Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:

– Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу – не останавливаетесь. Услышите взрывы – не останавливаетесь. Машину качнёт, кто – то в кузове закричит, по борту ударит пуля – не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

– Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз – погибнут все.

– Поняли, товарищ генерал, – ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.

Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.

Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ – палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой – это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.

– Вовка, мы готовы, – сказал Зимин. – Ты идешь головным. Главное – держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.

– Я всё понял, Зима, – ответил я. – Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост – сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.

– Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? – деловито уточнил Зимин.

– Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, – подумав пару секунд, сказал я. – А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.

– Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, – Зимин устало усмехнулся и покачал головой.

– Ты сам сказал, что остальные хуже, – в ответ усмехнулся я.

– Я много чего говорю, Вовка, – ответил Зимин. – Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!

Глава 11

Первые сотни метров мы проехали молча, и от этого я невольно напрягся, потому что всякий раз, когда война давала мне несколько спокойных секунд, в голове успевали проснуться ненужные мысли.

Через узкую смотровую щель я видел серую предрассветную чащу, мокрые листья кустарника, в которых оседали клочья тумана, стройные стволы сосен, вытянутые вверх, как колонны какого-то лесного храма. И при этом отчетливо осознавал, что впереди нас ждут не благостная утренняя тишина, свежий воздух и пение птиц, а немецкие солдаты, которых послали найти нас и уничтожить.

Броневик шёл ровно, без рывков. Я держал ногу на педали газа так осторожно, словно под подошвой у меня был не стальной рычаг, а натянутый нерв, и каждое неверное движение могло его порвать. Слишком быстрая езда показалась бы немцам опасной, слишком медленная – нерешительной. А нам надо было сыграть спокойную, собранную, немного сонную уверенность людей, привычно перемещающихся по захваченной земле и давно понявших, что всё живое вокруг либо подчиняется им, либо лежит в канаве.

Я не видел мотоциклы за кормой, но слышал их двигатели: один чуть глуше, другой резче, оба держались на положенном удалении и не отставали. Где-то ещё дальше, за изгибами просёлка, двигалась основная колонна, и её звук пока сливался с нашим.

Панкратов застыл в башне, как изваяние. Немецкая каска сидела на нём чуточку выше, чем надо, но первое впечатление это не портило. Я не знал, реально ли он спокоен или хорошо себя контролирует, но был уверен – в нужный момент он не подведет. Матвей давно стал для нашего отряда полноценным боевым товарищем, множество раз выручавшим в схватках с врагом.

Однообразный пейзаж вокруг скрадывал пройденное расстояние, поэтому, как бы я не ждал контакта с противником, он появился внезапно – за очередным изгибом дороги возник тёмный, низкий, угловатый силуэт мотоцикла.

Первый «Цюндапп» стоял на обочине, топчущийся рядом часовой повернул голову на звук двигателей, машинально сняв карабин с плеча. Пулеметчик в коляске, как мне показалось, проснулся от шума, и сразу положил руки на свой «МГ». Ствол пулемета был развернут точно в нашу сторону. Второй мотоцикл стоял чуть дальше, прикрывая противоположный сектор. И часовой возле него только начал разворачиваться. По их неторопливым движением было заметно – они ещё не поняли, что мы враги, и реагировали на наше появление довольно спокойно – с ходу, как я и рассчитывал, открывать огонь не стали.

За постом начиналась поляна. Трехосные грузовики «Мерседес» немцы отогнали к берёзовой роще, метров за пятьдесят от дороги, и в предрассветном сумраке их тентованные кузова выглядели как сараи. «Sd.Kfz. 221» стоял перед ними, как защитник, повернутый немного боком, так что с этого ракурса я видел его нос, правый борт и башню. Двигатель у него не работал, но от этого он не стал менее опасным. Даже неподвижная железная коробка с пулеметом могла устроить локальный Армагеддон в радиусе ста метров. Солдаты на поляне ещё не успели подняться – возле дальнего «Мерседеса» маячили две фигуры, что-то ковырявшие у колеса и поднявшие головы при нашем приближении.

Тревогу никто не поднял.

Ближний часовой лениво сделал шаг вперёд и поднял левую руку, ладонью к нам, требуя остановиться. Другой рукой он держал карабин, стволом вниз.

До него оставалось не больше тридцати метров.

