Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Мы отползли назад, потом спустились ниже, к ручью. До воды пришлось добираться довольно долго, хотя на глаз расстояние казалось маленьким. Каждый участок открытой местности требовал обхода, а каждый куст становился укрытием, до которого еще надо было добраться, не поднявшись выше травы. Зимин двигался первым, я за ним, бережно прижимая к груди чехол с драгоценным биноклем. Мы не разговаривали, только иногда сержант показывал рукой: ниже, правее, ждать, вперёд.

К ручью мы вышли ниже мостика, там, где берег делал небольшой изгиб и зарос ивами так густо, что вода была видна только в узких просветах. Ручей оставался таким, как я его запомнил: неширокий, метров пять, с песчаным дном, с прозрачной холодной водой, которая журчала, перекатываясь через коряги. Только теперь этот мирный звук уже не казался успокаивающим. Он был прикрытием. Вода шумела ровно настолько, чтобы скрадывать наши шаги, но не настолько, чтобы заглушить неосторожный всплеск.

Зимин первым спустился в воду, поморщился от холода и сразу присел под берегом.

– Твою ж мать, – сказал он очень тихо. – Холодненькая. Бодрит…

Мы двинулись вдоль берега, пригнувшись, то по воде, то по мокрой полосе у самой кромки, где ивняк скрывал головы и плечи. Вода сразу прихватила холодом ступни, потом ноги вроде онемели, и идти стало проще. Приходилось следить за каждым шагом: дно местами было твёрдым, но иногда под подошвой вдруг проваливалось, и тогда тело само пыталось выпрямиться, чтобы удержать равновесие. Этого нельзя было допускать. Стоило подняться выше берега, и с холма нас могли заметить. Поэтому мы шли медленно, сгорбившись и запинаясь, как два старика, которые зачем – то решили красться по ручью среди белого дня.

Над нами шумели ивы. Где – то совсем близко пела птица, не видя в нас ничего важного для своей птичьей жизни. В одном месте из – под берега выскочила лягушка, плюхнулась в воду почти у моего сапога, и я едва не выругался вслух. Зимин обернулся, показал зубы в беззвучной усмешке и пошёл дальше. От моста мы отдалились, перелесок постепенно закрывал нас от деревни, и только когда между нами и возможными наблюдателями оказались достаточно густые заросли, Зимин позволил себе остановиться и выпрямиться.

– Дальше можно идти быстрее, – сказал сержант.

– Сколько до рощи, как думаешь? – спросил я.

– Если память не врёт, еще километра полтора, – ответил Зимин. – Эта речушка полностью огибает холм.

– Память у тебя часто врёт? – усмехнулся я.

– Чаще, чем хотелось бы, – улыбнулся в ответ Зимин.

Мы прошли ещё метров триста или четыреста, хотя по ощущениям это были три километра. Русло ручья плавно изгибалось вокруг подножия холма, и местность постепенно менялась. С нашей стороны стало больше кустов, берег местами поднимался чуть выше, а впереди, за полосой ивняка и редких деревьев, темнела та самая роща.

Она тянулась поперёк дороги и одним краем спускалась к ручью, словно нарочно подставляя фланг для обхода.

Зимин вдруг остановился и поднял кулак. Я замер за его спиной, прижав бинокль к груди и стараясь дышать через нос, потому что после долгого движения в полусогнутом положении дыхание сбилось. Сержант медленно распрямился, повернул голову и едва заметно кивнул на берег.

– Здесь, – прошептал Зимин почти одними губами. – Узнаёшь?

Я осторожно посмотрел туда, куда он показывал, и не сразу понял, что именно должен узнать. Берег был как берег: трава, влажный песок, ветви ивы, стволы берёз выше по склону. Но тут я, наконец, опознал пологий выход из низины, этот удобный подъём, по которому тогда наша группа выбиралась из ручья в тыл немецкому заслону.

