейл ночует в трех милях от человека, которого посадил.

Он написал на листе первую строку.

– Порядок такой, – сказал Ленц. – Официального механизма защиты свидетелей у нас с вами почти нет. Программа существует три года, начали ее по закону об организованной преступности, ведет маршальская служба. Работает она пока плохо и медленно. Людей мало, денег тоже, берут туда в основном тех, кто дает показания по делам мафии. Финансовый свидетель по налоговому делу под их критерии проходит с трудом.

– Значит, его не возьмут?

– Возьмут, если правильно все написать. – Ленц постучал карандашом. – Основание должно звучать не просто, что свидетель боится, а то, что имеется конкретная угроза жизни свидетеля, связанная с организованной преступной структурой. Слово организованная тут ключевое, без него бумага полетит в корзину.

– У меня есть человек, вылетевший из окна в Нью-Йорке за три недели до этого.

– Вот именно. – Ленц записал. – Как там его, Рурк, верно? Он никак не связан с Гейлом официально?

– Он был у Гейла в кабинете под легендой прикрытия. Об этом знаю только я и теперь вы.

– Плохо. – Ленц покачал головой. – В докладе это не напишешь, придется оформлять иначе. – Он подумал. – Пойдем от другого. Ваш Гейл сам сообщал вам о признаках слежки за собой?

Я вспомнил записку с бланка конторы.

– Сообщал. Писал, что Холт дважды за два дня спрашивал, все ли у него в порядке. И что из хранилища вывозили папки.

– Это уже годится, – сказал Ленц. – Изложите письменно, с датами. Ваш рапорт как агента, наблюдавшего источник, весит больше, чем его собственные жалобы. Дальше нужно заявление самого Гейла об угрозе. И еще ходатайство прокуратуры. Уиттакер подпишет, ему свидетель нужен целым и невредимым не меньше нашего.

Он писал быстро, четкими буквами, нумеруя пункты.

– Пока идет оформление, а это будет длиться недели три, – сказал Ленц, – его надо чем-то занять и куда-то убрать. Из конторы ему увольняться нельзя, это сигнал. Значит, длительная командировка или отпуск по болезни с документом от врача. У него есть надежный врач?

– Есть. Я велел ему вызвать врача в день облавы.

Ленц впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

– Предусмотрительно.

– Случайно вышло.

– Такое не бывает случайно, – сказал он и вернулся к листу. – Значит, продление больничного, выезд из города к родственникам, адрес известен только Уиттакеру и мне. Телефонная связь через нейтральный номер, не домашний. Деньги на первое время по статье расходов на свидетелей, я проведу.

Он поставил точку и придвинул лист ко мне.

– Прочтите и скажите, чего я не учел.

Я прочел. Семь пунктов, каждый с исполнителем и сроком.

– Одного не учли, – сказал я. – Он не поверит, что это всерьез, пока не увидит бумагу. После того, как я его завербовал, он жил только на моем честном слове, спал по три часа. Ему нужно что-то более надежное.

– Разумно. – Ленц пометил на полях. – Первое, что придет с маршальской службы, покажу ему лично. И вот еще что, Митчелл.

– Да?

– Вы уезжаете, это к лучшему. – Он снял нарукавники и положил рядом, один на другой. – Не потому, что от вас нет пользы, а потому, что вы для него сейчас как красная тряпка для быка. За вами давно следят, вы сами это говорили. Пока вы ездите к тайнику на Джорджия-авеню, вы его подсвечиваете. Пусть связь идет только через меня. Меня никто не пасет, я счетовод из казначейства.

– Ленц, вас теперь тоже будут пасти.

Он поправил рукава рубашки.

– Возможно, – сказал он. – Но я не хожу к тайникам и не встречаюсь с людьми на заброшенных заправках. Я закидываю банки письмами. Меня можно убить, но нельзя поймать на нарушении, это разные вещи, для таких, как Холт, вторая неудобнее первой.

Он взял верхнюю папку из четвертой стопки, показывая, что разговор окончен.

– Позвоните мне из Невады. Раз в неделю достаточно.

– Хорошо.