Я полностью отпустил газ, давая машине сбросить скорость, чтобы это походило на послушное исполнение законного требования часового. Он шагнул еще раз, и теперь я отчетливо видел его лицо, вытянутое, небритое, с тёмными провалами под глазами. Солдат был уставший, злой и настороженный, но не испуганный. Его рот начал раскрываться, и я понял, что сейчас он что – то крикнет.

Двадцать пять метров.

Для пулемёта это дистанция, на которой не промахиваются даже криворукие.

А Панкратов криворуким не был.

Над головой рявкнул «МГ», и вся наша «хитрая» маскировка слетела в один ослепительно быстрый миг. Ближнего часового развернуло от первой очереди, он упал на дорогу, будто из него вынули кости. Пулемётчик в первом «Цюндаппе» погиб через секунду – пули прошили его грудь и отбросили на борт коляски. Второй часовой, стоявший у дальнего мотоцикла, успел вскинуть карабин, но цепочка земляных фонтанчиков, резво рванувшая в его сторону, прошлась впритык, и он рухнул навзничь, раскинув руки.

Почти одновременно за спиной заработали пулемёты Круглова и Седых. Их очереди прошлись по второму «Цюндаппу», а потом сместились на поляну, где возле берёз начали вскакивать немцы. Зимин и Платов объехали меня и встали на обочине, как и было условлено, оставляя проезд свободным для грузовиков.

Я тоже съехал с дороги и провёл броневик вперёд на десяток метров, встав так, чтобы Панкратов получил широченный сектор стрельбы по вражеской стоянке. Теперь наш башенный пулемёт мог бить по любой цели в зоне видимости. Чем Матвей с упоением и занимался – он успел сменить «улитку» и долбил длинными очередями по мечущимся на фоне березок немцам. Внутри броневика стало жарко от пороховой гари. В узкую смотровую щель я с трудом видел, как возле грузовиков встают и падают фигурки солдат – словно жестяные мишени в призовом тире.

– Вали их, Матвей! Мочи козлов! – в полном восторге заорал я. – Зачисть поляну!

– Работаю! – заорал в ответ Панкратов и слегка повернул башню.

Новая очередь ушла вправо, по краю берёзовой рощи, туда, где немцы начали вставать особенно густо. Я не видел всех целей, но видел результат: серые силуэты в характерных касках, ещё секунду назад появившиеся над травой, снова исчезали. Панкратов стрелял яростно, но без суеты, перенося огонь с места на место, не давая противнику поднять голову и осмотреться.

Кулешов и Климчук начали делать то, ради чего их включили в экипажи – достали из-за голенищ «бомбочки». В боковой люк я успел увидеть как темный предмет с веселым огоньком летит в сторону врага и падает возле броневика. За ним второй.

Первой рванула «бомбочка» Кулешова. Взрыв был не из тех, что валит деревья и переворачивает машины, он больше походил на громкий хлопок, сопровождаемый яркой вспышкой. Немецкий броневик дернулся, рядом с ним взметнулся небольшой фонтан земли. Через пару ударов сердца грохнул заряд Климчука. Броневик не разлетелся на куски, не сгорел мгновенно в синем пламени, но экипаж после близких подрывов временно стал слепым и глухим. Это нам и требовалось.

С момента первого выстрела прошло секунд сорок. Немецкий отряд окончательно проснулся.

Но проснулся не как готовый к бою механизм, а как человек, которому во сне дали по роже и тут же опрокинули на пол. В реакции немцев не было откровенной глупости, они действовали, как привыкли при внезапном нападении. Но все-таки с небольшой задержкой, вызванной тем, что сходу не могли оценить обстановку: по ним стреляли вроде бы свои – такой же, как у них, броневик с крестами, такие же мотоциклы.

И это задержка давала нам бесценные секунды.

Сзади уже приближался «Опель».

Я услышал его не сразу, потому что вокруг ревели двигатели, стучали пулемёты, хлопали винтовочные выстрелы и в ушах звенел грохот «бомбочек». Но потом в боковом люке мелькнул знакомый капот с «зигзагом». Смирнов вёл машину ровно, как по ниточке, и рядом с ним в кабине сидел, слегка нагнувшись, Недвигин. Генерал не кричал бесполезных команд в пространство, не махал руками. Он сделал всё, что от него зависело до выдвижения, а теперь его присутствие в головной машине означало: комдив с нами, едет вместе с колонной.

