Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Отмечай, Вовка, отмечай, – велел Зимин. – И примерное количество бревен для ремонта сразу пиши.

Дальше гать становилась все хуже и хуже. Брёвна лежали неровно, кое – где выступали над поверхностью болота всего на ладонь, а рядом проваливались так глубоко, что их удавалось нащупать лишь шестом. Ольшаник вокруг сомкнулся плотнее. Ветви били по плечам и лицу, цеплялись за гимнастерку, осыпали холодными каплями. Свет пробивался сверху узкими бледными полосами, а гать уходила вперёд, теряясь в зелёно – сером сумраке.

Мы двигались медленно. Гаврилюк простукивал каждый подозрительный участок обухом топора, я тыкал в края шестом и делал записи, Зимин считал шаги и время. Иногда брёвна отзывались под ногами тревожным скрипом, иногда сохраняли удивительную прочность, несмотря на мох, грязь и десятилетия сырости.

– Хороший лес брали, – заметил Гаврилюк, обнажив топором край одного ствола. – И дегтем покрывали.

– Значит, строили не на один сезон, – согласился я.

– Для вывоза леса плохую дорогу делать бессмысленно, – рассудил Зимин. – Возы тяжелее пустой телеги. Если основу не размыло, восстановим.

– Основа местами провалилась, – возразил Гаврилюк. – Смотри.

Он показал на участок, где вся середина настила просела широкой чашей, а края поднялись, словно борта корыта. В жидкой грязи отражались ветви.

– Вот здесь придется повозиться, – отметил Зимин. – И как только деревенские тут на телеге проехали?

Мы с трудом обошли впадину, стараясь наступать точно в следы тележных колес. Сапоги скользили, ноги быстро устали от постоянного напряжения. Я опирался шестом, чтобы удержать равновесие, и всё равно рухнул на колено. Холодная жижа мгновенно залилась за голенище.

Зимин невесело улыбнулся.

– Сочувствую, Вовка. Теперь мы одинаково красивые.

– Ты всё равно страшнее.

Гаврилюк не участвовал в перепалке. Он прошёл вдоль просевшего участка, простукал брёвна, проверил края и вернулся.

– Здесь потребуется много леса, – нахмурился разведчик. – Старый настил ушёл вниз довольно глубоко. Нужно будет поверх уложить новый слой. Не меньше десятка брёвен.

– Записывай десять с запасом, – распорядился Зимин.

– Если положим прямо сверху, получится ступенька, – заметил я. – Машина может не пройти.

– Значит, перед входом подсыпем землю и выровняем, – сказал Зимин.

– Землю откуда возьмём? По сторонам одна жижа! – ответил я.

Гаврилюк указал топором назад.

– На сухой гряде накопаем. Носить далеко, но другого выхода нет.

– Сначала брёвна, – решил Зимин. – Насыпь будем делать, если окажется необходимой.

За просевшим местом настил неожиданно улучшился. Несколько сотен шагов мы прошли почти без остановок. Брёвна лежали плотно, края были ровными, а жидкая грязь покрывала лишь отдельные впадины. По сторонам всё ещё тянулась топь, однако сама гать держала уверенно.

Солнце поднялось над лесом, и между ветвями появились яркие световые столбы. Они падали на мох, подсвечивали паутину, капли воды и мелких насекомых, клубившихся над болотом. Воздух стал тяжелее, влажная гимнастёрка прилипла к спине, а комары, до этого державшиеся в кустах, окружили нас плотным облаком.

– Вот ведь твари, – раздражённо проворчал Зимин, прихлопнув насекомое на шее. Потом взглянул на часы, – пять сорок. Идём до конца. Время есть.

Мы двинулись дальше. К этому времени ноги стали тяжёлыми, в сапогах хлюпала болотная вода, штаны промокли до колен. Блокнот пришлось спрятать за пазуху, чтобы не размок. Я доставал его лишь на остановках, вытирал пальцы о гимнастёрку и записывал очередное повреждение.

Гать несколько раз изгибалась, обходя особенно топкие места. На поворотах брёвна лежали веером, и именно там чаще встречались разрушения. Колёса телег годами давили на середину, древесина просела, а местами полностью скрылась под грязью. Мы находили старые следы ремонта: более светлые стволы, уложенные поверх почерневших, доски по краям, остатки подгнивших веревок. Кто – то следил за этой дорогой ещё совсем недавно.