– Узнаю, – так же тихо ответил я. – Здесь мы наверх вылезали.

– Значит, я не ошибся, – сказал Зимин. – Хорошо. Давай дальше ползком. Голову не поднимать. И бинокль держи крепче. Если уронишь генеральскую игрушку, я тебя сам немцам сдам.

Мы осторожно выбрались из воды. Зимин нащупал рукой край берега, подтянулся, лёг грудью на траву и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Но ни выстрелов, ни криков на немецком, не прозвучало. И тогда сержант медленно пополз вверх по склону, прижимая голову к самой земле. Я выбрался следом, чувствуя, как ремень бинокля цепляется за пуговицы гимнастёрки, а автомат, несмотря на все старания, норовит уткнуться стволом в землю. Склон был длинный, но пологий, и ползти по нему оказалось довольно комфортно. Главным сейчас было, как и предупредил сержант, не высунуть голову над гребнем низины.

Зимин добрался до конца склона первым и бережно раздвинул траву двумя пальцами. Я пристроился рядом, обшаривая глазами рощу. Сразу стало понятно – мы угадали – немцы были здесь.

Зимин протянул руку.

– Бинокль, – сказал он едва слышно.

Я снял ремень с шеи, передал ему бинокль и пока он смотрел, попытался собрать полную картину. Между деревьями двигались люди в серо – зеленой форме и характерных касках. Много людей. Не двое и не трое, не часовые у одиночной машины, а несколько десятков. И это только те, кто был на виду. Можно было только догадываться, сколько солдат реально здесь укрылось – никак не меньше полноценной пехотной роты. Вдоль опушки рощи они вырыли траншеи, замаскировали их срезанными ветками и явно не собирались в скором времени бросать эти позиции.

Те пехотинцы, которых я видел, занимались обычной солдатской работой, что говорило о спокойной уверенности. Одни расширяли ячейки. Другие таскали ящики с боеприпасами. Третьи чистили оружие. Небольшая группа стояла вокруг офицера, и тот что – то показывал на карте, разложенной на капоте машины. Дыма от костров не было. Голоса до нас не доходили. Только иногда ветер приносил металлический стук, или короткий немецкий окрик.

Зимин смотрел долго. Потом очень медленно опустил бинокль, и по его лицу я понял, что он увидел именно то, чего мы боялись.

– Танки, – коротко сказал Зимин.

И в этом слове был настоящий приговор для всех нас.

– Где? – зачем – то уточнил я.

– Левее большой берёзы, – ответил Зимин. – Видишь три куста малины рядом? Между ними темная куча веток. Это замаскированный танк. Чуть правее второй. Дальше в глубине ещё один. Четвёртый пока не вижу, но он явно где – то там же.

Он передал мне бинокль. Я приложил окуляры к глазам, поймал резкость, и роща сразу приблизилась, стала не пятном, а множеством отдельных деталей. Большая берёза. Три куста рядом. Тёмная куча веток. Я задержал дыхание и увидел под зеленью ровную линию борта. Потом каток, почти полностью закрытый травой. Потом край башни, замазанный грязью и заложенный свежесрезанными ветками. Танкисты замаскировались на совесть – с поля их было почти невозможно разглядеть. Машины стояли в тени, носами под углом к дороге, так, чтобы при необходимости быстро выбраться из рощи или стрелять прямо с места.

Четвёртый танк я тоже не обнаружил, но потом засёк на дальнем краю две фигуры в чёрных куртках.

– Три танка вижу точно, – подтвердил я. – Четвёртый, кажется, глубже. Самого не видно, но там танкисты ошиваются.

– Это их основные силы, – медленно произнес Зимин. – В деревне на холме наблюдатели и корректировщики, батарея на обратном скате, а танки и мотопехота здесь. Всё встало на свои места.

– Для нас хуже некуда, – сказал я. – Если сунемся к мосту, нас сразу увидят с холма. Батарея накроет дорогу. А если каким – то чудом прорвемся, выйдем прямо на эти танки.