«Опель» проскочил мимо снятого поста, переехав тело часового (мне показалось, что я услышал хруст) и проследовал дальше. За ним на опасный участок въехал первый грузовик с ранеными. Усталый водитель вцепился в руль, как утопающий в спасательный круг. Когда машина проезжала мимо меня, я успел увидеть в кузове кого-то из медиков, кажется, Рябинина, сидевшего у переднего борта. Он не даже не посмотрел на поляну. Всё его внимание было отдано раненым. Конечно, он не мог лечить их на ходу. Но в этот миг было достаточно придержать людей, не дать одному свалиться на другого, не дать сместиться повязкам. Больше в этом грохоте и тряске сделать было невозможно.

За «Опелем» мгновенно пронеслась «полуторка» – первый транспорт с ранеными.

Второй грузовик взял правее, ближе к обочине, объезжая раздавленный труп часового, и его кузов качнуло на выбоине. Изнутри донёсся сдавленный стон десятка человек, которых одновременно резануло болью.

Показался третий грузовик.

Немцы начали отвечать осмысленнее.

Сначала несколько винтовочных выстрелов грохнули из – за берёз, где успела укрыться часть немецкого отряда. Пули щёлкнули по лобовому листу нашего броневика и ушли рикошетом. Потом у второго «Мерседеса» ожил ручной пулемёт. Я увидел вспышки у задних колес. Но этот «МГ» не стал тупо долбить по броне, а взял чуть левее – по грузовику с ранеными. Очередь прошла над ним, ударила в деревья на другой стороне, выбивая из коры светлые щепки.

Кулешов и Климчук бросили вторую порцию «бомбочек». На этот раз они целились не в броневик, а в грузовики у рощи. Но до них было почти полсотни метров и заряды не долетели. Первый рванул на середине поляны. Второй упал у берёзок и не взорвался – шнур продолжал гореть. Какой-то немец увидел это, рванулся в его сторону, но успел сделать всего два шага – упал от очереди Круглова. Взрыв перебил тонкое деревце у основания, осыпал ближайших немцев землёй и щепой, заставил залечь, и всё это вместе дало нашей колонне еще несколько секунд.

Наши пулеметчики на мотоциклах грамотно распределили сектора: Круглов стрелял по краю берёзовой рощи, не давая немцам поднять головы, Седых вёл огонь по промежутку между немецким броневиком и грузовиками, где то и дело мелькали тёмные фигуры. Зимин сидел в седле, пригнувшись над рулём, и смотрел то туда, куда стреляет Круглов, то на дорогу, проверяя, не перекрыта ли она, не застряла ли очередная машина, не пора ли дать знак отхода. Платов привстав на подножках, вел огонь из автомата, пытаясь попасть в смотровой люк вражеского «Sd.Kfz. 221».

Сначала я не понял, зачем Платов это делает, но потом, увидев дым из выхлопной трубы, догадался – вражеский броневик завел двигатель, и сержант пытается достать водителя.

– Броневик! – крикнул я Панкратову. – Он завелся!

– Вижу! – ответил Матвей.

Он дал очередь по башне, по смотровым щелям, по правому борту. Пробития брони Панкратов не ожидал, но надеялся, что каждый удар свинца по стали стеганёт по нервам сидящих внутри людей. Пули высекали искры, со звоном уходили рикошетами вверх. Пулемётчик немецкой машины получил очень простой выбор: либо сидеть пригнувшись и ждать, либо подняться к прицелу, рискуя получить пулю в лоб. Он выбрал первое – «Sd.Kfz. 221» огонь не открывал. Для нас это было достаточно.

Четвёртый «ЗИС-5» въехал на опасный участок под более плотным огнём. Немцы за берёзами и за грузовиками начали стрелять чаще, но всё ещё не могли дать полноценный ответ. Их мотоциклы были уничтожены, броневик подавлен, возле «Мерседесов» лежали убитые и раненые, а каждый, кто пытался приподнять голову, попадал под перекрёстный огонь Панкратова, Круглова и Седых. Тем не менее, на борту и дверце кабины «ЗИСа» появилось несколько дырок, и, скорее всего, пули зацепили кого-то внутри – в кузове хрипло закричали, но водитель не сбросил газ. Я увидел, как он дёрнулся при попадании, но руки остались на руле. Он помнил приказ: не останавливаться ни в коем случае. И выполнил его.

