Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Из палатки доносились приглушённые голоса врачей. Видимо, именно там устроили перевязочный пункт. Санитары осторожно переносили внутрь раненых. Но большинство оставалось в кузовах грузовиков. Прямо там водители раздавали воду из запасов.

Я огляделся. Ни Панкратова, ни Зимина с Гаврилюком, ни остальных разведчиков в лагере не было.

Коваленко поймал за рукав одного из водил и повел его на «водопой». А я пошел искать комдива, чтобы доложить о выполнении задания и получить новую задачу.

Недвигин стоял возле палатки вместе со Смирновым и Метёлкиным и разглядывал разбитую рацию, которую, должно быть, вынесли наружу, чтобы не мешать перевязкам.

– Товарищ генерал!

Недвигин повернулся.

– Ручей найден. Примерно в двухстах метрах к северу от вырубки. Вода чистая. На весь лагерь хватит, – преувеличенно бодро доложил я.

Недвигин благожелательно кивнул мне и сразу повернулся к Метёлкину.

– Ваня, организуй доставку воды. Наполнить все фляги. Отдельно обеспечить водой врачей. И ещё…

Он посмотрел на солнце, почти достигшее верхушек сосен.

– Разведите огонь. Пусть люди горячего поедят.

– Есть, товарищ генерал – майор! – отчеканил адъютант и зачем – то отдал честь.

Когда Ванечка убежал выполнять распоряжение, генерал задумчиво окинул взглядом вырубку и негромко произнёс:

– Хорошее место эти суки для базы выбрали.

Мы со Смирновым промолчали, но Недвигин и не ждал от нас ответа.

– Просека позволяет подвозить всё необходимое даже грузовиками, – продолжил комдив. – Лес закрывает лагерь со всех сторон. Ручей рядом. С воздуха тоже это место не разглядишь.

Он ещё раз посмотрел на стену сосен, окружавшую лагерь и добавил всего одно слово:

– Грамотно.

Потом повернулся ко мне.

– Сошников, пока у нас пять свободных минут выпало, расскажи подробно, с самого начала, про весь ваш анабазис. Начиная с моста через Риту и освобождения пленных.

Я на несколько секунд задумался, восстанавливая цепочку событий.

– После выхода из Малориты мы…

Я рассказывал спокойно, стараясь ничего не упустить.

Как разведчики вышли к мосту.

Как обнаружили немецких сапёров.

Как освободили пленных красноармейцев.

Как Зимин принял их в свой взвод.

Как двинулись по лесной дороге в сторону Пинска на трофейной технике.

Как наткнулись на заброшенные хутора.

Как вступили в бой с диверсантами и захватили фельдфебеля Григоряна.

Как нашли базу диверсантов.

Как штурмовали ее, в процессе обнаружив, что диверсантов здесь в четыре раза больше.

Как вернулись на дорогу и обнаружили убитых товарищей и сожженный грузовик

Как похоронили погибших бойцов.

Как затем преследовали группу Янкаускаса и нашли трупы его солдат и Григоряна.

Как настигли Янкаускаса в Клённиках.

Как допрашивали единственного пленного и ловили шпиона.

Как добрались до Пинска.

Как утром вчерашнего дня, уже на обратном пути, разгромили передовой отряд немцев.

Как, прячась в лесу, наблюдали за движением немецких колонн.

Как выбрались, наконец, к своим.

Недвигин почти не перебивал. Лишь изредка задавал короткие уточняющие вопросы. Смирнов, похоже, тоже впервые слышал полную версию событий, поэтому даже рот приоткрыл от удивления.

Пока продолжался разговор, лагерь постепенно оживал.

Возле грузовиков водители сложили два небольших костра. Над ними подвесили закопчённые котелки. Один из водителей рубил дрова, другой подбрасывал их в огонь, третий принёс от ручья два полных ведра воды.

Очень скоро над поляной потянулся знакомый запах гречневой каши, перебивая трупную вонь.

Врачи закончили самые срочные перевязки. К нам подошёл Рябинин. Военврач выглядел усталым, на рукавах халата среди старых бурых пятен появились свежие, еще красные.

