Текст книги "Я есть Закон! (СИ)"

Автор книги: Алексис Опсокополос

Соавторы: Денис Деев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Спасибо за подписку и поддержку!

* * *

Поездка в такси тарифа «Комфорт-плюс», после нескольких дней вынужденной и унизительной финансовой аскезы, ощущалась как возвращение к базовым настройкам цивилизации. Мягкие сиденья, ненавязчивая музыка, плавная амортизация – наличие достаточного количества нулей на банковском счёте определённо делало процесс существования в этой биологической оболочке гораздо приятнее.

Я ехал к Фискину. В моём портфеле лежала та самая бумага из ювенальной полиции – официальное, подкреплённое синими печатями предписание об устранении нарушений прав несовершеннолетней Светланы. Если говорить простым языком: теперь я мог вселить Свету в квартиру её отца с помощью полиции.

Откинувшись на спинку сиденья, я с удовольствием прокручивал в голове предстоящую процессуальную баталию. Алгоритм был выстроен безупречно, в лучших традициях безжалостной правовой логики. Сначала я приезжаю на район. Нахожу местного участкового. Беру этого стража порядка под локоть и вместе с ним заявляюсь на порог к нерадивому родителю.

И вот там, в присутствии представителя исполнительной власти, я разворачиваю свой документ и пригвождаю Фискина к стене его же собственных родительских обязанностей. Жёстко. Ультимативно. По Закону. Предвкушение грядущего торжества правосудия заставляло Ядро Истины пульсировать.

Такси плавно затормозило у знакомого обшарпанного подъезда. Я вышел. У подъезда на лавочке восседали бессменные местные старушки. Я поправил пиджак и направился к ним, чтобы поинтересоваться дислокацией участкового. Я уже набрал в грудь воздуха для приветствия… но вдруг замер на полпути.

Что-то меня остановило, и моя нога зависла над трещиной в асфальте. Внутри грудной клетки, там, где мерцало Ядро Истины, вдруг шевельнулось нечто странное – совершенно незнакомое и чуждое моей природе. Это не был холодный логический сбой или предупреждение Системы об опасности. Это было тягучее, липкое и иррациональное сомнение.

Заявляться вот так, в лоб, с полицейским конвоем и жёсткими требованиями к родному отцу… Это было как-то… не по-человечески.

Именно так. Не по-человечески. Явившись с участковым, я не оставлю Фискину путей для достойного отступления. Я загоню его в угол, сломаю через колено государственного принуждения. Он подчинится, да. Примет Свету из страха перед полицией и опекой. Но станет ли он от этого настоящим отцом? Каково будет самой девочке жить с человеком, которого принудили любить её под дулом административного кодекса?

Я тряхнул головой, отгоняя эти нелепые мысли. Какое мне дело до человеческой психологии? Я не человек! Я Великий Иллитар, Верховный Трибунал! Я есть Закон! А Закон не оперирует категориями «по-человечески» или «не по-человечески». Он работает категориями «правомерно» и «неправомерно». И мой план был абсолютно, кристально правомерным. Я не обязан действовать как человек, я обязан действовать как правосудие.

Я сделал ещё один шаг к старушкам. Но… это странное чувство никуда не ушло. Оно продолжало назойливо глодать меня изнутри. Это было пугающе. Неужели биологическая оболочка Ильи Таранова, впитав в себя боль его племянницы Светы, благодарные слёзы Юлии и искреннее раскаяние лохматого сисадмина Вовчика, начала заражать моё сознание таким дефектом, как эмпатия? Сострадание?

Это было чуждо. Это было непозволительно! Эмоции шли против всех протоколов. Но, стоя посреди залитого солнцем двора, я вдруг отчётливо понял, что не могу сейчас пойти за участковым. Просто не могу.

И тогда я усилием воли принудительно перезагрузил свои когнитивные процессы, безжалостно сбрасывая этот аномальный эмоциональный фон. Я Верховный Трибунал! Я само воплощение Закона! А Закон не рефлексирует и не топчется на пороге из-за эфемерных категорий «человечности».

Окончательно подавив бунт биологической оболочки, я зашагал к лавочке, на которой сидели бабки.

