Текст книги "Стригой (СИ)"

Автор книги: Алексей Скуратов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Вампир, хмыкнув и вытянув над собой руку, с неистощимым любопытством рассматривал осточертевший, без конца ноющий ожог. Вообще-то того голоса не было. Голос был плодом расстроенного стригоевского воображения, ибо одиночество сводило с ума. Ибо поговорить было не с кем, не от кого ждать поддержки и совета, содержательной беседы. Потому и родился тот внутренний собеседник.

Исключительно паскудный, надоедливый, раздражающий собеседник, которому, тем не менее, молодой по вампирским меркам Вергилий был несказанно рад.

Лучше что-то, чем ничего. Особенно в его случае.

– Знаю, знаю, черт возьми, и что с того?

– Давай, дорогой, смелее. Выговорись. Расскажи мне, какой он непрошибаемый и непонятливый, золотце. Расскажи мне все.

– Отвяжись, ирод.

– О, что я вижу! Кажется, кому-то плохо. Кажется, кто-то чудовищно жаждет встретиться с предметом обожания!

– Слушай, я ведь…

– Нет, щенок, это ты меня слушай. Бросай это дело. Плюнь. Забудь. Ты ведь лучше меня знаешь, что такие вещи проходят. Обязательно проходят рано или поздно. Разумеется, знаешь, потому что ты – это я, а я – это ты. Мой голос – твоя фантазия, а сам ты – всего лишь втрескавшийся, как мальчишка, сумасшедший, которому необходимо наконец уже вспомнить о наличии разума и прийти в себя. Прослеживаешь мысль?

Стригой в ответ лишь что-то буркнул неразборчиво, повернулся на бок и закрыл невероятные синие глаза. Вдруг от чего-то страшно захотел спать. Видимо, нескольких часов за трое суток было – удивительно – недостаточно, и даже его когда-то титанически-сильный организм сдался, подкошенный тем странным и почти необъяснимым недомоганием. Медно-рыжие распущенные волосы змеями лежали на белоснежной подушке, были почти черными во мраке комнаты – хотя было за полдень, плотные, тяжелые шторы практически не пропускали света. Слабость и усталость свое взяли.

– Прослеживаю… – сонно пробормотал Вергилий, удобнее укладывая поврежденную руку рядом с лицом. – Но кто же я такой, чтобы сопротивляться зову души?..

Веки потяжелели, усталость разлилась по каждой клеточке тела. И все бы ничего. И все бы замечательно.

Только чувство это было присущим одному лишь человеку.

И больше всего вампир боялся именно этого.

***

Ему никогда не снились сны, кроме черноты он не видел ничего, кажется, все свои прожитые шесть веков, и этот раз не стал исключением. К счастью. Ибо, приснись ему хоть что-то, стригой всерьез бы задумался о самоубийстве. Должна же была в нем остаться хоть крупица вампирской сущности? Он лишь надеялся. И не видел ничего, кроме темноты.

Вергилий никогда не понимал, спит он или нет. Казалось, что он закрывал глаза, погружался в чуткий сон и на самом деле отдыхал, но будто бы просто лежал в постели и думал, абстрагировавшись от жизни, погрузившись в глубокий транс. Лежал, практически не дышал, не чувствовал собственного тела, его ощущения, но и знал, что спит. Всегда слышал каждый посторонний звук, будто затылком видел происходящее, но тем не менее отдыхал. Он не мог этого объяснить. И, наверное, никто бы не смог.

Только вот в этот раз ему больше казалось, что он вдруг закрыл глаза и умер, а частичка его души осознавала это и отчаянно пыталась сказать. Только вот в этот раз он не слышал шуршания мышей за стенами, отдаленного галдежа Арона, даже собственного поверхностного дыхания. А знал, что дышит.