– Товарищ генерал, один раненый только что скончался. Ещё двое в крайне тяжёлом состоянии. Сделали всё, что могли, но… прогноз неблагоприятный, – с горечью в голосе сказал врач. – Нужна срочная операция. Если так пойдет дальше, то к своим мы привезем только… трупы.

Несколько секунд генерал молчал, потом вскинул на Рябинина глаза.

– Продолжайте работать, Борис Львович! А я постараюсь довести всех до своих живыми.

– Есть, – Рябинин опустил голову и вернулся к палатке.

В этот момент с просеки вышел Панкратов.

Гимнастёрка на здоровяке потемнела и прилипла к спине от пота. Лицо осунулось. Пыль покрывала сапоги почти до верха голенищ. Подойдя к нам, он доложил:

– Товарищ генерал, следы замёл. И пару елок поперек колеи воткнул. Теперь ни одна сволочь просеку не увидит.

– Хорошо, – ответил Недвигин. – Зимина встретил?

Матвей покачал головой.

– Зима так и не появился.

Комдив нахмурился.

– Странно… Уже несколько часов прошло.

Я посмотрел на темневшую просеку, уходившую в глубину леса.

– Где же их всех носит? И куда, чёрт возьми, пропал Гаврилюк?

Глава 8

Быстрым шагом подошёл Метёлкин. Ванечка держал в руках два котелка с кашей, придерживая их через сложенную тряпку, и, несмотря на усталость, грязь на сапогах и следы копоти на рукаве, всё равно умудрялся выглядеть так, будто находится не посреди леса, а возле штабного крыльца, где каждое движение должно соответствовать положению адъютанта при генерале. На лице у него было выражение человека, который выполнил важное поручение и теперь ждёт, что начальство это заметит.

– Товарищ генерал – майор, разрешите доложить, – с какой – то торжественной интонацией произнёс Метёлкин, остановившись перед Недвигиным. – Лагерь разбит. Вода из ручья доставлена. Костры разведены. Горячая пища готова. У въезда на просеку выставлен пост охранения.

– Это хорошо, Ваня, – сказал Недвигин. – А это что у тебя?

– Каша, товарищ генерал – майор, – отчеканил Метёлкин, протягивая один котелок ему, а другой Смирнову. – Вам и товарищу лейтенанту. Гречневая.

Смирнов на котелок посмотрел, но брать его не стал. Недвигин тоже не шевельнулся. Несколько секунд он разглядывал Метёлкина, и Ванечка от этого взгляда сразу сделался чуть менее важным, хотя спину держал по – прежнему прямо.

– Ваня, – сказал Недвигин. – Ты у нас отдельный ресторан для командования открыть решил?

– Нет, товарищ генерал – майор, – ответил Метёлкин, заметно смешавшись. – Я только подумал, что вам необходимо поесть, потому что вы с утра…

– Мне необходимо, чтобы поели раненые, врачи и люди, которые весь день работают, – перебил Недвигин. – Я поем у костра, как все. Смирнов тоже. Котелки отдай тем, кому они нужнее. Да, вот, хотя бы Сошникову и Панкратову. И впредь без этих прогибов!

– Есть, товарищ генерал – майор, – произнёс Метёлкин, принимая замечание так болезненно, будто его не пожурили, а сняли с должности за провал всей тыловой службы.

Он, не глядя, сунул мне и Матвею котелки и развернулся, как полагается, через левое плечо.

– Не кисни, Ваня, – добавил Недвигин в спину адъютанта. – Лагерь ты организовал толково. Это я вижу. Только запомни: в такой обстановке командиру можно есть только тогда, когда все остальные уже сыты. Понял?

– Понял, товарищ генерал – майор, – ответил Метёлкин. – Исправлюсь. Разрешите идти?

– Иди, Ванечка, иди, дорогой, – сказал Недвигин. – Смотри за водой и кострами. Санитарам напомни, чтобы раненых на оправку начали выводить. А то они начнут под себя гадить прямо в кузове. Нехорошо получится.