– Добрый день. Мне необходимо установить точные координаты местного опорного пункта полиции, – официально обратился я к трём старушкам, прервав их оживлённую дискуссию.

Одна из них смерила меня оценивающим взглядом и ответила:

– Опорный-то? Да вон, за соседним домом пристройка с железной дверью.

– Слушай, милок, раз уж ты всё равно к нашему участковому идёшь, будь человеком, передай ему жалобу! – подключилась вторая бабка. – Устную, но строгую!

– Суть правонарушения? – по привычке уточнил я.

– Так, Верка со второго этажа! – тут же подключилась третья пенсионерка. – Она специально по вечерам мойву жарит с открытыми окнами, чтобы нас всех тут потравить! Мы кашляем, задыхаемся! Чувствуешь гарь?

Я принюхался. Чем-то жареным в воздухе пахло, но до понятий «потравить» и «гарь» этот еле уловимый шлейф недотягивал.

– Слегка пахнет, – сказал я.

– Пахнет⁈ – возмущённо воскликнула третья бабка. – Вам, миленький, нос лечить надо! Это не пахнет! Это воняет!

Старушки мгновенно распалились и, перебивая друг друга, начали вываливать на меня различные жалобы. Поток их претензий к мирозданию рос в геометрической прогрессии: от шумных подростков и подозрительно богатых дворников до масонов в местном ЖЭКе. А в довершение всего они обрушили весь свой праведный гнев на самого участкового.

– Дармоед он! – припечатала первая бабка. – Мы к нему ходим, как на работу, бдим, сигналы подаём! А он не слушает! Говорит: «Пейте таблетки, Зинаида Марковна, и не мешайте работать». Не хочет делом заниматься полиция! Одни отписки! Скажи ему, что мы до министра дойдём!

Поняв, что этот поток сознания сейчас затянет меня в чёрную дыру локальной паранойи, я пообещал всё передать и спешно эвакуировался с линии огня. И направился в сторону кирпичной пристройки.

Однако на половине пути мои шаги снова стали замедляться. Аналитический модуль лихорадочно выстраивал новые логические цепочки. А какова вероятность, что объект Фискин в данный момент находится по месту своей фактической регистрации? Сегодня рабочий день. Он может быть в магазине, в поликлинике, на работе, в конце концов. Привлекать сотрудника исполнительной власти, отрывать его от дел, пусть даже он просто пьёт чай, скрываясь от Зинаиды Марковны, и вести к закрытой двери – это грубейшее нарушение принципа процессуальной экономии.

«Именно так», – с облегчением подтвердил я самому себе. Моё решение зайти к Фискину в одиночку продиктовано исключительно железной, холодной логикой, а вовсе не тем странным, пугающим чувством, которое шевелилось в груди. Я просто проведу предварительную разведку. Убедившись в собственной непогрешимости, я развернулся и направился к нужному подъезду.

Поднявшись на этаж, я остановился перед знакомой дверью. Расстегнул портфель. Достал официальное предписание ювенальной полиции. Безупречный документ, наделяющий меня абсолютной властью над судьбой этого человека. Я посмотрел на строгие печатные строки, на синюю печать. Затем перевёл взгляд на кнопку звонка.

Моя рука с зажатой в ней бумагой потянулась к кнопке. Я нажал на неё. В глубине квартиры раздалась трель. Послышались шаги. Кто-то подошёл к двери, щёлкнул замком…

И в этот самый микромомент, за долю секунды до того, как дверь открылась, какая-то неведомая сила заставила мою руку дёрнуться. Я стремительно, почти рефлекторно сунул официальную бумагу назад в портфель.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Фискин. От него пахло дешёвым, но свежим мылом и одеколоном после бритья, а не перегаром. На нём была чистая, хоть и старая, рубашка и домашние брюки. Он выглядел… неплохо. Но самое странное – в его глазах не было ни агрессии, ни испуга. Едва увидев меня на пороге, Фискин как-то виновато ссутулился, отвёл взгляд и, к моему полному изумлению, выглядел он откровенно смущённым.