Не видел того, что происходило: как во мраке комнаты неподвижно висели тяжелые шторы, стояла на прежнем месте кровать, лежали, рассыпавшись на подушке, его темно-рыжие волосы. Не видел. Но знал наверняка. Единственное ощущение, не покинувшее его во время этого странного, противоречивого вампирского сна, сейчас горело и пульсировало в обожженных пальцах, ибо звалось болью. А так – точно умер. Так быстро и неожиданно умер и лишился разом всех проблем: и страха того, что вытворял его организм, и физической боли, и – самой мерзкой, назойливой, изнуряющей – моральной. Той, что подозрительно знакомо смотрела в самую душу через зрительный контакт. Изумительная синева и беззвездное черное небо. Шесть сотен прожитых лет за плечами и тридцать один человеческий год. Совершенно разные.

Только почему-то сведенные судьбой.

Нет, он ничего не чувствовал, кроме боли в кисти. Ничего не слышал, не видел. Не понял и того, что солнце почти скрылось за горизонтом, опаляя рыжим светом последних лучей фундаменты домов, что к его обиталищу приближались легкие, спешные шаги, что некий человек приблизился к его двери и глубоко выдохнул, потому что нервничал. Нервничал, ибо понятия не имел, к кому же на этот раз его послал мастер-кузнец, не знал, накричат на него, прогонят со двора или же спокойно примут нечто пересланное, выслушают переданное и заплатят названную цену.

Из сна стригоя вырвал стук в дверь. Сначала тихий и аккуратный, потом – более настойчивый, такой, что несчастная дверь задрожала будто осина на ветру. И если раньше пробуждение не было затруднительным, то сейчас он еле-еле разомкнул глаза, непонимающе захлопал ресницами и лишь только потом понял, что кто-то ожидает его, раз уж стучится. Поднялся. Пошатнулся, едва ли не рухнул, но вовремя нашел рукой опору в стене. Выругался.

Это была больная рука.

Все это он сослал на то, что почти не спал трое злополучных суток. Списал, больше не возвращался мыслями к этому, ибо обманывал себя в который раз.

Причина заключалась не в усталости. Причина таилась в нем самом.

– Минуту, – отозвался хозяин, бредя к двери. И ускорил шаг, когда вдруг понял, что там, на улице, стоит посланник кузнеца. Ускорил шаг, на бег бы сорвался, не кружись его голова. Он даже успел бы подумать о том, как по-разному выглядят непримечательные вещи в глазах живых. Что посланник держит в руках товар, звенящие побрякушки, за которые должен получить плату, передать ее кузнецу и выручить за сие парочку медяков. Его жизнь от этого товара не зависела ни коим образом. А вот стригой за него хватался, как утопающий за веревку, потому что тот самый товар мог спасти не одну жизнь. Мало того, что зачарованный сплав мог убить вампира и обеспечить безмятежное существование старинного рода, так и охотник, пусть пока того и не знал, зависел от шести наконечников. Цепь завершал сам Вергилий. Почему-то думалось ему, что смерти Бранна он не переживет.

Голова кружилась немилосердно, чернело в глазах, а он все торопился, не думал о том, что может просто-напросто взять и рухнуть посреди комнаты, потеряв сознание. Впрочем, думать было незачем. Не упал. Более того, добрался и со скрипом отворил дверь, а здоровой рукой нашел опору в косяке. Мальчишка лет пятнадцати не доставал ему и до груди. Вампир был очень высок.

– Чем обязан?

– Хозяин велел передать Вам заказ, господин. Хозяин сказал, Вы знаете о цене.

Вампир кивнул, прикрыв глаза от неожиданной волны боли, и попросил подождать совсем немного, хотя это «совсем немного» малость затянулось – снова пошатнулся и на этот раз почти сполз по стене. Желание обнять колени и свернуться на полу было чудовищным. Желание забрать проклятые наконечники и поскорее передать их Герду было сильнее во сто крат. Поднялся, прихватил тугой мешочек и пару лишних серебряников. Расплатился.

Дрожащими руками, даже не скрывая этой дрожи, принял бесценный заказ, принял шансы выжить и, тихо поблагодарив, скрылся. Лишь коротко потом взглянул на блестящие, смертоносные наконечники, что и ему самому могли принести непоправимый ущерб, кончиком пальца коснулся одного, обжегся, убедился в том, что сплав по-прежнему опасен и, невзирая на собственную разбитость и недомогание, принялся приводить себя в достойный вид.