Часа через два гать начала постепенно подниматься. Ольшаник редел, грязь становилась гуще и уже не доходила до щиколоток, между брёвнами появились пучки травы. Ещё через несколько сотен шагов настил вывел нас на сухой участок. Дальше шла вполне обычная лесная дорога, заросшей травой, но вполне проходимая для грузовиков.

Гаврилюк прошёл вперёд, осмотрел колеи и вернулся.

– Сухая дорога, – доложил он. – Земля твёрдая. Следов немцев нет.

Зимин посмотрел на часы.

– Девять двадцать. Долго мы топали.

Мы отошли на сухое место, сели у сосны и впервые за утро позволили себе снять сапоги. Портянки были мокрыми и чёрными от грязи. Я обтёр ступни травой и вновь намотал портянки, перевернув относительно сухим верхним краем вниз. Сержант жестом попросил у меня блокнот.

– Итак, – проговорил Зимин, глядя на исписанные страницы. – Гать проходима?

– После ремонта, – уточнил я.

– Я спрашиваю Гришу.

Гаврилюк задумчиво провёл пальцами по обуху топора.

– Проходима, – решил он. – Основа сохранилась. Разрушенные места можно восстановить. Но работы много. Если просто бросить сверху несколько стволов и погнать машины, они неминуемо застрянут.

– Сколько времени потребуется?

– Если собрать всех свободных парней, то до вечера управимся с главными провалами. Отдельные гнилые брёвна можно менять по ходу движения.

Зимин поднялся.

– Всё. Возвращаемся. Генерал ждёт доклад.

Обратная дорога заняла почти два часа. Мы уже знали каждый крупный провал и обходили их без длительных проверок, но усталость давала о себе знать. Ноги скользили, мышцы ныли, грязь засохла и тяжёлой коркой висела на штанах. Там, где утром мы легко перепрыгивали с бревна на бревно, теперь шли осторожнее, помогая друг другу шестом и верёвкой.

К хутору мы вышли около половины одиннадцатого.

Первым я увидел свежие пни. Справа от тропинки тянулась полоса вырубки, а возле опушки лежали очищенные от ветвей сосновые стволы, нарубленные на подходящую длину. Их оказалось действительно много. Несколько десятков брёвен сложили в три штабеля. Рядом валялись ветки, щепа и обрубленные верхушки.

Смирнов ждал возле колодца. Он оглядел наши перемазанные морды, почерневшие от грязи штаны и гимнастёрки, и покачал головой.

– Судя по виду, дорогу вы нашли.

– Нашли, – подтвердил Зимин.

– Гать выдержит? – спросил Недвигин, выходя из – за дома.

– После ремонта выдержит, товарищ генерал, – доложил Зимин. – Большая часть настила целая. Есть несколько серьёзно разрушенных участков, много отдельных гнилых брёвен. Но до сухой дороги мы добрались.

– Сколько потребуется леса? – нахмурился генерал.

Я достал блокнот и раскрыл на нужной странице.

– По нашим подсчётам, не меньше трёх десятков брёвен только на крупные повреждения. Лучше иметь запас. На одном участке сгнила почти вся середина. Ещё в двух местах край провалился. Есть просадка, которую придётся перекрывать новым слоем.

Смирнов усмехнулся и указал на штабеля.

– Мы здесь не сидели сложа руки. Срубили тридцать семь сосен. Выбрали прямые, без толстых сучьев, очистили и обрезали. Ещё десяток можно заготовить – есть подходящие.

Зимин глянул на запасы бревен и впервые за утро улыбнулся искренне, от всей души.

– Хорошая работа, Лёшка.

– Пока вы месили болото, мы подняли всех свободных от караулов, – отозвался лейтенант. – Водители рубили, разведчики очищали стволы. Панкратов таскал их сразу по два, чем вызвал бы зависть у лошадей.

Недвигин взял блокнот, просмотрел записи и схемы.

– Сколько времени уйдет на ремонт? – уточнил он.

– Скорее всего – до вечера, – ответил Гаврилюк.