Я набрал в грудь воздуха, готовясь зачитать предписание и объявить, что с этого дня Светлана будет проживать на его жилплощади, хочет он того или нет. Но не успел произнести ни слова.

– Илья, если не ошибаюсь? – произнёс Фискин, переступая с ноги на ногу. – Здравствуйте. А вы… проходите. Пожалуйста.

Я стоял на пороге с заготовленным приговором, а объект приговора совершенно неожиданно активировал протокол под названием «погостить». К такому развитию событий я был не готов, но через порог шагнул. Фискин закрыл за мной дверь и тут же суетливо предложил:

– Пройдёмте на кухню?

Я мысленно зафиксировал повышение статуса визита. Проход на кухню в местной социальной иерархии означал серьёзный, доверительный уровень протокола «погостить». Пока мы шли по коридору, мой взгляд на автомате отметил изменения в окружающей среде: в квартире было чисто. Не идеальная стерильность, но полы были вымыты, вещи убраны.

– Я как раз чай заварил, – сказал Фискин и усадил меня за стол, накрытый чистой клеёнкой.

Отец Светы засуетился, доставая чашки, наливая заварку, выставляя на стол вазочку с сушками и конфетами. Я сел, положил руки на колени и понял совершенно обескураживающую вещь: я не знаю, как начать разговор.

Будучи Верховным Трибуналом, я тысячи раз вручал предписания, зачитывал вердикты и выносил смертные приговоры целым звёздным системам и цивилизациям. Но за всю мою многовековую практику меня ни разу в этот момент не поили чаем. Ни один приговорённый не подсовывал мне вазочку с сушками. Протокол Исполнения был грубо нарушен этой внезапной, обезоруживающей бытовой вежливостью. Что-то шло вообще не так, но что именно – я пока не мог сформулировать.

Фискин сел напротив, обхватил свою чашку обеими руками и, не поднимая глаз, тихо произнёс:

– Илья… вы извините меня за прошлый раз. Я так переволновался. Я ведь ужасно ждал встречи со Светой, места себе не находил, а вот так… нелепо и по-скотски всё вышло.

– Если вы ждали встречи, то почему отказались принять собственную дочь? – спросил я.

Фискин тяжело вздохнул и ответил:

– Испугался я. До одури испугался ответственности. Одно дело – алименты платить и по телефону раз в год звонить на день рождения, и совсем другое – когда перед тобой живой ребёнок стоит, за которого ты теперь в ответе. А я кто? Автослесарь, живу один, привык к бобыльской жизни… У меня паника началась. Но объяснить нормально я не смог, вот и повёл себя как последняя скотина.

А затем Фискин сделал то, что делали миллионы мужчин на этой планете до него: он начал жаловаться на жизнь и на бывшую жену. Это был классический, затёртый до дыр монолог. Фискин уверял, что он-то человек хороший, дочь любит и всегда любил искренне. А вот бывшая жена всегда была редкостной стервой. Она, по его версии, не давала ему нормально общаться с ребёнком, требовала только алименты, настраивала девочку против него и вообще рассказывала Свете про отца всякие гадости.

Я слушал его внимательно. Мой внутренний детектор чётко отсеивал субъективные оправдания от объективных фактов. Я не особо верил в кристальную святость Фискина и тотальную демоничность его бывшей супруги, понимая, что истина, как всегда, лежит где-то посередине. Но спорить и доказывать ему его неправоту я не стал – в данной ситуации это было нерационально.

– Я каждый день после вашего ухода об этом думаю, – закончил свою исповедь Фискин. – Ужасно жалею, что так вышло. Что отказался её забрать.

– Так, ещё не поздно, – спокойно произнёс я.

Фискин замер и с робкой надеждой спросил:

– Думаешь?

– Знаю.

– А… а она меня простит? – его голос дрогнул. – Вот после всего, что я в прошлый раз сделал?

– Светлана не в курсе инцидента, – ответил я. – Я счёл нецелесообразным травмировать психику девочки и не сказал ей, что её отец повёл себя неподобающим образом. Мне пришлось её обмануть. Я сказал, что вас в тот день не было дома.

Фискин аж подпрыгнул на табуретке. Его лицо в одно мгновение преобразилось, засветившись искренней, неподдельной радостью.