Отпустив адъютанта, Недвигин посмотрел на меня.

– Сошников, ты давай перекуси, чем… хм… нарком обороны послал и садись вместе с Панкратовым в броневик. Пулемёт – на просеку. Разрешаю спать по очереди. И повнимательней – особо не расслабляйтесь.

Мы с Панкратовым отошли к ближайшему костру, возле которого двое водителей раскладывали кашу по котелкам. Костёр был сложен между двумя старыми пнями, так, чтобы огонь не слишком бросался в глаза со стороны просеки, но давал достаточно жара для большого закопчённого котла, подвешенного на криво поставленной жерди. Дым тянулся низко, стлался над вытоптанной травой, забивался в молодые ёлочки и постепенно перебивал тяжёлый запах разложения, всё ещё висевший над вырубкой после нашей «уборки».

Достав ложки (я уже привычно держал свою за голенищем сапога, как здесь было принято), присели на покрытый мхом и лишайником поваленный ствол сосны. Панкратов сразу принялся за кашу, работая ложкой с такой сосредоточенностью, будто перед ним была не еда, а ещё одна боевая задача, которую следует выполнить быстро, основательно и без лишних разговоров. Я ел медленнее, потому что горячая пища после всего пережитого вдруг показалась почти непривычной, и желудок сначала встретил её настороженно, словно не верил, что сегодня ему досталось что – то лучше сухаря и холодной воды.

Я сидел, ел и смотрел на лагерь.

И чем внимательнее смотрел, тем яснее понимал, что Метёлкин действительно справился.

Никто не суетился и не бегал с выпученными глазами, все были заняты на определенных «участках работы».

Один водитель с винтовкой стоял у въезда на просеку. Место он выбрал неплохое: не у самого костра, где его сразу выдала бы подсветка, а чуть в стороне, возле тёмной стены молодого ельника, откуда можно было видеть дорогу и при необходимости быстро отступить к броневику. Двое водителей продолжали возиться у костров: один подбрасывал сухие сучья, другой следил за котлом и ругался на дым, который всё время лез ему в глаза. Ещё двое вместе с Коваленко ходили к ручью и обратно, таская воду в ведрах и котелках. Причём Коваленко, похоже, уже успел принять на себя руководство этим водяным караваном.

Медсёстры переходили от грузовика к грузовику, раздавая еду. Тем, кто мог держать ложку сам, просто подавали котелок. Тех, кто лежал неподвижно, осторожно приподнимали и кормили с ложечки, как детей. Раненые вели себя удивительно спокойно, терпеливо ожидая своей очереди. Никто не повышал голос, никто не подгонял медиков, и от этой тихой заботы появилось странное ощущение умиротворения.

Санитары занимались тем, о чём в бою обычно не думаешь, пока это не становится необходимостью – помогали раненым сходить на оправку. Тех, кто мог подняться, снимали с кузова вдвоём, придерживали под локти, вели в сторону леса, где уже выбрали место подальше от ручья и от палатки, а потом так же осторожно возвращали обратно. У кого кружилась голова, тому давали постоять, опершись о плечо санитара или борт грузовика. Кого врачи запретили трогать, тех обслуживали прямо на месте, прикрывая от чужих взглядов, насколько это вообще было возможно в открытом лагере, среди скопища усталых людей.

И я вдруг поймал себя на том, что смотрю на всё это с огромным уважением.

Потому что война в человеческой памяти обычно остаётся выстрелами, взрывами, криком, бегом, командами, страхом и злостью. Но на самом деле война состоит ещё и из таких вот мелочей: принести воду, не забыть накормить того, кто не может сам поднять ложку, поставить ведро там, где его найдут, отвести раненого за деревья «по нужде», не дать костру разгореться слишком ярко, встать на пост с винтовкой, пока остальные едят. Если всё это не сделать, никакая храбрость не поможет, потому что люди начнут умирать не от немецких пуль, а от жажды, голода, боли и усталости.

Панкратов, доев свою порцию, выскреб котелок ложкой и посмотрел на Метёлкина, передвигающегося по вырубке с видом человека, который наконец – то оказался в понятной ему стихии

– Вот ведь генеральский адъютант разошёлся, – сказал Матвей. – Прямо комендант осажденной крепости.