– Ваши подопечные могут подождать до вечера? – генерал повернулся к Рябинину.

– Могут, если не случится чего – то непредвиденного, – ответил врач. – За ночь и утро умерших нет. Двоим стало хуже, но пока держатся. Чем ровнее будет дорога, тем больше людей доедет живыми.

– Значит, ремонтируем основательно, – решил Недвигин. – Выход в двенадцать. До этого поесть, привести себя в порядок и распределить инструмент.

Глава 21

– Как поедите и помоетесь, смените на посту у дороги Круглова и Седых, – распорядился Смирнов, обращаясь к нам с Зиминым. – Они с там с полуночи сидят. При появлении противника в бой без необходимости не ввязываться.

– Есть, товарищ лейтенант, – по уставному ответил Зимин.

– У вас примерно час на сборы, – напомнил лейтенант. – Ешьте и отмывайтесь. У вас грязь даже на ушах.

Днем горячую еду не готовили. Нам досталось по паре сухарей и банка трофейной тушенки. Из напитков – колодезная вода. Мы уселись в тени сарая и принялись «пировать». Сухари были твёрдыми, их приходилось размачивать во рту, прежде чем удавалось разжевать, но после утренних «водных процедур на свежем воздухе» и такая пища шла на «ура».

Возле штабелей сосновых брёвен водители разматывали верёвки и спорили о способе переноски. Климчук осматривал топоры. Кулешов рубил шесты. Панкратов стоял на крыше броневика и что – то объяснял сидевшему в башне Метёлкину, указывая пальцем то на крышку ствольной коробки «МГ–34», то на предохранитель, то на прицел. Адъютант слушал с такой сосредоточенностью, словно от этих объяснений зависела вся дальнейшая судьба дивизии.

Медики продолжали работать. Карпова меняла повязку сидевшему у борта бойцу, пока Ельцов поддерживал его за плечи. Астахов склонился над человеком, лежавшим на носилках в тени дома. Катя вышла из избы с тазом тёмной от крови воды, выплеснула её за огородом, заметила нас, но лишь кивнула и сразу вернулась обратно.

– Гляди, Вовка, – Зимин кивнул в её сторону, откусывая размоченный край сухаря. – Твоя зазноба даже не подошла поздороваться.

– Она не моя зазноба, – усмехнулся я. – Да и некогда ей. У неё раненые.

– А чего ты тогда вчера с ней целый час трещал?

– Да, так… – отмахнулся я. – Здоровый образ жизни обсуждали…

– Ну и молодец, что нашел время с девчонкой поболтать, – одобрил сержант. – Она – хорошая, правильная. Не обижай ее.

Он доел сухарь, отряхнул крошки с ладони и поднялся.

– Давай отмываться. Если ещё час посидеть, грязь засохнет коркой и штаны можно будет у сарая поставить.

Мы разулись, сняли портянки, наскоро их простирнули и развесили на нагретых солнцем жердях плетня. Из сапог вытекла густая коричневая жижа с мелкими травинками и кусочками мха. Их пришлось промывать несколько раз. Затем оттёрли штаны до колен и гимнастерки. Засохшая болотная жижа держалась за ткань упорно, въелась в швы и складки, и без стирального порошка, или хотя бы мыла, и думать не стоило о нормальной постирушке. Обошлись полосканием, после которого на штанинах остались тёмные разводы.

В финале помывки Зимин вылил себе на голову полную бадью. Фыркнул, встряхнулся, провёл ладонями по лицу и груди, а затем посмотрел на меня с таким довольным видом, словно только что выбрался из настоящей бани.

– Красота! – воскликнул сержант. – Совсем другой человек.

Я тоже облился. От холода перехватило дыхание, кожа покрылась мурашками, зато сонливость, вернувшаяся после еды, исчезла.

Еще раз прополоскав форму, мы натянули всё еще влажные гимнастёрки и штаны, надеясь, что ткань высохнет на ходу – солнышко ощутимо припекало. Потом занялись оружием. Я снял магазин, отвёл затвор и проверил патронник. На ствольной коробке автомата остались брызги грязи, но внутрь вода не попала. Протерев металл чистой ветошью, мы проверили магазины в подсумках. Они оказались сухими и чистыми.