– Илья! Спасибо! Спасибо, что не сказал ей! Да я… да я готов хоть сегодня её забрать! – затараторил Фискин, вскакивая из-за стола. – Да хоть прямо сейчас!

Затем он неожиданно замер, замолчал, что-то прокрутил в голове и спросил:

– А можно это сделать дня через три-четыре?

– С какой целью вы хотите отложить переезд Светланы? – подозрительно уточнил я.

– Чтобы всё подготовить! – ответил Фискин. – Пойдём, покажу!

Он схватил меня за рукав пиджака и потащил из кухни вглубь квартиры. Мы зашли в небольшую, скромно обставленную спальню.

– Вот! – Фискин обвёл комнату рукой. – Я сам в зал на диван переберусь жить, а эту комнату Свете отдам! У меня друг есть, Серёга, он строитель, дело знает от и до. Мы с ним за пару дней тут старые обои сдерём, новые поклеим, светленькие какие-нибудь! Потолок побелим, чистоту до блеска наведём – красиво будет! А ещё я ей кровать новую куплю и стол нормальный. Ей же уроки делать надо, раз она в институт поступать собралась! Деньги у меня есть, я не всё с последнего заработка потратил.

Я смотрел на Фискина. Его энтузиазм, его желание исправить ошибку и стать нормальным отцом были абсолютно искренними. Он не врал ни мне, ни себе. Я вспомнил про жёсткое предписание ювенальной полиции, и понял, что эта бумага сегодня не понадобится. Закон бывает не только карающим мечом, но и мостом к исправлению.

– Четыре дня, – строго обозначил я срок, принимая его условия. – Светлана поживёт у меня ещё четыре дня. Затем она переезжает в подготовленную для неё комнату.

– Всё сделаю в лучшем виде! – пообещал Фискин, провожая меня по коридору к выходу.

Всю дорогу до входной двери он без умолку благодарил меня, тряс мою руку обеими своими и клялся, что не подведёт. А когда я уже выходил на лестничную клетку, я заметил, как этот взрослый, потрёпанный жизнью мужик украдкой смахивает с глаз предательски блеснувшую слезу.

Покинув подъезд Фискина, я позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Процесс пошёл по оптимальному сценарию, избежав ненужной бюрократической волокиты и силового принуждения.

Я вызвал такси до дома. Теперь в моём графике вырисовывалось небольшое, но критически важное окно. Во-первых, нужно было доставить благую весть Светлане. А во-вторых, моей биологической оболочке требовался отдых в горизонтальном положении перед сложным социальным ритуалом с Маньковым в ночном клубе «Красный бархат».

Когда я переступил порог своей квартиры, меня встретила гнетущая тишина. Света сидела на кухне, ссутулившись над пустой чашкой. Увидев, что я зашёл на кухню, она торопливо вытерла глаза рукавом толстовки и попыталась натянуть на лицо дежурную, беззаботную улыбку. Но меня не проведёшь: покрасневшие склеры и напряжённая микромоторика лицевых мышц выдавали глубочайшее подавленное состояние. Неизвестность и страх оказаться никому не нужной сжирали девочку изнутри.

Я не стал тянуть время и применять дипломатические расшаркивания. В таких случаях факты работают лучше любого успокоительного.

– Светлана, – произнёс я, остановившись в дверях кухни. – Я только что разговаривал с твоим отцом.

Девочка вздрогнула и напряглась, приготовившись услышать худшее. А я продолжил:

– Он очень хочет тебя видеть, хочет, чтобы ты к нему переехала, но он попросил дать ему четыре дня. Ему нужно время, чтобы закончить косметический ремонт в твоей будущей комнате и купить тебе кровать и письменный стол для подготовки к поступлению. Ровно через четыре дня ты переезжаешь к нему. Насовсем.

Света замерла. На секунду мне показалось, что её когнитивные функции дали сбой, не в силах обработать поступившую информацию. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался коктейль из недоверия, шока и зарождающейся надежды.

– К… комнату? Мне? – прошептала Света. – Он… он правда так сказал? Дядя Илья… ты меня не обманываешь?