Исгерд ждал. Может, и нет. В этом случае виднее было именно стригою – он не сомневался, что охотник сможет по достоинству оценить его старания.

Вот только не знал он, что даже те люди, в которых ты безоговорочно и искренне уверен, могут в одно мгновение разрушить все. Оставить от уверенности лишь злость и обиду, разочарование. Ненависть к жизни.

Он не знал.

Просто…

Просто так с людьми он еще не связывался.

***

– Успокойся, ты же знал. С самого начала знал, что рано или поздно это произойдет.

– Я верил! – вскинулся стригой, – я, черт возьми, верил, что он поймет!

– Надеялся, – поправил его внутренний голос. – Надеялся – вот что ты сейчас хотел сказать.

– Оставь меня… Хотя бы ты не делай хуже.

– Это все равно бы случилось. Если об этом знал я, то ты – тем более, забыл? Я – это…

– Иди к черту! – крикнул вампир.

С полок с чудовищным грохотом полетела посуда, задребезжала, зазвенела осколками и посыпалась на пол. Травник что есть силы ударил ногой о стол. Теперь в доме задребезжал хрусталь и стекло. Разбились бутылки. В воздухе явно стал ощущаться запах крепкого вина.

Он метнулся из гостиной в спальню, по пути расшвырял стулья и горшки с лекарственными травами, с которых, по обыкновению, сдувал пылинки. Теперь же растащил по дому землю и с ногами рухнул на кровать, заложив руки за голову. Дышал глубоко и часто, щурился от злости, подрагивал от ненависти и обиды. Не мог успокоиться.

– Ты полдома разнес, – гораздо тише сообщил голос. – Перестань, Гил, хватит. Что теперь изменится?

Вампир не ответил. Вдруг подскочил в постели, собрался было выместить злость на оставшейся половине дома, как замер и опустился на край кровати, сложив на коленях руки в перчатках.

– Действительно, – прошептал он. – Уже ничего. Все было впустую.

Почему-то ему сразу стало гораздо спокойнее и легче, будто бы решилась вдруг сама собой какая-то немыслимая головоломка, над которой он размышлял целую вечность. Все оказалось гораздо проще. Оказалось, стоит только и всего, что понять: сходить с ума уже незачем. Шанс ушел. Хватит. Понять и осознать собственную глупость – вот, что осталось челов… вампиру, попавшему в человеческую ситуацию.

Он попытался успокоиться и забыть.

Он знал, что не способен на это.

– Просто, понимаешь…

– Понимаю, – поддержал впервые за долгое время голос. – Все ошибаются. Даже мы с тобой.

Он тогда и вправду не мог подумать, что все пойдет под откос.

Превозмогая головокружение и слабость, сонливость, страшную усталость, вампир, натянув поглубже капюшон, тенью выскользнул за порог и направился прямиком к поместью, дождавшись ночи и теперь скрываясь от любопытных глаз редких прохожих. Раньше на путь он тратил несколько минут. Теперь добирался почти час, вдобавок ко всему чувствовал озноб и помочь себе ничем не мог. Единственное, грел и утешал себя мыслью о том, что сейчас он прошмыгнет в стены поместья, минув последних двух охранников, и лицом к лицу встретится с «предметом обожания», протянет ему наконечники и обязательно расскажет о том, что теперь дело остается за малым. Что теперь можно быстро расправиться с проблемой и бежать из поместья как можно дальше, потому что даже нынешнее нахождение в нем – постоянный риск. Причем риск с любой стороны, как ни присматривайся.

Он грел себя надеждой и ускорял шаг по мере возможностей. Наконец, достиг проклятого здания, проник в поместье, как и планировал, идеально проник. Прошел по зеркальным коридорам, не оглянувшись на отражение вышагивающих средь комнат одежд, не задержался ни на миг. Очень торопился. Замер он только перед знакомой дверью на втором этаже, обшарпанной дверью, что вела в крохотную, лишенную уюта и какого-то живого тепла комнатушку. Так, каморку, в которой сейчас по его предположениям находился Герд. Если бы вампирское чутье его не оставило, он развернулся бы сразу же. Он не стал бы искать в себе силы не убить их обоих. Увы. Слышать шум крови в жилах и стук сердца он больше не мог. Чувствовать запахи человека – тоже. Потому и все пошло под откос еще с большей силой. Потому и разгромил стригой половину дома.