– Да ладно тебе, Матвей, не гони на парня. Он грамотно командует, – ответил я, не отрывая взгляда от лагеря.

– Грамотно, – согласился Панкратов. – Только важности в нём столько, будто он не кашу раздаёт, а фронт держит.

– Иногда фронт и держится на каше, воде и порядке, – сказал я. – Особенно когда вокруг одни раненые.

Солнце, весь день висевшее над головой и безжалостно выжигающее всё живое, постепенно скрылось за высокими соснами. Верхушки ещё некоторое время светились тёплым золотистым цветом, но у земли уже сгущались сумерки. Костры на темном фоне сделались ярче. Их свет выхватывал из темноты лица водителей, край палатки, ствол винтовки часового и борта машин, стоявших вдоль опушки.

Судя по всему было уже около девяти вечера.

К этому времени самых тяжёлых раненых перевязали, и врачи вышли из палатки на свежий воздух, устало потягиваясь. Некоторые бойцы засыпали прямо в машинах, не успев доесть кашу. Медсестры осторожно забирали котелки из их рук. Стало меньше команд, потом реже зазвенели котелки, потом водители перестали переговариваться и просто молча сидели возле огня, вытянув ноги. Лагерь постепенно затихал.

Когда я доел кашу и поставил котелок у костра, Панкратов тронул меня за плечо и сказал:

– Ты знаешь, где ручей? Тебе бы, Володь, не мешало… помыться и постираться.

– Смердит? – догадался я.

– Ага, – кивнул Панкратов. – Страшно представить, если ты с таким… ароматом в броневик залезешь.

– Ладно, Матвей, пойдём к ручью, – согласился я. – От тебя, кстати, тоже не розами пахнет!

Панкратов повернул ко мне голову, потом понюхал рукав и поморщился.

– Дело говоришь.

Мы пошли к ручью уже почти протоптанной тропой. Вечерний лес встретил нас прохладой и сыростью. В низине было темнее, чем на вырубке. Сосны стояли плотнее, под ногами хлюпал мох, в зарослях орешника что – то шуршало, но, скорее всего, это была птица или мелкий зверь, испуганный нашими шагами.

У ручья мы выбрали местечко поукромнее – не из чувства стыдливости, а практически непроизвольно – не хотелось торчать голым и безоружным на открытом месте.

Едва мы разделись, как на нас густым, злобным облаком налетели комары. Они лезли в лицо, садились на руки, ноги, шею, спину, с такой настырностью, что хотелось схватить автомат и открыть по ним огонь длинными очередями.

– Ну вот, – сказал Панкратов, обхлопывая себя – что совершенно не сказывалось на количестве кровососущих паразитов. – Немцы днём, комары ночью. Ни минуты покоя бойцу Красной армии.

– Давай быстрее мыться, – сказал я. – Чем дольше тут валандаемся, тем больше крови сдаём.

– Я после этих гадов стану легче на полпуда, – проворчал Панкратов.

Ручей был неглубокий, чуть выше щиколоток, с холодной, прозрачной водой, приятно обжигающей кожу. После жары, трупной вони, пота, дыма и пыли эта вода казалась неправдоподобно чистой, как будто ее принесло не из глубины леса, а с горного ледника.

Я мылся долго и тщательно.

Набирал со дна песок и тёр ладони, запястья, лицо, шею, волосы, плечи. Несколько раз ложился, пытаясь окунуться целиком. Дыхание перехватывало от холода, но я не останавливался.

Панкратов тоже отмывался с такой основательностью, будто собирался на первое свидание.

– Володя, – сказал Панкратов, фыркая и отбрасывая мокрые волосы со лба. – Ты как думаешь, если я сейчас нырну, меня течением не унесёт?

– Не вздумай! – с улыбкой ответил я. – Ты своей жо… тушей его перегородишь, и лагерь останется без воды.