– Без гранат плохо, – сказал Зимин, закрывая клапан подсумка. – Привык, что хоть одна при себе имеется.

– Так давай у Климчука «бомбочки» возьмем! – предложил я.

– А разве он их ещё в ночном бою не истратил? – удивился Зимин.

– У него почти два десятка было. А на поляне они с Кулешовым по четыре штуки метнуть успели, – припомнил я.

– Это – дело! – обрадовался Зимин. – Лучше хоть что – то, чем ничего.

Мы затарились «бомбочками» из запасов Климчука и перед выходом на пост подошли к Смирнову. Лейтенант глянул на часы и кивнул.

– Пора! Почти полдень.

– Когда ждать смену? – уточнил Зимин.

– Когда закончим ремонт, не раньше! – ответил лейтенант. – К вечеру. До этого свободных людей не будет. Так что вам весь день там сидеть. Воду взяли?

Я показал флягу.

– Полная.

– Тогда ступайте.

Пока мы шли к дороге, гимнастёрки и штаны высохли, но портянки оставались влажными. После пяти часов в болоте ноги ныли, на пятках появились натёртости и каждый шаг вызывал боль. Зимин тоже двигался не так легко, как обычно, хотя виду не подавал. Он лишь временами перекидывал автомат из одной руки в другую и недовольно морщился, когда сапог попадал в ямку.

Пост мы не заметили – парни отлично замаскировались. Круглов высунулся и помахал нам рукой. Разведчики лежали за поваленным стволом в двадцати шагах от просёлка. Седых буквально на четвереньках выполз к нам, чтобы не задеть ветви и приветственно улыбнулся.

– Наконец – то! – обрадованно сказал Мишка. – А я уже решил, что Смирнов про нас забыл.

– Лейтенант всё помнит, – усмехнулся Зимин. – Как обстановка?

– Спокойно, командир. С утра никто не проезжал. Один раз слышали мотор далеко со стороны Клёнников, но к нам он не приближался. Людей в лесу не видели, – доложил Седых.

– Следы на повороте проверяли? – спросил я.

– Проверяли, – кивнул подошедший Круглов. – Коваленко и тот паренек, водитель, хорошо постарались. С двух шагов ничего не заметно. Мы ещё ветки подправили. Если не знать, куда смотреть, мимо пройдёшь.

Я неторопливо прошелся до самой дороги, стараясь наступать на траву. Колеи от колес забросали хвоей и землёй, обломанные кузовами ветки убрали, примятую траву подняли руками. Полностью уничтожить следы грузовиков было невозможно, однако с просёлка поворот почти не просматривался. Въезд закрывали кусты и свисающие лапы старых елей.

– Ну, тогда показывайте позиции, – распорядился Зимин.

Круглов провёл нас к старому поваленному стволу, густо поросшему мхом и лишайником. Спереди его прикрывали заросли папоротника. Но из узкой щели под ним просматривался участок просёлка длиной почти сто метров.

– Машину услышите раньше, чем увидите. Отступать вот сюда, между елями. Там низинка. По ней можно вернуться к тропе, не показываясь на дороге, – пояснил Круглов.

– Хорошее укрытие! – похвалил Зимин, осмотрев позицию. – Всё, дуйте к хутору. Смирнов ждёт.

– Удачи, командир, – Седых взглянул на просёлок и посерьёзнел. – Здесь тихо, но мне эта тишина не нравится.

– Нам сейчас многое не нравится, – заметил сержант. – Иди, Мишка.

Круглов и Седых скрылись среди деревьев. Некоторое время слышался шорох ветвей, затем лес поглотил звуки их шагов. Мы остались вдвоём.

Зимин залег за поваленным стволом, отодвинул несколько листьев папоротника и положил автомат перед собой. Я устроился чуть левее. Стрелять отсюда было удобно. Через щель дорога была, как на ладони, а нас полностью скрывали заросли. Положив перед собой в рядок «бомбочки», я тщательно проверил насколько плотно сидят детонаторы и одной ли длины огнепроводные шнуры. Климчук постарался на совесть – всё было в порядке.