Климчук выбежал вперед и метнул «бомбочку», стараясь добросить ее до «Мерседеса». Она не долетела до цели на каких-то пять метров. Но на этот раз я ясно разглядел: машина дёрнулась после взрыва, и осела на спущенных колесах.

В этот момент башня немецкого «Sd.Kfz. 221» начала поворачиваться в нашу сторону. Видимо стрелок увидел, что наши пулеметчики отвлеклись на подавление засевшей в роще пехоты, и решил бросить на стол козырь. Я похолодел. Если он сумеет навести ствол на дорогу, то превратит проезд колонны в кровавое месиво.

– Матвей, броневик снова ожил! – заорал я во всю мощь легких.

– Держу его! – спокойно ответил Панкратов.

Он дал очередь по немецкому броневику, но его башня всё равно продолжала поворачиваться. Пули Матвея били по броне, высекали искры, заставляли немецкого стрелка держаться ниже, но движение продолжалось. Тогда Кулешов, тоже заметивший этот маневр, поджёг шнур «бомбочки», пригнулся, под огнем немецких пехотинцев из рощи подбежал поближе, и метнул заряд точно под днище «Sd.Kfz. 221».

Взрыв ударил почти сразу. Кулешова отбросило в сторону.

Немецкий броневик не перевернуло и не разорвало. Зато его нос подпрыгнул почти на полметра, правое переднее колесо оторвалось, двигатель заглох. Башня остановилась, не дойдя до нужного сектора стрельбы. Из – под корпуса повалил черный дым, водительский люк распахнулся, из него выпал немец и попытался отползти от машины. Панкратов долбанул по члену экипажа длинной очередью, не давая ему добраться до своих.

– Получил, сука! – злобно прошипел Панкратов, и принялся менять ствол.

Тут на дороге, с большим отрывом от предыдущих, появился пятый, замыкающий грузовик. Он ехал медленно. Слишком медленно. Я узнал тот самый «ЗИС–5» с подтекающим радиатором, который раньше уже приносил нам дополнительные проблемы. Видимо, ночная дорога, тряска и спешка снова сказались на его работоспособности – двигатель гудел с надрывом, постоянно норовя заглохнуть. И в этом была основная опасность: машина могла встать прямо напротив поляны.

– Матвей, прижми их там всех! – заорал я. – Пятый еле ползет!

– Понял! – ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.

Немцы тоже заметили последнюю машину.

И сконцентрировали на ней весь огонь. Из – за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места – ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.

Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, – прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.

Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.

И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» – уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.

Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.

Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.

Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из – за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.

Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.

Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.

Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из – за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.

Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.

– Володя, ещё одну очередь.

– Уходим, Матвей! – резко ответил я. – Колонна прошла!

Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из – под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.

Дорога впереди была свободна.

За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.

Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:

– Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.

– Ну, вот, Матвей, – ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. – А ты надевать не хотел!

– Но она всё равно – железная немецкая дрянь, – сказал Панкратов и нервно рассмеялся.

Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.

Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.

Глава 12

Я вёл броневик в хвосте колонны, удерживая дистанцию до замыкающего грузовика, того самого бедолаги с повреждённым радиатором, который уже дважды доставлял нам неприятности. В открытом кузове лежали тяжелораненые. Я видел через смотровую щель небольшие кусочки: край борта, чью – то поднятую руку, склонённую голову медсестры, белые пятна повязок. Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на очередной выбоине, люди стонали, носилки сдвигались, медсестра наклонялась, пытаясь удержать ближайшего, но машина упрямо ползла дальше, рыча мотором так, будто сама не верила, что ещё способна двигаться.

Зимин и Платов, посовещавшись прямо на ходу, укатили в голову колонны. И это было правильно – без мощного дозора с пулеметами ехать дальше было нельзя.

Панкратов сидел в открытой башне, и смотрел во все стороны, но чаще всего оглядывался назад. Мы не разговаривали. Внутри броневика при работающем двигателе обычная речь превращалась в бесполезное шевеление губами, а кричать без нужды не хотелось.