Закончив с водными процедурами, мы занялись стиркой. Комары не оценили нашей тяги к чистоте и продолжали атаковать с прежней настойчивостью, пока мы не облачились в мокрую форму, хоть как – то прикрывшую нас от этого бедствия.

Обратно мы шли быстро, временами переходя на бег, чтобы согреться.

Костры на вырубке светились между деревьями, как два рыжих глаза. Когда мы вышли из леса, лагерь уже почти полностью погрузился в сон. Только водитель у просеки по – прежнему стоял на своём месте с винтовкой, да в палатке кто – то двигался при свете керосиновой лампы. Водители и санитары, больше всех намаявшиеся за день, дремали у костров. И даже неугомонный Ваня Метёлкин, свернулся калачиком возле поваленной сосны.

Мы с Панкратовым сразу пошли к броневику. По пути Матвей, как старший по званию, отпустил часового отдыхать.

Наша «жестянка» выглядела в темноте, как хищный зверь, припавший к земле перед прыжком, ожидая первого, кто покажется с просеки. Я обошёл машину, попинал покрышки, проверяя давление, забрался внутрь, вдохнув привычный «аромат», состоящий из смеси запахов машинного масла, бензина и крепкого мужского пота. Панкратов поднялся в башню, проверил ленту пулемета, слегка покрутил стволом, выбирая наилучший сектор для стрельбы.

– Значит, так, Матвей, – сказал я. – Первые два часа дежурю я, а ты спишь. Потом меняемся.

– Договорились, – не стал спорить Панкратов. – Я сегодня умотался до полного…

Здоровяк заснул на полуслове. Я устроился поудобнее, насколько позволяло жесткое сиденье, положил на колени автомат, и стал смотреть через передний смотровой люк на тёмную просеку. В наступившей тишине слух постепенно обострился. Я различал потрескивание дров в костре, приглушённые голоса врачей у палатки, тихий кашель и стоны в грузовиках, похрапывание Панкратова и даже далёкий, но вполне отчётливый писк комаров.

Ночь окончательно вступила в свои права. Лес превратился в черную глухую стену.

После шести суток непрерывного движения, боев, крови, трупов, грязи и усталости очень хотелось поверить, что хотя бы до утра никто нас не найдёт. Но я слишком хорошо знал цену таким желаниям. Если Зимин так сильно задержался, значит, причина у него была серьёзная. Оставалось лишь надеяться, что ребята справятся, найдут Гришу и вернутся живыми.

Прошло около двух часов. На небо вылезла луна, осветив вырубку белым светом.

Панкратов наверху в башне то затихал, то снова начинал храпеть. Я уже было решил, что пора бы разбудить его и поменяться, как вдруг со стороны просеки донёсся звук мотора.

Сначала далекий и негромкий. Потом гул начал приближаться.

Я наклонился ближе к смотровому люку, но кроме тьмы ничего не увидел.

– Матвей, – тихо сказал я. – Подъём.

– Слышу, – ответил Панкратов, и по его голосу я понял, что он проснулся сам.

В башне что – то звякнуло. Панкратов пригнулся к прицелу, развернул «МГ–34» точно на просеку и замер. Я положил руку на кнопку стартера, хотя заводить двигатель пока не собирался. Позади, в лагере, тоже услышали моторы. У костра кто – то поднялся. Из палатки вышел Недвигин. Рядом с ним появился Смирнов. Метёлкин тоже вскочил и буквально через пару мгновений уже стоял за спиной генерала, как всегда аккуратный и подтянутый, словно не спал на голой земле.

Звук моторов приближался.

Это были не грузовики. Не танки. Звук был с характерным треском – к нам ехали мотоциклы, два или три. Вскоре впереди мелькнул слабый свет, как от прикрытых чехлами фар.

– Матвей, без команды не стреляй, – напомнил я напарнику.

– Понял, – очень спокойно ответил Панкратов. – Но если это немцы, я разрешения спрашивать не буду.

Мотоциклы подъехали почти к самой поляне и вдруг остановились. Двигатели смолкли.

Из темноты донёсся знакомый хрипловатый голос:

– Не стреляйте! Свои! Это сержант Зимин!