Полуденное солнце почти не проникало под полог леса, а над просёлком словно прожектор включили – каждая травинка на обочине отбрасывала чёткую тень. В кронах шумел ветер. Невидимая птица несколько раз повторила одну и ту же ноту. Где – то возле земли стрекотал кузнечик. Над папоротником кружились комары, настойчиво лезли к лицу, садились на шею и руки. Отмахиваться приходилось медленно, чтобы движение не было заметно с дороги.

Через несколько минут Зимин прошептал:

– Сектор запомнил?

– От поворота сто метров в сторону Клёнников. Видимость отличная.

– Тогда давай отдыхать по очереди. Меняться будем каждый час. Если появится машина, не высовывайся.

Дав «ценное» указание, сержант пристроил под щеку пилотку и заснул, положив ладонь на рукоять автомата.

Я лежал, упираясь локтями в землю, и следил за обстановкой. Время растянулось. В первые минуты взгляд цеплялся за каждое движение: качнулось дерево, пробежала тень облака, птица перелетела с ветки на ветку. Но постепенно глаза привыкли, и лес начал казаться неподвижным фоном.

Несколько раз мне мерещилось, что за изгибом дороги появился человек, но это оказывался блик солнца. Один раз сухая ветка треснула совсем близко, я развернулся на звук, вскидывая автомат, и увидел белку, взлетевшую на сосну.

Жара усиливалась. Земля под грудью оставалась прохладной, но спину прогревало солнце, проникавшее через небольшое окно между ветвями. Гимнастёрка полностью высохла. Сапоги, отмытые у колодца, начали подсыхать снаружи, зато влажные портянки доставляли дискомфорт.

Часа через полтора Зимин проснулся и сменил меня. Я отполз в низинку, снял сапоги, развесил чертовы портянки сушиться на ветках, лёг на спину под густой елью и закрыл глаза. Сон пришел не сразу, но минут через пять я все – таки вырубился. А когда проснулся, солнце почти не изменило положение на небе – прошло меньше часа.

Зимин лежал, почти не двигаясь. Услышав, что я начал ворочаться, он оглянулся, показал на часы и поднял два пальца. Значит, сейчас два часа пополудни.

Я сделал несколько глотков из фляги, обулся и вернулся на позицию. На дороге по – прежнему было пустынно, ни машин, ни людей, и я искренне пожелал, чтобы так продолжалось до самого вечера. И, как водится, накаркал…

Сначала я почувствовал изменение не слухом, а телом. Едва различимая дрожь земли передалась через локти. Спустя несколько секунд возник далёкий низкий гул.

Я повернул голову к Зимину. Сержант уже приподнялся и смотрел в мою сторону. Я показал рукой направление – звук шел со стороны Клёнников.

Зимин перебрался ближе, и приложил ладонь к уху. Мы не произнесли ни слова. В этом не было нужды.

К нам приближалось какая – то машина. Судя по ровному глубокому рокоту, не мотоцикл и не легковушка. Грузовик.

Шум мотора нарастал довольно медленно. Водитель явно берег машину на разбитом просёлке. Иногда мотор начинал реветь громче, когда грузовик выбирался из колеи, затем обороты снижались. Один раз донёсся громкий лязг, словно в кузове подпрыгнуло что – то тяжелое и металлическое.

Через несколько минут между деревьями мелькнула серая кабина. Грузовик выехал из – за изгиба дороги, качнулся на рытвине и медленно пополз к нам.

Это был ставший привычным «Опель – блиц» с открытым кузовом. На дверце виднелся черно – белый «балкенкройц», на крыльях засохла грязь, ветровое стекло покрывала пыль. В кузове сидели солдаты в серо – зелёной форме и касках, поставив карабины между коленями. Один стоял у переднего борта и лениво смотрел вокруг.

Я начал считать.

Семеро в кузове. В кабине водитель и ещё двое. Всего десять.

Грузовик проехал мимо поворота к хутору и вдруг резко затормозил. Я мгновенно навел на него автомат. Сержант тоже ощутимо напрягся, взяв на прицел сидящих в кузове солдат.

Из кабины неторопливо выбрался один из пассажиров. Его внешний вид резко отличался от остальных. На нём была темно – зеленая гимнастёрка, синие бриджи, фуражка с краповым околышем и васильковым верхом. Мужчина в форме НКВД прошел несколько шагов вперед, огляделся, вытянул руку и показал на скрытый ветвями съезд с просёлка.