Он вошел без стука, не думал, что может кому-то помешать. Вошел с той необыкновенной харизматичной полуулыбкой, светом и теплотой в мертвых глазах, с надеждой и предвкушением какого-то детского счастья в них, как лицо вдруг окаменело. Застыло, потеряло признаки жизни, стало таким же, как и на полуночном погосте – алебастрово-бледным и будто высеченным из безжизненного мрамора. Свет и теплота глаз сменились холодным презрением и злостью. Вампир не потерял самообладания. Не потерял равновесия.

Нашел на то силы.

Наполовину одетый охотник сидел на краю той безжалостно-жесткой кровати. Изрядно вымотанный и отвратительно потрепанный. Чьи-то неухоженные, лишенные блеска блондинистые длинные волосы выбивались из-под покрывала. Были видны ровно так же, как и пара нагих, неприкрытых женских ног.

– Что-то хотел? – рассеянно спросил Исгерд.

Вампир молча бросил звякнувший металлом мешочек в руки охотника.

– Не теряешь зря времени? – прозвучал вопрос на вопрос. – Умеешь.

– Вроде того, – кивнул мужчина. На опьяненную этой ночью голову он пока не понимал, как много холода и презрения в стригоевских словах. – Так в чем дело?

– Наладишь это добро на арбалетные стрелы, – сухо проговорил Вергилий, – безотказно на любого вампира. Не трать зря, целься в голову или сердце.

– Ты уверен?..

– Абсолютно, – подтвердил стригой и почувствовал, как же истошно ноет ожог. Не подал виду. Держался. – Мне пора, охотник, я не стану мешать.

– Подожди, ты не…

– Тороплюсь.

– Стой!

Не удосужившись слушать пьяный бред, рыжеволосый травник вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Разумеется, он хотел хлопнуть ей так, чтобы с потолка посыпалась древесная труха и штукатурка. Снова сдержался. Дотерпел до дома.

– В самом деле, на что ты рассчитывал? – задал Вергилий вопрос самому себе. Голос предательски дрожал. От злости. От непонимания.

Только на этот раз ответить побоялся и голос, и он сам. Все пошло под откос. Все полетело в тартарары. Рухнуло. Разбилось на тысячи осколков.

Боль в руке Вергилий Бланкар больше не ощущал.

Ненависть была сильнее.

========== Глава шестнадцатая: «Далеко. Насовсем» ==========

Его злость не утихала; разумеется, даже предположить это было странным ходом мыслей любого живого или не совсем, однако с виду по нему вообще сложно было что-то сказать. Впервые за долгое время каждый мог с рукою на сердце сказать, что на кровати посреди комнатного хаоса – осколков и разбросанных вещей, перевернутой мебели – лежал не человек, а чья-то блеклая, полупрозрачная тень жизни с отрешенным пустым взглядом, буравящим потолок, с застывшими чертами красивого лица, с подрагивающими пальцами опущенных к полу рук. С рассыпавшимися по ткани подушки медными змеями волос.

Была глубокая ночь. Глубокая, тихая и красивая ночь ранней осени, которая даже не успела надеть горящий кровью и золотом наряд, выдохнуть на травы первыми заморозками и сковать лужи тончайшим льдом. Напротив, все откладывала тот торжественный день и пока издали пугала прохладой ночи, точно так же, как и сейчас. От мерцания далеких звезд в глазах резало, можно было запросто задохнуться, едва только вдохнув тот по-своему уникальный, непередаваемый аромат. В такую погоду под куполом черного, как аспид, неба нужно было не комнаты громить и мечтать заснуть вечным сном, не страдать от пульсирующей боли в обожженных пальцах, не осознавать крайность ужаса собственного положения, а прогуливаться где-нибудь вдали от лишних глаз, говорить о всяческих глупостях, считать упавшие звезды и только иногда, украдкой, посматривать на идущего рядом. Посматривать и едва ли не скулить как щенок от щенячьего счастья, того самого, от которого так приторно-сладко ноет сердце и хочется сотворить что-то совершенно неадекватное: выплеснуть эмоции, подскочив до самого неба, или до одури зацеловать предмет обожания, так, чтобы воздух в легких кончился, чтобы обнять потом, так же до одури, и пытаться отдышаться еще несколько минут. Вергилий видел подобное, видел по случайности, но забыть не смог.