– Вот поэтому и надо было слазить и посмотреть, – сказал Зимин. – Если бы поверили первому впечатлению, решили бы, что у мостика один пост и можно проскочить. А тут нас бы встретили как родных.

Я снова посмотрел в бинокль. Теперь, когда картина сложилась, отдельные детали только подтверждали её. Этот заслон был поставлен не против нас. Это была обычная позиция передового отряда, призванная прикрыть фланг наступающей на Малориту танковой дивизии. Но мы со своей колонной, хоть и вышли к позиции с тыла, не имели ни малейшей возможности проскочить.

– А если нам повторить тот же трюк? Собрать всех боеспособных? Зайти отсюда, от ручья, атаковать с фланга? – предложил я сгоряча.

– Вовка, иногда ты меня… удивляешь, мягко говоря, – проворчал Зимин – Ты предлагаешь вдесятером атаковать пехотную роту, усиленную танками? Это даже не авантюра, как утром. Там шансы были. А это чистое самоубийство.

– Согласен, – вздохнул я, – погорячился. Тем более, что даже если бы случилось чудо и мы бы одолели супостата, колонне пришлось бы пробираться к деревне под огнем гаубиц. Да и в самой деревне немцы наверняка хоть какое – то прикрытие оставили, даже если одно отделение с пулеметом – нашим грузовикам этого хватит.

Зимин с грустью посмотрел на меня и кивнул.

– Всё, Вовка, уходим, – сказал сержант. – Надо срочно комдиву доложить.

Мы поползли вниз так же осторожно, как поднимались, только теперь спуск казался длиннее, а роща за спиной темнее. Мне всё время хотелось обернуться, проверить, не заметил ли нас кто – нибудь, не поднялась ли над окопом немецкая каска, не повернулся ли в нашу сторону пулемёт. Но оборачиваться было нельзя. Лишнее движение на гребне могло стоить нам обоим жизни. Поэтому я смотрел только перед собой, на следы собственных локтей и на узкую полоску ручья.

Внизу, у самой воды, стало намного легче от чувства безопасности – мы находились на дне низины, а роща, вместе с танками, окопами и немецкой пехотой, осталась где-то наверху. Зимин первым спустился в ручей, остановился у берегаи несколько секунд прислушивался.

– Давай, Вовка, ныряй уже, – поторопил меня Зимин. – И бегом обратно.

Я залез в воду. Ноги, вроде бы отогревшиеся, снова прихватило холодом прямо через толстую кожу сапог. Сержант опять шел впереди, пригнув плечи, изредка останавливаясь и прислушиваясь. В одном месте он задержался у старой коряги, наполовину утонувшей в воде, и тихо предупредил:

– Осторожнее тут, корень под водой торчит.

– Вижу, – ответил я, хотя на самом деле не видел ничего, кроме мутного пятна под бликующей поверхностью воды.

Минут через десять роща скрылась за изгибом русла. Стало легче дышать. В ивах чирикали какие-то птицы, вода журчала под ногами, трава на берегу шевелилась под лёгким ветром, однако мне казалось, что я продолжаю слышать не эти звуки, а немецкие окрики и металлический стук.

– Зима, что же нам делать? – тихо спросил я, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы можно было говорить чуть свободнее. – Нам ведь никак не проскочить.

– Доложим командованию, а уж там… – ответил Зимин. – Пусть генерал с лейтенантом думают, как вытаскивать всех нас из этой жопы.

– Ты так веришь в гениальность командиров? – усмехнулся я.

Зимин остановился, глянул на меня через плечо и ответил не сразу.

– Если бы я не верил Недвигину и Смирнову, то сейчас не мок бы в этой речке, – очень серьезно сказал сержант.

– Убедил, – хмыкнул я.