– Митчелл. Ваш Гейл дрянной человек, – сказал Ленц ровно. – Он практиковал без диплома, заверял подложные акты и предал тех, кто ему платил, как только его прижали. Ни одного смягчающего обстоятельства.

– Так и есть, человек слаб.

– Так вот, чтобы вы понимали, зачем я потрачу на него три недели работы. – Ленц раскрыл папку. – Не потому, что он этого стоит. А потому, что если кто-то другой увидит, чем кончил этот, следующего мы не завербуем никогда.

Дома пахло тушеным мясом.

Николь стояла у плиты в фартуке поверх домашней рубашки, с волосами, схваченными на затылке. На столе лежал мой раскрытый чемодан, старый, с потертым углом, вытащенный из кладовки.

– Слышала уже, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты звонил в четыре, я не успела снять трубку, потом позвонила в отдел, мне сообщил этот твой рыжий.

– О’Коннор.

– Он сказал, что тебя отправили в Лас-Вегас и что тебе везет, как никому другому. – Она сняла крышку, помешала и накрыла обратно. – Я объяснила ему, что такое плотина Гувера в марте. Он расстроился.

Брут лежал у двери и стучал хвостом по полу. Кассия сидела прямо у чемодана, она всегда садилась у чемодана, едва тот появлялся.

Я снял пальто.

– Ленц берется оформить Гейлу защиту.

– Он успеет?

– Три недели по его расчету.

– А по-твоему?

– Скорее всего, месяц. Но Ленц должен успеть, он толковый.

Николь поставила на стол две тарелки.

– Значит, целый месяц человек будет ходить и оглядываться по сторонам, – сказала она. – Ешь, пока горячее.

Мы поели молча. За окном шел дождь, редкий, по стеклу тянулись длинные полосы капель.

Потом она отодвинула тарелку.

– Сколько тебя не будет?

– Не знаю. Пока не закончу.

– Это может значить неделю, а может и все полтора месяца.

– Как получится. Я постараюсь закончить быстрее.

Николь посмотрела на чемодан.

– Ладно, – сказала она. – Тогда давай собирать вещи, потому что ты возьмешь только три рубашки и лабораторный ящик, а потом будешь стирать носки в раковине мотеля.

Мы собирали вещи вдвоем.

Она укладывала методично, как это делают люди, привыкшие к дежурствам, рубашки стопкой, брюки поверх, обувь завернула в бумагу.

– Днем там будет градусов семьдесят, – сказала она. – Ночью сорок. Там пустыня. Бери свитер и куртку, но не пальто, в пальто ты там сваришься.

– Откуда ты знаешь?

– Мы возили объект в Аризону в семидесятом. – Она сложила свитер. – Три дня стояли на охране в пустыне. Днем я думала, что умру от жары, ночью что от холода.

Лабораторный ящик я собирал сам, за столом в углу.

Пробирки в гнездах, обмотанные фланелью. Спиртовка, флакон с денатуратом отдельно, в жестянке. Реактивы в притертых пузырьках, каждый подписан пластырем. Пинцеты, скальпель, кисти из беличьего волоса. Пакеты полиэтиленовые и бумажные. Рулетка стальная и складной фут. «Никон» с двумя объективами и вспышкой, две пленки на тридцать шесть кадров и еще шесть в запас. Фонарь на пять батарей и восемь батарей отдельно.

– Тоннель на пятьсот футов ниже реки, – сказал я, укладывая батареи. – Там должно быть сыро и темно.

– Веревка есть?

Я посмотрел на нее.

– Нейлоновая, тридцать футов, в гараже, – сказала Николь. – Я ее привезла из ранчо и с тех пор не трогала. Возьми ее. В пещере она тебе пригодится.

Я сходил в гараж и принес веревку.

Часов в одиннадцать она села на край кровати и стала расплетать волосы.

– Итан.

– Что?

– Не в укор говорю, просто хочу сказать один раз и больше не возвращаться. – Она вынула шпильку. – Все это время ты ездил по тайникам, ходил ночью на заброшенные заправки к людям, которые могли привести за собой кого угодно, вел дело в одиночку, хотя тебя за это могли уволить. Я знала и молчала, потому что понимала, зачем ты это делаешь.