По своему обыкновению собирал под луной зверобой, пытаясь извлечь из этого максимальную пользу, мурлыкал под нос, сидел под хиленьким деревцем, как увидел ночную пару, прогуливающуюся по хиленькой рощице. И тогда он отчего-то рад был увиденному, был по-странному счастлив за молодых, а сейчас – клялся Господом – прибил бы, не раздумывая. А нечего верещать от счастья, когда кто-то скулит от боли и всеми фибрами души мечтает прекратить ее. А нечего показушничать, когда кто-то, быть может, видит в них ту прогоревшую, как старые сухие поленья, надежду.

– А знаешь, что? – вдруг заговорил вампир, первым обращаясь к голосу. Говорил он тихо и сухо. Без той звучности и харизмы, без неистощимого настроения и жизни, силы, которая, казалось, была неиссякаемой.

– Слушай, Гил, не дури, – сразу предупредила его вторая сущность. – И третьесортному вампиришке известно, что на взбудораженную голову лучше сидеть и не дергаться.

Вергилий выдохнул, сел на край кровати, опустил голову. Даже плечи осунулись, медные волосы закрыли бледное лицо – весь он был похож на догорающую свечу, к основанию которой стекал горячий липкий воск. Возможности расплываться туманом у него не было. Лететь пару сотен верст – тем более. Господи, да ему бы найти в себе силы подняться! Будь он человеком или нет, ничего бы не вышло.

Но он был выносливым вампиром. Со стальным стержнем, что поддерживал его вот уже шесть сотен лет.

– Даже не думай, дурень! – взвизгнул до того спокойный, почти равнодушный голос. – Не смей все бросать, ты слышишь меня, а? Вергилий, деньги! Репутация! Связи! Дом в Ароне, черт бы тебя побрал, все то, что ты делал столько лет! Перестань!

– Отвяжись, – бросил стригой, закидывая в дорожную сумку склянки с настойками и вещи первой необходимости. – Поздно думать. Давно пора было понять, что из этого ничего не выйдет.

И вот таким его «второе я» еще не видел. А если и видел, то уже вряд ли мог так запросто сказать, когда же еще его физическое неотъемлемое было столь разбитым и подавленным, что больше походило на призрака, на Мару, которую однажды выволокло на свет божий.

На истошные крики внутреннего голоса стригой больше не обращал внимания. Более того, рухни в одночасье на него небо, он и ухом бы не повел. Он только бросил убитый взгляд во мрак развороченных комнат, израненной рукой накрыл сапфировую капельку на груди и перешагнул порог, закрывая за собой дверь на тяжелый замок. А впрочем, этого можно и не делать. Пусть видят, что скрыто под крышкой люка, пусть видят, что скрыто в подвале! Пусть, черт возьми, делают, что хотят! Вергилий Бланкар будет уже далеко!

Стригой прислонился лбом к шершавой поверхности двери. Прислонился, прикрыв те потерянные глаза, выдохнул полной грудью, до последней капли, пытаясь запомнить запах пристанища. Собственного дома, о котором он мечтал когда-то, дома со спокойной жизнью, места, куда он мог прийти… Не удалось. Вампирские рефлексы и способности почти не работали. Еще пару недель назад он абсолютно отчетливо ощущал запах охотника, проспавшего на его кровати несколько часов, а теперь не различал аромата старой древесины, что когда-то была могучим сильным деревом. Он вздрогнул. Сжал губы и стянул перчатки.

Прижал ладони к шее.

Похолодевшие ладони.