– Я никогда никого не обманываю, – ответил я. – Это нецелесообразно.

И тут плотину прорвало. Света вскочила из-за стола, с грохотом опрокинув табуретку. В два прыжка она преодолела разделяющее нас расстояние и с разбегу бросилась мне на шею.

Девочка плакала навзрыд, но это были совершенно другие слёзы. Это был водопад чистейшего, концентрированного счастья и облегчения. Она смеялась сквозь рыдания, утыкаясь мокрым носом в лацкан моего пиджака, бормотала какие-то бессвязные слова благодарности.

– Спасибо… Господи, спасибо тебе… вам! – всхлипывала она, болтаясь на моей шее. – Я так боялась… Я думала, я ему совсем не нужна… Спасибо!

Я неловко похлопал её по вздрагивающей спине и рефлекторно прислушался к ощущениям в груди. Ядро Истины молчало. Ни искры, ни микропроцента энергии. Система была строга: дело не считается завершённым, пока объект физически не сменит место регистрации и не окажется под опекой родителя. Намерения не в счёт, важен лишь свершившийся факт вселения.

И всё же…

Несмотря на молчание Ядра, где-то в глубине моей грудной клетки, там, где билось обычное человеческое сердце Ильи Таранова, разливалось тёплое чувство. Удовлетворение. Гордость. Тихая, иррациональная радость от того, что я смог починить маленький, сломанный мир одного конкретного ребёнка.

Глава 20

Я стоял у мерцающей неоновой вывески ночного клуба «Красный бархат» и с лёгким раздражением смотрел на экран смартфона. Время близилось к четверти девятого. Шеф опаздывал ровно на пятнадцать минут, что, согласно земным деловым протоколам, находилось на грани допустимой погрешности, но всё же являлось проявлением непунктуальности. Наконец, к тротуару лихо подрулило такси бизнес-класса. Задняя дверца распахнулась, и на асфальт шагнул шеф.

Привычный строгий начальник исчез. Точнее, он преобразился. На Манькове были зауженные, слегка потёртые джинсы, обтягивающая чёрная футболка, сквозь которую предательски выпирал нажитый в кабинете животик, и клубный пиджак из синего сияющего материала. А на ногах красовались массивные белоснежные кроссовки. Довершал картину густой шлейф сладковатого парфюма.

– Олег Борисович, – с ходу предъявил я претензию. – Почему я вынужден ждать вас уже четверть часа на улице, когда мог зайти внутрь и ожидать там?

– Не мог, – безапелляционно отрезал шеф, поправляя лацканы своего блестящего пиджака. – Без меня бы ты не зашёл. Тем более, в таком виде.

Я искренне удивился и оглядел себя.

– А что не так с моим видом? – поинтересовался я.

Я был собой абсолютно доволен. На мне был отличный костюм, свежая, идеально выглаженная белая рубашка и красивый галстук. Я выглядел как эталонный юрист, внушающий уважение.

Но тут я оторвал взгляд от своего безупречного галстука и присмотрелся к толпе, тусующейся у входа. И я вдруг осознал то, чего раньше просто не замечал: контингент ночного клуба состоял в основном из молодёжи, и одеты все вокруг были вовсе не как я. Оказывается, для землян внешний вид и соответствие обстановке были критически важны. И, как это ни парадоксально, нелепый, молодящийся Маньков в своих белых кроссовках вписывался в этот формат гораздо лучше меня.

Я сделал себе жёсткую мысленную пометку: «Впредь, если куда-то приглашают, всегда надо заранее узнавать про дресс-код».

Но сдавать позиции я не собирался и сказал шефу:

– Ваши опасения беспочвенны. Согласно статье четыреста двадцать шесть Гражданского кодекса, данное заведение осуществляет деятельность по публичному договору. Никто не имеет права не пустить меня в клуб из-за костюма, любая дискриминация потребителей недопустима. Я бы зашёл внутрь без проблем!

Маньков закатил глаза и произнёс:

– Ох, не душни, Таранов! Пойдём!

Мы подошли к дверям. Два внушительных охранника, едва завидев моего начальника, тут же расплылись в улыбках.