В груди неприятно сжалось. Я начал догадываться, кто это может быть. Томас Янкаускас вылез из своей норы у старой мельницы.

Двигатель продолжал работать. Немцы в кузове переглядывались, но никто не спешил спрыгивать на землю. Из кабины выбрался худой оберфельдфебель с «МП–40» на груди. Он что – то раздражённо сказал ряженому «энкавэдешнику» и махнул рукой водителю. Мотор заглох. С непривычки показалось, что в уши набили вату – настолько тихо вдруг стало.

Оберфельдфебель подошёл к заднему борту и скомандовал:

– К машине!

Солдаты начали спрыгивать на землю. Они двигались без спешки, лениво осматриваясь, поправляя каски, повесив карабины на плечо.

– Осмотреть обочины. Не расходиться дальше, чем на пятьдесят метров. Двое остаются возле машины, – дал распоряжения оберфельдфебель и повернулся к «энкавэдешнику». – Вы уверены, Янкаускас, что здесь есть поворот на другую дорогу? Я ничего не вижу!

– Дорога должна быть здесь, Мейер! – произнёс диверсант по – немецки. – Она ведёт к хутору.

– Должна быть? – недовольно переспросил оберфельдфебель. – То есть, вы все – таки не уверены?

– Я уверен! Я сам проезжал по ней несколько дней назад. Просто она довольно узкая, Мейер, – холодно пояснил Янкаускас.

– За каким чертом мы лазим по этому сраному русскому лесу, – проворчал Мейер.

Янкаускас не удостоил его ответом. Он снял фуражку, вытер лоб рукавом гимнастёрки и снова надел её, тщательно выровняв козырёк.

Я видел его в профиль. Резкие скулы, прямой нос, узкие губы. Под глазами залегли тени, на щеке темнела свежая царапина. Сапоги в пыли, форма испачкана, на левом рукаве дырка. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Передо мной стоял урод, убивший старика, приказавший расправиться с целой семьёй, добивший собственного раненого, повесивший председателя сельсовета. Один рывок, одна очередь – и счёт был бы закрыт. Я скрипнул зубами и не двинулся с места.

Солдаты разошлись вдоль дороги. Двое направились в нашу сторону.

Зимин медленно пригнулся, оставив перед глазами только узкую щель между листьями папоротника. Пальцы сержанта сжались на цевье автомата, желваки выступили под кожей. Он едва заметно повернул ко мне голову. Я кивнул и взял в руки «бомбочку».

Нас было двое. Против десяти. За нашими спинами находились раненые и медики, а в прикрытии лишь молодой лейтеха, только сегодня освоивший трофейный пулемет. Значит, пропустить немцев было никак нельзя.

Первый солдат прошёл метрах в пятнадцати от нас. Молодой, худой, с веснушками и красной от жары шеей. Он придерживал висящий на плече карабин за ремень и носком сапога раздвигал траву на обочине. Второй двигался параллельно, но ближе к дороге. Оба выполняли приказ без всякого рвения. Они смотрели только под ноги и изредка заглядывали между кустами.

Комар сел мне на нижнее веко. Я даже не моргнул.

Ближайший солдат несколько секунд разглядывал заросли папоротника, затем отвернулся, поправил ремень карабина и пошел дальше.

Я медленно выдохнул через нос.

Справа едва заметно шевельнулся Зимин. Сержант держал палец на спусковом крючке автомата и, кажется, даже подвыбрал слабину.

Мейер и Янкаускас подошли ближе к повороту. Они остановились у самых кустов, всего в нескольких шагах от нас и продолжили разговор.

– Ваше появление в Клённиках вчера вечером было феерическим! – насмешливо сказал оберфельдфебель. – Человек в форме советской тайной полиции выходит к нашему посту, требует встречи с офицером и заявляет, что служит Абверу. Вас едва не расстреляли на месте.

– Именно на такой случай я ношу с собой «зольдбух», – сухо сказал Янкаускас.

– Так взяли бы с собой и немецкую форму, черт возьми!

– Я выполнял задание в тылу врага! – вяло поморщился диверсант. – Носить с собой еще и полагающуюся мне форму Вермахта было бы опасно.

Оберфельдфебель скривился.