– Не изводи себя, – совсем тихо попросил голос. – Посмотри, что ты сделал с собой.

Вергилий смотреть напрочь отказался. Он и без всяких советов знал, что с собой сделал и до чего довел. Судорожно сглотнул в ответ надоедливой половине и, перекинув за спину дорожную легкую сумку, подавленно зашагал туда, где ждала лошадь. Он больше не мог здесь оставаться. Слишком в нем все накопилось.

С одной стороны это казалось глупым. Шестисотлетний вампир, обиженный судьбой, покидал город только и всего потому, что его знакомый эту ночь провел с женщиной. С другой стороны его знакомый значил для него больше, чем та женщина сегодняшнему Казанове. За шесть веков собственной душой стригой овладеть не смог, за что и платился.

А что его вообще заставило поплестись за Исгердом? Что заставило помочь, протянуть руку? Сорваться и прилететь, причем буквально, едва почуяв страх, приближение скорой смерти? Перерезать петлю, убить Мару, найти контракт? Что стало причиной? Истоком?

Истоки были.

Той полночью на погосте вампир почувствовал присутствие постороннего сразу. Впервые же заметил его той холодной ночью с проливным дождем, холодом, слякотью, грязью… Потом услышал голос, заглянул в какие-то убитые, человеческие глаза, в которых отчетливо прочел слишком многое. И что-то переклинило. Повлекло, потянуло, словно магия – нелепая и детская, явно не свойственная ему, прожившему более чем полтысячи лет.

И магия становилась лишь сильнее, крепче, невероятнее, ведь именно из-за нее стригою стало казаться слишком много лишнего. В голосе Герда ему почудилась теплота, во взгляде – внимание и интерес. Даже те прикосновения, пусть и лишенные тени какого-то особенного смысла, вызывали лишь ту щенячью радость. Цепным псом звал себя Исгерд. На деле же им являлся никто иной, как Вергилий Бланкар – рыжеволосый травник с синими глазами и потрясающей харизмой.

С проклятием, которое преследовало его и убивало. Даже сейчас. Точнее, особенно сейчас.

«Нет бы бабу завести», – говаривали ему знакомые, а он все отмалчивался. Да и кого касается его личная жизнь? Верно, лишь его самого, и этому правилу стригой следовал неизменно.

Голос было хотел воззвать к нему снова, но попросту не успел, да и понял уже, что это бесполезная трата времени, ведь стригой однажды остынет, осознает все то, что успел натворить и примется расхлебывать заваренную им же кашу. Или же нет? На этот раз он сомневался. На этот раз Вергилий был настроен решительно.

Однако его состояние подводило снова. Пепельно-серая кобыла почуяла вампира сразу же тревожно закружилась на месте, попятилась назад, прижимая породистые ушки – только бы чудовище не лишило ее жизни. Запах трав отчего-то больше не скрывал его. Лошадь, некогда спокойная и покладистая, послушная, была готова в огонь броситься – вампир был страшнее.

Травник покачал головой. Жаль, что в зеркале он не отражался, неплохо было бы проверить, как изменился его внешний облик и изменился ли вообще. Тонкие бледные руки ни о чем не могли сейчас сказать, а вот лицо смогло бы дать многое. Чего стоили одни только глаза, истошно-синие, но некогда более-менее человеческие. Ведь сейчас они могли стать и вовсе кошачьими, с узкими вертикальными зрачками. Он знал, что в лучшем случае того, кто посмел бы взглянуть на него, взяла оторопь. В лучшем случае. Обычно падали без чувств. Но как же давно это было… Кажется, еще тогда, когда рыжий пройдоха Гил ночами носился над городами и селами, шабашничал со сворой друзей-товарищей и нещадно прикладывался к вину, так же нещадно бедокурил и после мечтал вообще не просыпаться – уж что-что, а натворить дел он мог.