– Олег Борисович! Добрый вечер! Рады видеть!

Они поздоровались с шефом за руку, как со старым приятелем. Меня пропустили следом без единого вопроса.

Мы вошли внутрь, и на меня тут же обрушилась звуковая волна. Клуб оказался огромным. Пространство было чётко поделено: с одной стороны находилась более-менее спокойная ресторанно-барная зона с мягкими диванами, а с другой – колоссальных размеров танцпол, залитый вспышками света, откуда била по ушам громкая ритмичная музыка.

Мы прошли в ресторанную зону и заняли вип-столик, с трёх сторон огороженный ширмами.

– Олег Борисович, – я слегка повысил голос, чтобы перекрыть гул. – А почему мы пришли именно сюда? Почему не в обычный ресторан, где можно спокойно отметить наш успех в тишине?

Маньков хищно ухмыльнулся, залез во внутренний карман и с торжественным видом положил на стол тяжёлую золотую карту.

– А вот почему! – с гордостью заявил он. – Пятьдесят процентов скидка на жратву и семьдесят – на бар! Мы с тобой, конечно, теперь богатые люди, но семьдесят процентов – это семьдесят процентов!

Я посмотрел на кусок пластика, дающий столь нерационально щедрый дисконт, и спросил:

– А откуда у вас такая карта?

Шеф довольно рассмеялся, откидываясь на спинку дивана, и пояснил:

– Хозяин клуба подарил! Лично в руки вручил в знак огромной благодарности. За то, что я помог ему исключительно удачно разделить имущество при разводе. Жена хотела оттяпать половину этого заведения, а в итоге осталась с подержанной китайской машиной. Так что гуляем, Илюха!

Мимо нашего столика проплыла пара официанток. Их униформа состояла из минимального количества ткани, что с точки зрения эргономики казалась совершенно непрактичным, однако Маньков проводил девушек исключительно довольным взглядом.

– Значит так, Илюха, – сказал шеф, наклоняясь ко мне через стол, чтобы перекрыть гул музыки. – Я своей жене сказал, что до самого утра буду занят важнейшим делом. Типа встречаюсь с очень серьёзными инвесторами, которые хотят вложиться в расширение нашей конторы. Легенда железобетонная! Так что тусить мы сегодня будем до талого! До самого рассвета!

– Я до утра не могу, – ответил я.

Улыбка мгновенно сползла с лица Манькова.

– В смысле «не могу», Таранов? – искренне возмутился он. – Ты сдурел⁈ Мы пришли отметить колоссальный успех нашего дела! Для тебя это вообще первый серьёзный куш, боевое крещение! И ты мне сейчас сидишь и лепишь что-то про «не могу»?

– Но у меня Света дома, – попытался я объяснить объективные обстоятельства. – Она ужин готовит. Будет меня ждать, волноваться. К тому же у нас со Светланой сегодня тоже есть весомый повод для…

– Таранов! – рявкнул шеф, не дав мне договорить. – Не зли меня! Я у жены отпросился! До утра! А это дорогого стоит! Мы должны сегодня оттянуться по полной программе!

Я посмотрел на начальника с лёгким недоумением. Его логика откровенно давала сбой.

– Но вы же не отпросились, Олег Борисович, – резонно заметил я. – Вы обманули свою супругу, предоставив ей заведомо ложную информацию о деловой встрече.

Маньков возмущённо фыркнул, пододвигая к себе меню.

– Илюха, ты думаешь, она бы меня вот так просто, с ходу взяла и отпустила до утра пить с тобой виски? Я перед выходом выслушал часовую лекцию о том, как должен вести себя порядочный мужчина в моём возрасте! Моя нервная система заслужила компенсацию!

– Я понимаю вашу потребность в отдыхе, – примирительно сказал я. – Просто Света будет переживать, если я надолго задержусь.

– Так позвони ей и скажи, чтобы спать ложилась! – безапелляционно заявил Маньков. – Вот вырастет, выйдет замуж, и пусть тогда за мужа своего переживает и ждёт его по ночам. Звони давай!