Колонна ехала медленно. Не потому, что Смирнов жалел машины, хотя, в общем, наверняка, жалел, и не потому, что водители устали, хотя устали все до одури. Просто быстрее было нельзя – дорога не стала лучше, залитые жидкой грязью ямы с завидной регулярностью перемежались кочками. Просёлок то нырял между зарослей ольхи, то забирался в молодой березняк с красивыми, как на открытке, белыми стволами, и ярко – зелеными листьями. В низинах пахло болотной прелью, стоячей водой и гнилой травой, по бортам машин с неприятным скрежетом скользили ветки кустов. Иногда лес отступал на несколько десятков метров, открывая прогалины, и тогда утренний свет резал глаза после полумрака, но почти сразу дорога снова уходила в чащу, где было душно, сыро и тесно.

Мы проехали километров пятнадцать, может, немного меньше, когда грузовик передо мной вдруг начал терять ход. Сначала я заметил, что расстояние между нами сокращается быстрее обычного, хотя я не газовал. Потом из – под капота «ЗИСа» потянулся пар, густой, белёсый, сразу заметный на фоне тёмного леса. Машина дёрнулась, прокатилась ещё несколько десятков метров, взревела мотором и замерла посреди дороги, чуть накренившись правыми колёсами в разбитую колею.

Я успел затормозить, едва не уперевшись носом в задний борт.

– Кажись у него что – то с движком, – сказал Панкратов. – Пойти глянуть?

– Нет, ты за тылом смотри, – ответил я, глуша мотор. – Я сам проверю.

Когда я вылез из тесной стальной коробки, звуки вокруг показались неправдоподобно громкими: где – то стрекотали птицы, шумели листья на ветру, в кузове тяжело дышали раненые, радиатор шипел, словно злобная змея.

Первым делом я заглянул через борт, встретившись взглядом с Катей.

– Ну, как вы тут? В общем и целом? Справляешься?

– Очень тяжело, Володя. Постоянно трясет, ребятам больно, а помочь я им ничем не могу, – с тяжелым вздохом ответила медсестра. – Но ребята – молодцы! Не жалуются, не ругаются.

Я оглядел лежащих раненых – здесь их было двенадцать. Все молодые, безусые, бледные, с черными кругами под глазами. Парни молчали, никак не комментируя остановку. Только один из них, с сержантскими треугольниками на петлицах, сказал хриплым басом:

– Это ты нас прикрыл при прорыве? С меня магарыч, земляк! Думал – всё, хана. Ан нет – ещё поживем!

– А что там случилось, Володя, почему стоим? – спросила Катя, машинально поправляя повязку на ближайшем раненом.

– Похоже, что движок закипел! – ответил я и пошел к кабине.

Водитель, молодой парень с запавшими глазами и серым лицом, сидел за рулём, навалившись на руль всем телом, и смотрел на капот остановившимся взглядом.

– Движок стуканул? – спросил я.

– Нет, не успел, – глухо ответил водитель, не отрывая взгляда от струйки пара. – Я успел заглушить. Он с утра перегревался. Но я думал, дотянем.

– Давай, дружище, ищи дырку в радиаторе, а я принесу воды, – предложил я.

Вернувшись к кузову, спросил сразу у всех:

– Вода есть?

– Почти у каждого по фляге, – ответил сержант. – Ночью на привале запаслись.

– Поделитесь? – спросил я. – Если сейчас в радиатор не долить, двигатель точно стуканет.

Раненые переглянулись.

Со стороны уехавшей колонны раздался треск мотоциклетного мотора. Выяснять, что случилось, приехал Зимин и Смирнов. Лейтенант даже не стал ничего спрашивать – ему хватило одного взгляда на парящий капот.

– Водитель говорит, что заклинивания не произошло, товарищ лейтенант, – сказал я. – Нужно воды долить и поедем.

– А что толку? – вздохнул Смирнов. – У этого «ЗИСа» радиатор пробит ещё во вчерашнем бою. Надо бы его разобрать, найти дырку, да запаять. Но где и когда это делать?

– Воду найти можно, Лёшка, – сказал Зимин. – Тут неподалеку хутор есть. В стороне от дороги.

– Это где вы детей видели? – уточнил Смирнов.

– Он самый, – кивнул Зимин. – Нам всё равно надо где – то заховаться, чтобы к Клённикам не лезть наобум.

– Да, еще ведь эти чертовы Клённики, – помотал головой лейтенант.