– Я так и думал.

– А теперь тебя отправили за две тысячи миль отсюда, я, как ни странно, рада. – Она положила шпильки на тумбочку. – Потому что там, на плотине, у тебя будет обычное дело. Труп, тоннель, сканер и подозреваемые. Ты это умеешь, там в тебя не станут стрелять из-за угла за то, что ты слишком много знаешь.

– Могут и там.

– Да, но это будут другие люди, не такие опасные. – Николь легла. – Но не за это.

Собаки устроились на своих местах: Брут у двери, Кассия у кровати.

Из дому мы вышли в половине шестого утра.

Небо стояло серое, до рассвета оставалось около часа. Дождь кончился ночью, на асфальте дороги лежала мокрая пленка, отражавшая фонари.

Николь отвезла меня, она заступала в дневную смену и все равно ехала в город.

Брут и Кассия проводили нас и потом долго лаяли, когда мы ушли. Они поняли что я уезжаю еще вечером, у чемодана, и с той минуты не отходила ни на шаг.

В Нэшнл приехали в четверть седьмого.

Зал вылета жил утренней суетой. Очередь к стойке, тележки, объявления из динамиков, запах кофе из буфета. За стеклом на поле разгружали почтовые мешки.

Я сдал чемодан. Лабораторный ящик оставил при себе, как всегда, в багаж такое не сдают.

– Позвонишь, когда доберешься? – спросила Николь.

– Позвоню вечером, по местному времени. У них там на три часа позже.

– Значит, у меня будет долгая ночь. – Она поправила мне воротник, коротким привычным движением. – Ничего, я не сплю.

– Николь.

– Что?

– Если позвонит Ленц, а меня не будет, запиши слово в слово. Он говорит короткими фразами и не повторяет.

– Записывать я умею. – Она чуть улыбнулась. – Езжай уже.

Объявили посадку.

Она не стала провожать до выхода, не любила этого. Постояла, кивнула и пошла к дверям, прямая, в темном жакете, не оглядываясь.

Я летел через Чикаго, с пересадкой.

Первый отрезок пути прошел в облаках, серых и плотных, внизу ничего не показывалось часа полтора. Потом облака разошлись, под крылом потянулись плоские квадраты полей Огайо и Индианы, все еще в снежных полосах вдоль лесополос.

В О’Харе мы стояли час десять. Я выпил кофе в буфете, посмотрел на табло и снова пошел на посадку.

Второй отрезок оказался длинным.

Вначале под крылом лежала равнина, прямые дороги, поля, реки в ивняке. Потом равнина стала суше и рыжее.

Вскоре пошли Скалистые горы, белые хребты, глубокие тени в ущельях, тонкие нитки дорог, серпантином забирающиеся вверх и обрывающиеся.

За горами открылась другая земля.

Плоская, бурая, разлинованная только руслами высохших рек. Ни лесов, ни зелени, ни городов, на сотни миль пустое пространство, рыжее с прожилками серого, с длинными тенями от столовых гор. Я сидел у окна и смотрел, не отрываясь, минут сорок.

В Лас-Вегасе мы сели в двадцать минут первого по местному времени.

Дверь самолета открыли, в салон ворвался воздух, каким я не дышал со времени поездки на мыс Канаверал, сухой, легкий, теплый, без единой капли влаги. Семьдесят два градуса по Фаренгейту. После вашингтонской мороси это было, как удар в грудь.

Аэропорт «Маккарран» стоял на краю пустыни, маленький, приземистый, с пальмами вдоль подъезда. У выхода из зала прилета в ряд стояли игровые автоматы.

Прямо в терминале, десятка полтора. Человек в ковбойской шляпе неторопливо кормил один из них монетами, дожидаясь багажа.

Меня встречал представитель Бюро мелиорации.

Сухой человек лет пятидесяти, в форменной рубашке цвета хаки с нашивкой на рукаве, в очках, с папкой под мышкой. Загорелый до кирпичного цвета, с белой полосой на лбу от шляпы.

– Специальный агент Митчелл? Реймонд Осгуд, Бюро мелиорации. – Рукопожатие сухое и крепкое. – Машина снаружи. До плотины тридцать миль, дорога хорошая, доедем меньше чем за час.