Я облегчённо выдохнул.

Панкратов в башне даже не шевельнулся, все так же внимательно следя за просекой поверх прицела пулемёта.

Вперед вышел Смирнов. Лейтенант, стараясь оставаться в тени, проскользнул вдоль елей и крикнул в темноту:

– Зима, выходи на свет один, руки держи на виду!

Сержант не стал нас нервировать – вышел с поднятыми над головой руками.

– Живой, усатый чёрт! – обрадованно сказал Смирнов и обнял старого товарища. – Ты где пропадал? Мы уже самое плохое думали…

– Беда, Лёшка, – сказал Зимин. – Сейчас всё объясню.

Он обернулся и махнул рукой.

– Заезжайте!

Через несколько секунд на вырубку один за другим выкатились два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Они были перепачканы пылью и грязью так, что при свете луны казались не серыми, а какими – то черно – полосатыми. Разведчики буквально облепили их – на первом сидели Круглов, Кулешов и Климчук, на втором Платов и Седых. В коляске, откинув голову назад, полулежал Гаврилюк.

Сердце пропустило один такт – неужели Гришка убит?

Но тут Кулешов и Климчук подскочили к нему и помогли выбраться.

Он был жив и стоял на ногах, но это было всё, что можно было сказать хорошего с первого взгляда. Голова нашего следопыта была замотана бинтом, на виске и щеке темнела засохшая кровь, лицо казалось белым, как простыня. Он сделал шаг, остановился, зажмурился, потом упрямо открыл глаза и выпрямился, отводя руку Кулешова.

– Сам, – сказал Гаврилюк сипло. – Не надо меня таскать. Я не мешок.

– Ты не мешок, Гриша, – ответил Кулешов. – Ты хуже. Мешок хотя бы не спорит.

Быстрым шагом подошел Рябинин и глянул на окровавленную голову разведчика.

– Ведите его в палатку, – скомандовал военврач. – Немедленно.

Парни подхватили Гаврилюка под руки и повели в перевязочную, не слушая вялые отговорки.

Когда они скрылись за пологом, Недвигин повернулся к остальным.

– Всем принять пищу и отдыхать, – приказал комдив. – Зимин, ко мне.

– Товарищ генерал, – сказал Зимин. – У меня важные новости.

Недвигин посмотрел на него внимательнее.

– Смирнов! Сошников! – позвал Недвигин. – Сюда.

Я выбрался из броневика и подошел ближе. Ротный встал рядом, с тревогой поглядывая на сержанта. Метёлкин тоже хотел подойти, однако Недвигин на него даже не посмотрел, и адъютант благоразумно не стал напоминать о себе.

Зимин снял пилотку, провёл ладонью по влажным волосам, и начал докладывать.

– После вашего отъезда, товарищ генерал, Кулешов и Климчук нашли Гаврилюка ниже по склону, в зарослях, – сказал Зимин. – Ему вражеская пуля в башку прилетела. К счастью, прошла по касательной, слегка контузила и кожу над ухом содрала. Крови вытекло много, но череп, вроде, цел. Он от удара сознание потерял, поэтому, когда его звали, не откликался.

– Хорошо, что живой, – ответил Недвигин. – Но почему вас так долго не было?

– Когда нашли, он уже приходил в себя, но его мутило, идти быстро не мог. Пока перевязали, пока вывели к дороге, появились немцы, – ответил Зимин. – И вот это самое главное – нас ищут.

– Почему ты так решил? – уточнил Недвигин. Не потому, что сомневался в словах опытного сержанта, а потому, что хотел услышать аргументацию.

Зимин обвёл взглядом Недвигина, Смирнова и меня.

– Они появились примерно через час после ухода вашей колонны, – сказал Зимин. – Мы, пока ждали Кулешова и Климчука, успели отвести мотоциклы в лес и спрятать в густом ельнике. Я и Круглов оставались возле дороги, поглядывали на вершину. Круглов первым моторы услышал. А потом мы их увидели…

Недвигин не изменился в лице, но я заметил, как он чуть подался вперёд.