– А ты чего хотел? – спросил Зимин. – Чтобы я тебе сказал, что всё пропало? Не дождёшься. Всё пропадёт, когда мы перестанем шевелиться.

Мы выбрались из ручья там же, где входили, у заросшего ивами изгиба, и присели на берегу, чтобы отдышаться и вытереть со лба испарину. До места, где мы оставили «Цюндапп», было еще километра два.

– Ну, Вовка, не кисни! – сказал Зимин. – Осталось немного. Сначала через ложбинку, потом через поле к перелеску. Через полчаса будем у мотоцикла.

До нужного перелеска добрались без приключений, если не считать одного раза, когда из травы у ног Зимина неожиданно взвилась перепёлка. Птица рванулась вверх с таким резким трепетом крыльев, что я невольно вжал голову в плечи, а Зимин упал на одно колено и вскинул автомат. Увидев виновницу переполоха, сержант злобно прошипел:

– Чтоб тебя кошка сожрала, пернатая дрянь.

– Она нас больше испугалась, – с усмешкой ответил я.

У спрятанного «Цюндаппа» всё оказалось на месте. Ветки лежали так, как мы их оставили, свежих следов рядом я не заметил. Зимин всё равно обошёл мотоцикл кругом, присел, зачем-то посмотрел под коляску, потрогал бак, проверил руль и только после этого снял часть веток.

– Никто не трогал, – сказал сержант. – Погнали.

– Может, отдохнем хоть пару минут? – спросил я. – Я умотался по-полной.

Зимин посмотрел на солнце, ощутимо склонившееся к западу, потом на меня.

– Две минуты, Вовка, – согласился он. – Только две. Время дорого.

Мы присели в тени берёз. Тень была жидкая, но всё равно казалась прохладой после открытого поля. Я снял флягу, сделал три маленьких глотка, передал Зимину. Он тоже отпил немного, вернул флягу и провёл ладонью по лицу, размазывая пыль.

– Выглядим мы, наверное, как черти, – сказал сержант.

– Это хорошо, сможем фрицев напугать, – ответил я. – Подумают, местные духи пришли.

– Немцы в духов не верят, – усмехнулся Зимин. – Они верят в устав, артиллерию и толщину брони.

– В броню они правильно верят, – вздохнул я. – Нам бы сейчас тоже какая-нибудь броня не помешала.

– Это точно, – кивнул Зимин. – Ладно, хватит отдыхать. Поехали! Наши там, небось, извелись уже.

Мы выкатились из перелеска на дорогу и сначала ехали особо не разгоняясь. Потом Зимин звучно гикнул и резко прибавил газу. Ветер ударил в лицо, высушивая потный лоб и щеки и я на мгновение испытал нелепое чувство покоя. Мне показалось, что все проблемы остались позади.

Реальность напомнила о себя в тот же момент – вдалеке послышался рев мотора.

Не одного из наших – другого. Более глубокого, мощного, с каким-то глухим подвыванием. Звук приближался спереди. Зимин тоже услышал. Его плечи напряглись, он быстро оглянулся, ища укрытие. Как назло дорога здесь проходила через большое пшеничное поле. То самое, как на картинке, с зелеными волнами и алыми маками. Ближайший перелесок темнел далеко слева, а справа поле тянулось почти до самого горизонта.

– Твою мать, – выдохнул Зимин.

Немецкий грузовик появился из – за изгиба дороги так неожиданно, будто его выдернули из земли. Серо – зелёная кабина, высокий тентованный кузов, трехлучевая звезда на решетке радиатора. Лобовое стекло украшали многочисленные пробоины. Похоже, это был один из трехосных «Мерседесов» поискового отряда. Если так, то немцы внутри должны быть очень злыми из-за утреннего нападения.

Грузовик летел нам навстречу в гордом одиночестве, без мотоциклов и броневика, но легче от этого не становилось. Расстояние между нами уже сократилось настолько, что времени на разворот не оставалось.