Машина оказалась пыльным «Фордом» с эмблемой Министерства внутренних дел на дверце и с раскаленной от солнца крышей.

Осгуд опустил стекла и вырулил на шоссе.

Город быстро закончился. За последними мотелями и заправками сразу пошла пустыня.

Бурый щебень, редкие креозотовые кусты, юкки с торчащими вверх сухими стеблями. Горы по горизонту стояли слоистые, полосатые, красно-серые, и воздух над асфальтом дрожал.

– Первый раз здесь? – спросил Осгуд.

– Да.

– Летом бы вам не понравилось. В июле сто пятнадцать в тени, а тени нет. – Он вел ровно, положив на руль обе руки. – Сейчас хорошее время. Две недели хорошего времени, потом наступит жара.

– Расскажите про объект.

Осгуд помолчал, будто прикидывая, с чего начать.

– Плотина бетонная арочно-гравитационная, – сказал он. – Высота от основания до гребня семьсот двадцать шесть футов. Толщина у подошвы шестьсот шестьдесят, у гребня сорок пять. Бетона в теле плотины три с четвертью миллиона кубических ярдов. Заливали с тридцать третьего по тридцать пятый годы, блоками, потому что монолитом такая масса остывала бы сто с лишним лет.

– Как остужали?

– Трубами. – Он покосился на меня, проверяя, интересно ли мне слушать. – В каждый блок при заливке закладывали решетку из однодюймовых стальных труб, по ним гнали холодную воду с холодильной станции. Пятьсот восемьдесят две мили труб, если считать все. Потом трубы заполнили раствором и оставили внутри. Они там до сих пор.

– То есть внутри тела плотины расположена сеть пустот и труб?

– Не пустот, – поправил Осгуд. – Заполненных труб. Но потерны есть, галереи. Смотровые, дренажные и кабельные. Мили ходов, на разных отметках. Часть по проекту, для наблюдения за состоянием бетона и за подошвой. Там датчики и дренаж, влага сочится через тело, это нормально, для того галереи и делали.

– В такой галерее ее и нашли?

– Да, так и есть. – Он сбавил ход перед поворотом. – Нижняя дренажная, аризонская сторона, отметка ниже уровня реки. Туда ходит обходчик по графику, два раза в неделю.

Дорога пошла под уклон, потом резко вильнула, огибая скальный выступ.

Перед нами открылся вид на плотину.

Каньон обрывался вниз футов на восемьсот. Черные вертикальные стены, слоистые, с осыпями. Внизу лежала река, узкая, ярко-зеленая, неподвижная с высоты.

А поперек каньона стояла плотина.

Огромный белый вогнутый щит, зажатый между двумя черными скалами. Сверху по гребню шло шоссе с фонарями и парапетом, по которому, крохотные с этой точки, ползли машины.

С другой стороны, выше, лежало водохранилище. гладкая синяя вода, уходящая между рыжими хребтами. Ниже, у подножия, торчали четыре круглые башни водозаборов и приземистые крыши машинных залов.

Осгуд сбросил скорость.

– Всегда притормаживаю здесь, – сказал он. – Сорок лет смотрю и все равно каждый раз, как первый.

Я смотрел молча.

От белого бетона било солнцем так, что резало глаза. По низу, у подножия, из отводящих труб выходила вода. Там, футов на сто, висела водяная пыль, в ней стояла радуга.

– Ниже уровня реки, говорите, – сказал я.

– На пятьсот с лишним футов. – Осгуд тронулся дальше. – Спускаться будем на служебном лифте, потом пешком. Возьмите с собой что-нибудь теплое, агент. Наверху сейчас семьдесят два, а там, внизу, круглый год пятьдесят пять и сырость. Люди в первый раз не верят и потом мерзнут.

Машина пошла вниз по серпантину, к гребню.

Гул стал слышен раньше, чем мы доехали, низкий, ровный, идущий не из воздуха, а откуда-то снизу, словно из-под камня. Он не менялся ни на секунду.

– Что это за шум?

– Агрегаты, – ответил Осгуд. – Семнадцать турбин. Они никогда не останавливаются.