– А теперь вы ходите в этой варварской одежде и раздражаете своим видом моих солдат!

– Я не просил штаб прикомандировывать меня к вашему взводу! Мне, может быть, тоже неприятно носить это обмундирования, но я терплю ради нашего общего дела! – отрезал Янкаускас. – Давайте побыстрее закончим поиски и спокойно разойдемся.

– Поиски мифической русской колонны, – с явным раздражением напомнил Мейер. – Колонны, которую никто толком не видел. Колонны, о которой каждый штабной писарь рассказывает новую историю. В одном донесении у русских двадцать грузовиков, в другом пять, в третьем они едут с танками. Одни утверждают, что колонна движется на восток, другие – что она повернула на Кобрин, третьи отправляют нас искать её в болотах.

– Я тоже не видел эту колонну, Мейер, – произнёс Янкаускас. – И не хотел участвовать в её поисках.

– Поэтому вам и приказали, Янкаускас! – ухмыльнулся оберфельдфебель. – Помогать мне в этих сраных поисках. Как, видите ли, знатоку здешней местности.

Солдаты продолжали небрежный поверхностный осмотр, разбредясь по обеим сторонам дороги. Энтузиазмом никто не горел, поэтому следы колес, примятую траву или сломанные ветки не обнаружили – Коваленко, Баранов, Круглов и Седых постарались на славу.

Оберфельдфебель смотрел на своих подчиненных без злости и раздражения, как на малых неразумных детей. Потом повернулся к диверсанту и резко сказал:

– Вчера недалеко отсюда мы нашли расстрелянный «Мерседес». Около двух десятков убитых. Офицер, солдаты, водитель. Большая часть погибла прямо возле машины, не успев рассредоточится. Раненых добивали выстрелами в затылок. Кто, по вашему, мог это сделать?

Янкаускас задумчиво почесал подбородок.

– Где именно нашли грузовик и тела?

– На дороге западнее Клёнников. В двух десятках километров от деревни.

– Когда произошло нападение?

– Скорее всего, вчера утром. Возможно, немного позднее.

– Убитые были из вашего сводного отряда? – продолжил уточнять Янкаускас.

– Нет, это были парни из другого подразделения нашей дивизии. Из штаба пояснили, что их отправили на поиски той самой прорвавшейся колонны. Штабные уверены, что нападение связано с русскими, которых мы ищем.

Янкаускас задумался.

– Мейер, а почему вы не верите в эту версию?

– На месте боя мы нашли следы, уходящие в поле. Два человека, возможно трое. Следов от машин, кроме самого «Мерседеса» не было. Рядом валялись россыпи гильз. Но что интересно: ни одной гильзы от советского оружия. Только девятимиллиметровые и винтовочные от «Маузеров».

– Два или три человека перестреляли два десятка солдат, пользуясь немецким оружием? – удивленно спросил Янкаускас.

– Да, всё это выглядит очень странным, – оберфельдфебель покачал головой.

– И вы все равно не верите, что это могли сделать русские из той загадочной колонны? – Янкаускас провёл большим пальцем по подбородку. – Если она действительно штабная, в ее охране должны быть самые опытные бойцы.

– Я верю только в то, что видел. Я видел грузовик, превращённый в решето, убитых солдат и следы, уходящие в поле. Колонны я не видел и ее следов тоже.

Янкаускас медленно произнес:

– Грузовик нашли на дороге, ведущей к этому району. Значит, надо проверить хутор.

– Мои люди осмотрели поворот к нему и не нашли никаких следов, – парировал Мейер.

– Тогда прикажите своим людям углубиться в лес, – предложил Янкаускас с откровенной насмешкой.

Лицо оберфельдфебеля изменилось. Губы сжались, взгляд стал холодным.

– Не советую вам учить меня командовать моим взводом, господин шпион, – процедил немец. – Вы прикомандированы от Абвера как человек, знающий местность, поэтому должны слушаться меня.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга. Оберфельдфебель был ниже Янкаускаса, уже в плечах и старше лет на десять, но отступать не собирался. Янкаускас имел офицерское звание и спецподготовку, однако здесь, на лесной дороге, в окружении немецких солдат, вся реальная власть находилась у командира взвода.