Зимин резко выкрутил руль влево и съехал прямо на поле. Колосья неохотно расступались перед «Цюндаппом», как морская вода перед носом катера. Мы успели проехать метров двадцать, прежде чем мотоцикл угодил колесом на участок рыхлой земли, дернулся и начал заваливаться набок. Коляску подбросило вверх, и я вцепился рукой в борт, чтобы не вылететь. Ещё секунда, и мы перевернулись.

Меня выбросило в сторону. Спасли те же колоски, смягчившие падение. Я ударился коленом, машинально прижимая к себе футляр с биноклем, кувыркнулся, гася скорость и каким – то чудом вскочил.

Сержант ворочался под мотоциклом – ему придавило ногу. При этом движок продолжал работать, и заднее колесо раскидывало комья земли. Я навалился на вставшую на дыбы коляску, приподнимая тяжелый «Цюндапп», чтобы освободить Зимина.

Немецкий грузовик быстро приближался.

Я вытащил оглушенного падением сержанта и помог встать. И в этот миг движок мотоцикла предательски заглох.

– Бежим, Вовка! – прохрипел Зимин и потянул меня за собой.

Послышался визг тормозов, и чей – то крик на немецком. До ближайшего перелеска было очень далеко, слишком далеко для двух усталых людей, но другого укрытия поблизости не было. Только пшеница, высокая, густая, мягко шумящая под ветром.

Первые шаги дались тяжело, потому что после «полёта» из коляски ноги были ватные, в глазах плыло, а земля была неровной. Чехол с биноклем мотался по груди. Автомат тянул плечо. Стебли били по голенищам сапог, цеплялись за щиколотки. Я услышал за спиной грохот подошв – немцы выпрыгивали из кузова.

– Хальт! Хальт! – заорали они разными голосами. – Хальт!

– Беги! – крикнул Зимин. – Не оборачивайся!

Но я все-таки оглянулся.

Солдат оказалось почти два десятка. По команде офицера они быстро растягивались цепью вдоль дороги, щелкая затворами карабинов. Пара секунд и стволы «Маузеров» взметнулись, нащупывая цель – нас с сержантом.

– Ложись! – крикнул Зимин.

Глава 15

Пшеница над головой шевелилась от ветра и пуль. Они пролетали совсем близко, сухо чиркали по колосьям, срезали тяжёлые зелёные метёлки и заставляли их осыпаться мне за шиворот. Поле, издалека красивое, как на картине Шишкина, с уровня земли казалось тесным, колючим, и пыльным лабиринтом. Нельзя было встать, нельзя было нормально оглядеться, и нельзя было просто лежать на месте, потому что немцы видели примятые полосы, и стреляли именно туда.

Нас спасало то, что у них не было ни одного пулемета, только карабины. И стреляли они вразнобой – каждый сам искал цель, пытаясь угадать в какую сторону от широкой примятой полосы мы поползли. И пока они угадывали, мы были живы.

– Вовка! – прохрипел Зимин где – то неподалеку. – Отползай от следа! Они по нему лупят!

– Ползу! – выдавил я, почти уткнувшись лицом в землю.

– Да не прямо, мать твою! – прорычал Зимин. – Влево забирай, влево!

Я машинально послушался и пополз влево, стараясь лишний раз не тревожить колоски. Получалось плохо. Автомат цеплялся за всё подряд, а от каждой вжикающей над самой макушкой пули тело непроизвольно пыталось вжаться в землю. Очень хотелось не ползти, а лечь неподвижно, надеясь, что пронесет. Но умом я понимал – спасение в постоянном движении. Немцы стреляли туда, где колосья были примяты сильнее.

Сотня метров для карабина – не дистанция. Если бы они видели нас ясно, всё закончилось бы за секунды. Но они не видели.

– Зима! – тихонько позвал я, остановившись на несколько секунд, чтобы отдышаться. – Где ты?

– Здесь я! – отозвался Зимин, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидал. – Не ори так! Я тебя слышу!