Было время! Обольститель в узких кругах, душа компании, бессмертный романтик и харизматичный принц ночи, который сейчас, в противоположность былому «величию», с трудом держался на гарцующей перепуганной кобыле и, делая вид, что не слышит отчаянных уговоров голоса, покидал Арон. Направлялся на запад, туда, где чернели тяжелые грозные тучи с изредка сверкающими далекими молниями, оставляя за спиной изумительное аспидное небо, усеянное мерцающими звездами. Одна ярче другой. Оставлял место, где прожил уже порядка десяти лет – больше не мог, ведь он не старел, что, разумеется, вызывало вопросы жителей. Уходил из города, в котором все так хорошо начиналось и так плохо закончилось.

Перспектива бродить по тракту в одиночку его нисколько не пугала, более того – прельщала, ведь спутник при таком настрое был бы явно лишним. Лошадь то и дело взбрыкивала, казалось, даже всем телом подрагивала, фырчала, но все-таки шла, за что наездник был ей безмерно благодарен. Не виновата она. Вина лежала исключительно на стригоевской принципиальности и бессилии.

– Ты понимаешь, что оставил его на смерть? Всякое может…

– Я к нему в няньки не нанимался, – прошипел, точно змея, вампир. – Теперь у него есть другая поддержка и опора. Этот выбор сделал лишь он сам.

– Гил, послушай,..

– Не зови меня так.

– Гил…

– Дьявол, просил же!

– Ведь ты не прав, – не унимался настойчивый голос. Собственный голос, который именно сейчас показался стригою надоедливым и неприятным. Каким-то чересчур самоуверенным. – Ему свойственно тянуться к женщинам. Подумай сам.

Вергилий побежденно поджал губы и нахмурил брови. Сильнее сжал ремни поводьев пальцами, хоть те и болели. И черт бы с ними, пусть. Разве ж это боль? Настоящая в данный момент пожирала изнутри, будто вышеупомянутые пальцы он опускал в расплавленный металл.

– Сколько ты терпел из-за своих… предпочтений? Другие знали, наслышаны были, а он? Он, который привык видеть, как вас, мужеложцев, жгут на кострах? Вы же демоны.

– Ты это и есть я! – не выдержал вампир. – Перестань все сводить на меня!

Но больше ему голос не ответил, потому что понял: незамысловатая истина до травника дошла, и тот сатанел все больше. Взвыть был готов от своего незавидного положения. Жаль только, что ликантропом* он не был, а то вмиг бросил лошадь и помчался к одинокому обрыву под луной.

Лошадь потихоньку привыкала и шла все спокойнее, медленно удаляясь от города. Самым странным было то, что Вергилий понятия не имел, куда едет. Едет – вот ключевое слово. Главное, удаляется от этого злополучного Арона, где все вдруг загорелось, как страницы истлевшей книги.

«Уйду в глушь, – подумал он, – как можно дальше от галдящих улиц, от грохота телег и вони сточных канав. Туда, где мне не придется просыпаться на стук в дверь очередного нелегала, где вычурные баронессы не будут плакаться в рубашку, уговаривая продать снадобье, что лишит жизни внепланового ребенка. Подальше от этой гнили и грязи, в провинцию. Найду крохотное селишко, поселюсь на краю, так, как подобает ведьмам, и буду собирать окрестные травы, меняя их на продовольствие у местных кметков. А, может, и сам хозяйством обзаведусь… Сад разобью. Господи милостивый, вампир-садовод… Кому расскажешь – умрут от приступа истерического смеха! Видно, жив во мне еще мальчишка-романтик, жив. Впрочем, что плохого в глуши, а? По крайней мере уже ничего не будет напоминать…»

– Я стал совсем другим, – тихо проговорил вампир голосу. – Раньше все было иначе. Раньше я не стремился… к людям. Я боялся. А сейчас не боюсь, напротив, хочу подойти ближе, понимаешь?

– Я – это ты, – подтвердил голос. – На то и существует опыт, чтобы делать на его основе выводы. Хочешь – пусть так. Повезет в другой раз, Гил. Не всегда все происходит сразу.

На «Гила» он не сказал ни слова, даже не поморщился. Только захотел задать один интересный вопрос: а какой человек, кроме Исгерда, не убежит от него с истошными криками? А кто еще сможет хотя бы смотреть ему в лицо, не умирая от панического страха? Он знал, что охотник не доверяет ему. Прекрасно знал и видел. Но его страх прошел почти сразу. Герд смотрел на него, как на человека – ничего такого, что может вселять в душу животный ужас.