Я вынужден был признать, что уведомить Светлану об изменении планов – это правильный и необходимый шаг, чтобы не заставлять ребёнка нервничать. Я достал из кармана телефон, разблокировал экран и нашёл нужный контакт. Но поговорить не представлялось возможным. Диджей на танцполе как раз включил новый трек, и тяжёлые басы ударили по ушам с такой силой, что завибрировала столешница. Я прижал динамик к уху, но не услышал даже гудков.

Показав шефу на телефон и знаками объяснив, что здесь невыносимо шумно, я поднялся с дивана и направился к выходу из клуба. Придётся выйти на улицу, чтобы нормально поговорить.

Я вышел на улицу, отошёл подальше от вибрирующих дверей клуба, завернул за угол здания и набрал номер Светы. Та сняла трубку после первого же гудка.

– Да, дядя Илья? Что-то случилось? – с ходу спросила девочка, и в её голосе слышалось напряжение.

– Всё в порядке, Светлана, – поспешил я её успокоить. – Никаких форс-мажоров не произошло. Просто мой руководитель настоял на обязательном корпоративном праздновании нашего успеха. Мероприятие затянется. Поэтому я буду дома только утром. Ложись спать, не жди меня и не волнуйся.

– Поняла… Хорошо вам отдохнуть! Вы заслужили! – с явным облегчением выдохнула Света, а я нажал отбой.

Спрятав телефон, я направился обратно к входу в клуб. Толпа у дверей немного поредела, но прямо перед рамкой металлоискателя разворачивалась конфликтная ситуация. Охрана преградила путь двум молодым женщинам лет двадцати – двадцати пяти. Обе были весьма симпатичными и, на мой объективный взгляд, одеты были вполне в рамках местного негласного дресс-кода, который я только что изучил.

Первая, эффектная блондинка, была облачена в дерзкое, облегающее мини-платье, переливавшееся в свете неона; вторая, жгучая брюнетка, выбрала более элегантный, но не менее привлекательный стиль: длинное, струящееся тёмное платье с глубоким разрезом на бедре.

Брюнетка молча и холодно смотрела на охрану, а вот блондинка активно возмущалась.

– Но почему⁈ – восклицала она.

– А я не обязан тебе ничего объяснять! – ответил ей мелкий, вертлявый мужичок в водолазке. – Мы вас сегодня пропустить не можем, и всё!

Раньше его на входе не было, стояли только два здоровых охранника. Видимо, это был их начальник.

– Но мы здесь были на прошлой неделе! – не сдавалась блондинка, уперев руки в бока.

– На прошлой неделе были, а сегодня вам зайти не получится, – криво ухмыльнулся мужичок.

– Но почему⁈ – с нарастающим гневом повторила девушка. – Я хочу знать причину!

Мужичок смерил её пренебрежительным взглядом с ног до головы.

– А ты мне просто не нравишься! – с откровенной издёвкой и вызовом бросил он, упиваясь своей крошечной властью.

[ УЩЕМЛЕНИЕ ПРАВ ]

В моей груди вспыхнула искра Ядра Истины, реагирующего на несправедливость. Я вклинился между самодовольным начальником охраны и девушками.

– Ваши личные симпатии не имеют ни малейшего юридического значения! – произнёс я, нависая над мужичком.

Тот отшатнулся, а два знакомых мне охранника благоразумно сделали шаг назад, помня, что я пришёл с важным гостем, размахивающим золотой картой.

– Ты ещё кто такой? – огрызнулся мужичок. – У нас фейсконтроль! Клуб – частная собственность. Мы можем отказывать во входе, не называя причины! Право заведения!

– Это вам так только кажется в силу вашей правовой неграмотности, – сказал я. – На самом деле, согласно статье четыреста двадцать шесть Гражданского кодекса Российской Федерации, деятельность ночного клуба признаётся публичным договором. Вы, как коммерческая организация, не имеете права оказывать предпочтение одному лицу перед другим. А часть третья той же статьи прямо гласит: отказ от заключения публичного договора при наличии возможности предоставить услуги – не допускается. Дискриминация потребителей категорически запрещена. Девушки трезвы, опрятны, общественный порядок не нарушают. Ваш отказ незаконен.