– Далеко до перелеска? – спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.

– Дальше, чем хотелось бы! – огрызнулся Зимин. – Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…

Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана – рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.

Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что – то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо – зелёные пятна. Но немцы все – таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.

«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов – ведь оттуда видимость гораздо лучше.

Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.

Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где – то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.

– Одного ранил! – крикнул я.

– Хорошо! – оживился Зимин. – Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!

Слева треснул его автомат. Зимин, не стал экономить патроны, и дал длинную очередь. После его выстрелов солдаты в цепи присели. Огонь с их стороны резко стих. Потом, через несколько секунд, когда прозвучала команда офицера, стрельба, конечно, возобновилась, но уже не была такой плотной. Я не видел всей дороги, но по звукам понял: часть немцев залегла на обочине.

Тогда я резко привстал и влупил весь остаток магазина по самым храбрым (или самым глупым) – которые продолжали стоять, дергая затворы «Маузеров». Свалились сразу двое или трое. Снова раздались крики боли и ярости.

Огонь со стороны противника стал редким, каким – то нервным, неприцельным. Немцы больше не могли расстреливать нас, как в тире.

– Получили, суки! – удовлетворённо прошипел Зимин, отползая в сторону. – Вот так и будем жить!

Жить так совершенно не хотелось. Лежать в пшенице под убойным огнём, слушать немецкие команды и ругань, пытаясь выиграть секунды очередями из автоматов – занятие не из тех, к которым человек может привыкнуть. Но другого занятия у нас не было. Перелесок впереди оставался далёкой тёмной полосой, и добраться до него бегом или ползком под прицелом почти двадцати карабинов было невозможно.

Но тихонько лежать, в надежде, что им надоест и они уедут – значит полностью отдать инициативу. Рано или поздно они пристреляются.

Оставалось всё время смещаться, путать следы, стрелять в ответ, заставлять их прятаться, искать момент для рывка, если бог даст нам такой шанс.

Началась смертельная игра: привстать, дать очередь, упасть, откатиться как можно дальше в сторону. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

– А ведь они в поле не лезут, – прошептал я в какой – то момент, больше самому себе, чем Зимину. – Боятся?

– А чего им лезть? – сержант оказался неподалеку и услышал. – Они видели, что нас всего двое. И думают, что мы никуда не денемся.

– А мы денемся? – нервно улыбнулся я.

– Денемся, – буркнул Зимин. – Или очень их расстроим перед смертью.

– Хороший выбор, – сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в злобной ухмылке.

– Другого нет, – отрезал сержант. – Давай, не спи, Вовка, двигайся.

– Да, двигаюсь я, твою мать…

И снова: привстать, дать очередь, упасть, откатиться. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

Хорошо, что патронов пока хватало. Я израсходовал всего три магазина и начал четвертый. Немцы окончательно выдохлись – по нам стреляли, судя по звукам, всего пять или шесть человек. Остальные укрылись за грузовиком и не отзывались на крики офицера: «Aufstehen! Feuer!»

Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну – две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат – нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.

– Кажись, сдулась немчура поганая, – прошипел Зимин. – Ссссукииии…

Он нагло встал в полный рост, как – то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.

– Всё, Вовка, побежали к перелеску! – с довольным видом громко сказал сержант. – Ты, главное, бинокль не потеряй, – добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.

– Я с ним уже почти породнился, – проворчал я. – Если выживу, попрошу Недвигина дать ему имя.

– Назовёшь «сукин сын», – мрачно усмехнулся Зимин. – Подходит к обстановке.

Я пошарил по груди и с ужасом, которого не испытывал десять минут назад, когда по нам лупили из двадцати стволов, понял: чехла нет! Видимо, старый потертый ремешок оборвался где – то во время наших «гимнастических» кульбитов.

Я приподнялся и огляделся вокруг. Зимин увидел мое лицо, «пустую» грудь, догадался обо всем и выругался сквозь зубы.