– Я не претендую на командование, – наконец произнёс Янкаускас. – Я хочу добраться до штаба и доложить о выполнении задания.

– Тогда помогите нам закончить эту прогулку быстрее.

– Я уже показал дорогу к хутору.

– И мы убедились, что свежих следов на ней нет.

Янкаускас снова посмотрел на начало тропы. Его взгляд прошёл по кустам, задержался на молодых елях и скользнул совсем рядом с нашим укрытием.

Мне показалось, что он что – то заметил.

Правая рука непроизвольно сжала рукоятку автомата. Ствол смотрел Янкаускасу точно в грудь.

Диверсант сделал шаг к зарослям.

Ещё один.

Между нами оставалось меньше десяти метров.

Если он что – то заметил и поднимет тревогу, придётся стрелять. Первой очередью я сниму его, Зимин возьмёт оберфельдфебеля, а дальше всё решат секунды и удача, которой у нас за последние дни оставалось не так много.

Янкаускас остановился возле кустов, наклонился и зачем – то потрогал траву.

Сердце пропустило один удар.

Диверсант выпрямился и оглянулся на немца.

– Здесь трава примята, – проговорил он.

Оберфельдфебель подошёл ближе, взглянул и пожал плечами.

– Какой – то зверь прошел.

Янкаускас нахмурился.

– Рядом нет крупных зверей.

– В лесу их тысячи, – хмыкнул Мейер. – Следов людей нет. Колей от колес машин нет. Земля не тронута. Одна примятая травинка ничего не означает.

– Можно пройти по тропе хотя бы сотню метров, – упорствовал Янкаускас. – Если кто – то спрятал следы, то не смог это сделать на всем протяжении.

– Далеко до хутора? – с тяжелым вздохом спросил оберфельдфебель.

– Около двух километров.

– Значит, туда и обратно минут тридцать, осмотр – еще пятнадцать – двадцать, – раздражённо перечислил оберфельдфебель. – Мы потеряем не меньше часа. А нам еще до того холма ехать. До темноты не успеем вернуться.

– Если колонна прячется на хуторе, вы сразу получите результат.

– Если колонна на хуторе, нас встретят огнём. Русские вдвоем размолотили двадцать наших солдат. А у меня всего десяток, считая вас и водителя, – нахмурился Мейер.

– Но русские могут уйти! – почти выкрикнул Янкаускас.

– Пусть сначала появятся! – твердо отрезал оберфельдфебель.

Он повернулся к солдатам и громко скомандовал.

– Заканчиваем осмотр! Всем вернуться к машине!

Янкаускас стиснул зубы.

– Вы отказываетесь проверить хутор?

– Я проверил поворот к нему. Следов нет. Если штаб хочет осмотреть каждую избу в лесу, пусть пришлёт роту.

– Я доложу, что вы отказались продолжить поиск.

– Докладывайте, – усмехнулся оберфельдфебель. – Интересно, как в штабе третьей танковой отнесутся к кляузе какого – то шпиона.

Янкаускас резко повернул голову.

– Мейер, вы забываетесь! Я старше вас по званию!

– Вот и идите на хутор в одиночку, раз такой старший! – уже откровенно начал издеваться оберфельдфебель.

Последняя фраза попала точно. Янкаускас отвёл взгляд. Он явно не желал героически влипнуть в засаду. Он выполнил навязанную ему роль проводника и теперь желал только одного – скорее вернуться в пункт постоянной дислокации.

Солдаты начали собираться возле грузовика. Молодой немец прошёл обратно так же близко от нашей позиции, но теперь даже не посмотрел в заросли. Он устал, вспотел и явно думал лишь о воде в машине.

Один из солдат доложил оберфельдфебелю:

– Свежих следов нет.

– Значит, грузитесь, – махнул рукой Мейер.

Немцы полезли в кузов. Карабины стучали о борт, потные морды блестели на солнце. Они сразу уселись на скамью, и присосались к фляжкам. Водитель открыл капот, быстро проверил что – то на двигателе и захлопнул створку.

Янкаускас задержался у тропы. Он смотрел в лес, и на его лице не было ни облегчения, ни досады. Скорее настороженность человека, который чувствует опасность, но не хочет проверять догадку ценой собственной жизни.