Мужичок захлопал глазами, пытаясь переварить обрушившийся на него поток юридических терминов. Поняв, что на поле Гражданского кодекса он бит, он попытался ухватиться за последнюю соломинку.

– Э-э… а у нас ограничение по возрасту! – заявил он. – Вход строго с двадцати одного года! А они выглядят…

– Эй, упырь! – блондинка не стала ждать, пока он закончит фразу, она молниеносно выхватила из сумочки паспорт и раскрыла его прямо перед носом мужика. – Мне двадцать шесть! Съел?

Мужичок открыл рот, закрыл его, перевёл беспомощный взгляд на охрану, но те лишь пожали плечами – связываться со мной им явно не хотелось.

– Но выгляжу я на восемнадцать, да, – произнесла девушка, решив вдруг пококетничать.

Пока начальник охраны думал, что ещё выдать, я галантно отступил в сторону, указывая рукой на открытые двери, и сказал:

– Прошу вас, дамы!

Девушки с победоносным видом прошли мимо сникшего мужичка в водолазке. Я последовал за ними, ощущая приятное покалывание в груди – маленькая, но юридически безупречная победа.

[ НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 0,0087% ]

Уже в фойе, когда грохот музыки стал громче, девушки обернулись и блондинка, лучезарно улыбнувшись, произнесла:

– Спасибо! Ты его просто размазал! Настоящий герой!

– Всего лишь юрист, защищающий законность, – скромно, но с достоинством ответил и, повинуясь внезапному социальному импульсу и вспомнив хвастовство Манькова, добавил: – Приглашаю вас присоединиться к нашему столику. Мы с моим руководителем сидим в VIP-зоне. У нас есть карта, дающая пятьдесят процентов скидки на еду и семьдесят процентов – на весь бар.

Я произнёс это абсолютно серьёзно, считая такую экономическую выгоду весомым аргументом для совместного времяпрепровождения. Блондинка же на секунду замерла, а затем запрокинула голову и заливисто расхохоталась. Что её так развеселило, я не понял.

– Ну ты даёшь! – сквозь смех выдавила она. – Меня ещё никогда в жизни не клеили на скидку! Это что-то новенькое!

Она отсмеялась, поправила причёску и, повернувшись к своей молчаливой подруге, спросила:

– Что скажешь, Маш? В благодарность за то, что он так красиво провёл нас в клуб, мы можем помочь этому милому молодому человеку справиться с парой-тройкой коктейлей?

Брюнетка Маша медленно смерила меня долгим, оценивающим взглядом своих тёмных глаз. На её губах заиграла лёгкая, интригующая улыбка, и она ответила приятным бархатным голосом:

– Можем.

Блондинка тут же подмигнула мне и сказала:

– А ты ей понравился! Веди к столику, спаситель!

Я подвёл своих новых спутниц к нашему столику. Олег Борисович, до этого скучающе разглядывавший меню, поднял голову и буквально онемел. Его глаза округлились, а челюсть слегка отвисла.

– Ты же… ты же только позвонить вышел… – выдохнул шеф, переводя ошарашенный взгляд с меня на двух эффектных девушек, затем его лицо расплылось в широченной счастливой улыбке, и он добавил: – А тут такое! Ай да Таранов, ай да красавец! Ты растёшь в моих глазах прямо на глазах! Прошу прощения за каламбур.

– Олег Борисович, позвольте представить. Это Мария, – представил я брюнетку, а затем перевёл вопросительный взгляд на её подругу, имя которой до сих пор так и не узнал.

– А я Алёна! – звонко представилась блондинка, по-хозяйски усаживаясь на кожаный диван рядом со мной.

Маша грациозно опустилась на свободное место рядом с Маньковым.

– Очень приятно, девушки! Просто очарован! – шеф мгновенно включил режим галантного кавалера. – Но за такое чудесное знакомство надо немедленно выпить!

Он властно поднял руку, подзывая официанта. Заказ был сформирован стремительно и без долгих раздумий: два сложных авторских коктейля с зонтиками для дам и чистый, выдержанный виски со льдом для нас с шефом. Официант понятливо кивнул и растворился в толпе.