Внезапно немцы дружно выстрелили из – под кузова. Сержант едва успел в последний момент рухнуть наземь. Пули ударили по месту, где он был секунду назад, срезая колосья, будто невидимый косарь.

Я пополз назад по своим следам, прекрасно понимая, что творю дичайшую глупость. Локоть, колено, грудь, снова локоть. Земля. Пыль. Сломанные стебли. Автомат перед собой. Дыхание рвалось из горла. Надо найти пропажу. Не потому, что накажут за потерю. А потому… Потому что для Недвигина этот чертов бинокль, этот «сукин сын» реально был дорог.

Слева был слышен мат Зимина, справа на дороге оживились немцы, впереди чернел брошенный «Цюндапп», который почему – то совсем не приближался.

Немецкий командир у дороги наконец взял своих людей в руки. Я не видел его, но слышал голос. Он кричал резко, злобно. После его воплей стрельба снова стала организованней. Немцы лежали за грузовиком и достать их там было гораздо сложнее. А вот они, твари такие, пристрелялись. Пули стали ложиться ближе. Они били по любому шевелению.

– Куда ты, дурак? – орал Зимин. – Вернись! Брось на хер этот долбаный бинокль! Вовка!!!

– Сейчас, Зима, сейчас, родной! – тихо отозвался я, продолжая ползти.

И вот, наконец, опрокинутый мотоцикл показался совсем близко – метрах в десяти. Проблема была в том, что от него до немцев тоже было недалеко.

Я увидел немца, который залез между кабиной и кузовом. Единственный, кто догадался занять позицию повыше. Однако и я теперь отлично его видел. Каска, плечи, приклад «Маузера» у щеки. Я упер автомат магазином в землю, поймал его на мушку через дрожащие колосья, выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла чуть выше, продырявив тент. Я поправил прицел и выстрелил еще раз. Пуля угодила точно в лоб, под срез каски. Немец резко согнулся, уронил карабин, повернул голову, словно хотел посмотреть на собственную спину, и рухнул вниз, застряв в узкой щели.

– Получи, гнида! – выдохнул я, делая рывок вперед.

Солдаты за «Мерседесом» загомонили. Что – то про «бедолагу Клауса». И, видимо, разозлились не на штуку. Хотя и до этого не испытывали к нам добрых чувств. Ответ прилетел бешеный – рявкнуло сразу несколько карабинов. Пули срезали колоски рядом с моей головой. Одна прошла притык к плечу, порвав ткань гимнастерки и оцарапав кожу. Другая ударила в землю возле кисти, и мелкий комок земли неожиданно болезненно щёлкнул по носу. Я на секунду перестал дышать.

– Живой? – встревоженно крикнул Зимин.

– Живой! – прохрипел я. – Одного наглого снял!

– Видел! – выкрикнул Зимин с яростью и радостью одновременно. – Красиво уронил гадёныша!

– Они сейчас меня уронят! – огрызнулся я.

– Не дам! – рявкнул Зимин.

Он снова открыл огонь. Немцы опять попрятались. Офицер что – то заорал, но его голос утонул в треске автоматных очередей. Я воспользовался этим и прополз еще чуть-чуть вперёд, покосившись на набухающую кровью полоску порванной ткани на плече. Да, где же этот чертов бинокль?

Я снова немного поднял голову, всего на пару сантиметров и увидел, что другой немец залез на переднее крыло и распластался на капоте. Он занял самое удобное место, откуда видно поле во всю ширь, и почти успел. Я навел на него автомат, но Зимин опередил меня. Его очередь прошла по дверце кабины, выбила стекло, ударила немца в лицо. Он сполз назад, а карабин выкатился вперед.

И тут я заметил у колеса мотоцикла чехол с биноклем.

– Вот ты где, наш «сукин сын»! – я невольно улыбнулся.