– Уже не повезет, – спокойно поставил точку вампир. – Уже не повезет. Такой шанс выпадает раз в шестьсот лет…

***

Он уходил от Арона уже больше четырех суток. Миновал одинокие домишки, удаленные от дороги, проплывающие мимо деревни, – все не то, все слишком близко. Каждый рассвет он встречал спиной. Каждый рассвет он видел, как впереди маячила безголовая тень на черном пятне очертания лошади.

Дождь застал стригоя к полудню первого дня пути, ухудшая и без того незавидное положение беглеца от самого себя. Холодный ливень ранней осени вымочил его до последней ниточки, так что пришлось свернуть с тракта к ближайшему хилому лесу, найти укромное место и каким-то чудом распалить из сырых веток костер. Мало того, что он вымок, прихваченная одежда была слишком легкой, и одеваться в нее было абсолютно бесполезно, так что продрогший до костей вампир грелся полураздетым перед шипящим от капель воды костром. Грелся, трепал медно-рыжие пряди и как в бреду что-то монотонно твердил себе под нос. Если бы случайный проходимец увидел его, сидящего перед огнем и будто заклинающего резвое пламя, то наверняка принял бы за умалишенного. На счастье проходимцами тут даже близко не пахло. Он был один.

Раньше дождь не причинял ему вреда. Да и о чем тут говорить, когда он запросто вытаскивал из груди кол и жил дальше, наслаждаясь каждым днем? Теперь все обстояло значительно хуже. Теперь он в полной мере почувствовал прелести простуды: озноб, слабость. Теперь он тратил на отдых вдвое больше, нещадно тратил запасы трав, как помешанный пытался найти что-то новое, хоть время сбора почти ушло. Лекарственные растения действовали плохо. Стригой начал бы опасаться за себя, не будь у него в голове навязчивых воспоминаний о том, что еще совсем недавно ему удалось увидеть у охотника в комнате.

Вообще-то он многое готов был отдать, чтобы не вспоминать об этом. Воистину многое. Но память… Она же такая: нежелаемого не выбросишь так просто, как хотелось бы, нет. Пока вдоволь не настрадаешься – не отпустит.

Ко всему прочему его начинали донимать ночные похолодания. Осень только начиналась, а день сокращался, ночи становились длиннее и холоднее, от чего ему делалось ну никак не легче. Сочетание простудного озноба и окружающего холода сводило с ума, он отчаянно пытался согреться, дышал на руки, плотнее кутался во всю имеющуюся одежду, но все было бесполезно: пальцы коченели, кончик носа был ледяным, а ветер, дующий в спину, сгибал пополам.

Он мог без труда развернуть лошадь, пустить ее галопом к Арону, вернуться туда и протянуть ноги перед камином, налить большую кружку горячего отвара на травах, заснуть в кресле под треск жаркого, приятного пламени, согревающего своим теплом каждую клеточку продрогшего тела. Мог бы с головой укрыться одеялом, проспать до полудня. Мог бы нормально поесть и прийти в стабильное состояние, одолеть простуду и общее недомогание, смертельную слабость. Мог бы.

Но вместо этого брел по пустынному тракту, согнувшись в седле, почти ничего не ел, едва дышал заложенным носом и бесконечно замерзал. Никуда не мог от этого деться. Спал под открытым небом возле костра, который гас к утру и тепла, разумеется, не давал, спал на жесткой земле, а ведь стоило ему всего лишь повернуть, как все стало бы совсем иначе.

Он был слишком горд.

По-вампирски горд и вынослив, упрям. Не мог он позволить какому-то там человечишке, пусть и такому важному для него, вынудить переступить через собственные ценности, морали и чувства. Казалось, охотник одним своим существованием подливал масло в огонь. Впрочем, так оно и было. Разве Вергилий Бланкар сейчас бы дрожал от холода, не будь на свете одного упрямца тридцати одного года от роду?