– Немецкий отряд заехал на холм и остановился. Высадили пехоту. Начали прочёсывать склоны.

– Сколько их было? – спросил Смирнов.

– Два мотоцикла с колясками и пулемётами, – ответил Зимин. – Броневик такого же типа, как наш трофейный. Два грузовика «Мерседес» с пехотой. Пехоты много, но точного количества не назову, примерно десятка три – четыре.

– Так почему ты решил, что они по нашу душу? – спросил Недвигин.

– Они двигались медленно и осторожно, явно зная, что мы где – то поблизости, – ответил Зимин. – Мотоциклы впереди, броневик за ними, потом грузовики. Когда встали, сразу выставили охранение, без лишних команд и суеты. Видно было, что солдаты опытные.

– То есть, не тыловая шваль, – сказал Смирнов.

– Нет, Лёшка, – подтвердил Зимин. – Точно не тыловая. Никакой безалаберности среди них не было. Каждый солдат бдил на посту. Они не болтали, не смеялись, не курили, не шлялись просто так. Спокойно стояли и зыркали во все стороны, прикрывали друг друга. А офицеры вершину холма осматривали, место боя, обочины, кусты. Один немец с блокнотом ходил, что – то записывал. Возле разбитых машин ремонтников крутились долго. Не просто глянули и поехали, а внимательно там всё рассмотрели.

– Сколько времени они потратили? – уточнил Недвигин.

– Около двух часов, товарищ генерал, – ответил Зимин. – Может, чуть меньше, но долго. Мы в ельнике сидели и на них смотрели. Потом они погрузились и так же осторожно дальше поехали. Когда проезжали мимо нас, я увидел, что на лес они смотрят с большим опасением, явно засады опасаются и готовы немедленно открыть ответный огонь.

– Что было дальше? – спросил Недвигин.

– Мы их пропустили. Подождали. Примерно через час вернулись Кулешов с Климчуком и привели Гаврилюка, – продолжил Зимин. – И я решил двигаться следом за немцами и посмотреть, куда эта погоня повернёт.

– Вас же семеро, а мотоциклов всего два. Как поместились? – удивился Недвигин.

– По трое на одну машину, и Кулешов, как самый молодой, между мотоциклом и коляской, на сцепке, – пожал плечами Зимин. – Тесно, неудобно, но иначе нельзя. Гаврилюка конечно в коляску уложили. Фары не включали. Держались подальше. Иногда останавливались и слушали. Немцы нас не заметили. Мы до самого поворота на просеку за ними ехали, молясь, чтобы они эту самую просеку не нашли. Уж больно они мне глазастыми показались.

– Ну, раз мы еще живы, значит они поворот не нашли! – немного нервно усмехнулся Недвигин.

– Возле сгоревшего грузовика они, конечно, остановились, не могли пропустить, – сказал Зимин. – И снова надолго застряли. Осмотрели сам «Опель». Обошли вокруг. Проверили обочины. Несколько человек прошли вдоль дороги туда и обратно. Один немец почти дошёл до просеки, но так ее и не увидел.

– Твою мать, – выдохнул Смирнов. – Хорошо, что Сошников предложил следы замести, и Панкратов там, видать, ударно поработал!

– Мы сами, когда после ухода немцев туда сунулись, с трудом просеку нашли, – ответил Зимин. – С дороги ее вообще теперь не видно. Следов колёс тоже.

– И чем дело кончилось? – спросил Недвигин.

– Они покружили вокруг сгоревшего «Опеля», ничего интересного не нашли и уехали. Дальше, в сторону Пинска, – ответил Зимин. – Мы укрылись в лесу и подождали пару часов. Слушали. Но звука моторов больше не было. Тогда решили ехать сюда.

Недвигин некоторое время молчал, представляя, видимо, что бы здесь натворила немецкая поисковая группа, если бы нашла наши следы, ведущие на просеку – один пулемет против пяти – шести, и десяток условно боеспособных против полусотни.

– Есть все – таки бог на свете, – совсем тихо, буквально себе под нос, проворчал генерал. – И он, похоже, временно на нашей стороне.