Сунув драгоценный «прибор» за пазуху, я осмотрелся уже более осознанно. Удирать в перелесок было плохой идеей – до него оставалось более пятисот метров. Лучше попытаться обойти «Мерседес» с фланга, пользуясь тем, что немчура отвлеклась на стрельбу Зимина и про меня, видимо, забыли. По моим грубым прикидкам в живых у противника оставалось еще человек десять. Придется повозиться.

Я проверил боезапас – остался всего один магазин. Плохо – теперь надо стрелять только по цели, просто давить врага огнем уже нельзя.

– Обхожу справа! – крикнул я.

– Давай! – откликнулся Зимин. – Я прикрываю!

Я пополз, стараясь обойти грузовик по широкой дуге. И тут услышал новый звук.

Сначала решил, что мне показалось. После стрельбы, шуршания пшеницы и стука сердца любой далёкий шум мог оказаться чем угодно. Но звук стал нарастать, становится отчетливее. Вой мотоциклетного двигателя на высоких оборотах. Он приближался со стороны хутора. Слишком быстро для осторожной езды по такой дороге. Кто – то гнал сюда на полной скорости, наплевав на колдобины и рытвины.

Немцы сначала ничего не поняли. Они были заняты нами – смотрели в поле, лупили из «Маузеров» по пшенице, офицер кричал, заставляя стрелков держать сектор. А мотоцикл приближался…

Если это немецкий мотоцикл с пулемётом, нам конец. Огню из карабинов еще как – то можно противостоять. А пулемёт просто прочешет всё поле.

Я прижался к земле, повернув голову так, чтобы видеть хотя бы часть дороги. Мотоцикл вылетел из – за изгиба, подпрыгнул на рытвине, накренился, выровнялся и понёсся дальше. Он летел прямо на немцев, и они заметили его слишком поздно. Первым обернулся офицер. Он вскинул руку и заорал «Gegner links!», но его приказ уже запоздал.

Я увидел силуэт коляски, ствол, торчащий вперёд, фигуру пулемётчика, пригнувшегося к прицелу. В следующее мгновение пулемёт врезал длинной очередью. Я сжался, ожидая, что сейчас пули частым гребнем пройдутся по колоскам, бывшем моей последней защитой.

Но пули полетели не в меня.

Они ударили по немцам.

Очередь хлестнула вдоль борта грузовика, выбила пыль из обочины, сбила пшеничные стебли у самого края поля, и зацепила сразу троих солдат. Офицер рыбкой прыгнул в сторону.

Мотоцикл подлетел ближе и остановился метрах в двадцати от «Мерседеса».

Пулемёт снова плеснул огнем. Теперь очередь точно прошла по тем, кто прятался за грузовиком. Немцы падали один за другим, откатывались, пытались навести карабины, но пулеметчик не давал им поднять головы.

Всё было кончено в считанные секунды. Вражеские солдаты, как изломанные куклы раскидало вокруг грузовика.

Я приподнялся чуть выше, всматриваясь в неожиданного спасителя. Зимин встал в полный рост, щурясь от солнца.

– Вовка, это же наши! – заорал сержант в полный голос. – Толик Платов и Мишка Седых!

– Зима, ты чего там стоишь? – в тон ему прокричал Платов. – Выходи, мы всех побили!

Я даже не сразу поверил в происходящее, слишком неожиданно всё переменилось. У меня в ушах ещё стоял треск выстрелов, в нос бил запах пыли, горячего металла и пороха, а тело по привычке ждало следующей пули.

Я медленно встал на одно колено, обшарил взглядом дорогу, грузовик, мотоцикл, трупы немцев и только потом осторожно выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха, а от усталости, напряжения и осознания, что нас только что вытащили за воротник из полной жопы.

Покачиваясь, словно пьяный, подошел Зимин. Он посмотрел на мое лицо, на чехол с биноклем у меня за пазухой, скривил губы и покачал головой.