– Прямо туда колонну вести нельзя, товарищ лейтенант, – сказал я. – Если немцы хоть немного соображают, они поставят заслон именно там. Деревня на холме, обзор хороший, перед ней ручей и мостик.

– Зима, ну – ка, напомни мне, сколько немцев вы видели! Которые в том направлении ехали, – сказал Смирнов.

– Четыре танка, до роты мотопехоты, батарея гаубиц, взвод сапёров, – перечислил Зимин. – Может к ним за сутки еще кто – нибудь присоединился.

– А если они не стали вставать в Клённиках, а двинулись дальше, к Пинску? – как бы рассуждая вслух, сказал Смирнов.

– Это гадание на кофейной гуще, Лёш, – пожал плечами Зимин. – Короче, без разведки туда лучше не соваться. А чтобы ее провести, надо спрятать грузовики. Лучшее место – на хуторе покойного Игната.

– Да понял я, понял, – кивнул Смирнов. – Ладно, давайте о более насущном: грузовик дальше поедет? Или лучше его бросить, а раненых на другие перегрузить? А то нам тут долго стоять нельзя – может быть погоня.

– Да, вполне может быть и погоня, – уныло согласился Зимин. – Мы немчуру хорошо проредили, но их там еще больше половины осталось. И техника у них хоть и повреждена, но ведь не уничтожена.

Я оглянулся на грузовик. Водитель «ЗИСа» по – прежнему неподвижно сидел в кабине и всё так же смотрел на капот. У него был вид человека, который выпал из текущей реальности, потому что задолбался искать решение многочисленных проблем.

– Сколько тебе нужно воды для радиатора? – громко спросил Смирнов, подходя к кабине.

– Ведра два, – встрепенулся водитель, услышав вопрос. – Но там течь, товарищ лейтенант. Через пару километров снова доливать придётся.

– Ребята решили скинуться! – сказала из кузова Катя. – Вот, возьмите фляги.

Раненые принялись передавать вперед свои фляжки. Обрадованный водитель наконец – то вылез из – за руля, открутил пробку радиатора прямо голыми руками, и принялся доливать воду.

– Мы слышали, вы хотите на какой – то хутор заехать? – спросила Катя, попеременно глядя на меня и Смирнова. – Он скоро будет? И там есть колодец? А то парни скоро пить захотят.

– Колодец там есть, – ответил я. – Хутор километрах в…

Я оглянулся на Зимина, потому что с трудом представлял, сколько еще ехать до хутора.

– До хутора примерно десять километров, – сказал сержант и добавил, подойдя вплотную к борту: – Потерпите, ребята, скоро будет привал. И спасибо вам за воду!

Залив радиатор, водитель «ЗИСа» дождался падения температуры и попытался завести двигатель. Где – то с пятой попытки ему это удалось. Мотор работал неровно, с надсадным кашлем, но пока этого было достаточно.

Мы догнали колонну только минут через пять. Зимин и Смирнов укатили вперед, докладывать генералу о происшествии. Мне велели ни в коем случае не бросать грузовик, прикрывать его до особого распоряжения.

Дальше двигалась ещё медленнее. Замыкающий грузовик часто сбрасывал скорость, но те, кто ехал перед ним, предупрежденные лейтенантом, тоже замедлялись, не давая «инвалиду» отстать. Эта сумасшедшая езда – то ускорение, то торможение, дико меня раздражала – проще еще раз в атаку сходить, чем так плестись.

Лес вокруг постепенно менялся. Березняк становился гуще, в низинах всё чаще попадалась ольха, а дорога то прижималась к кустам, то выходила на небольшие открытые участки.

Часа через полтора, когда я уже готов был завыть от этих нелепых дерганий, колонна начала замедляться. Замыкающий «ЗИС» взревел двигателем, прокатился ещё несколько метров и остановился. Я тоже притормозил, оставляя между нами и грузовиком место для манёвра, и только тогда понял: впереди что – то нашли. Не засаду, конечно, иначе уже бы вовсю стреляли. Через несколько минут появился Круглов. Он быстро шёл вдоль колонны, пригибаясь у окошек кабин, что – то коротко говоря водителям и, добравшись до нас, махнул рукой в сторону головного «Опеля».

– Нашли поворот к хутору, Володя, – сказал он. – Зимин узнал место. Сейчас ребята проверят путь, и начнем загонять туда машины.

– Понял, – ответил я. – А скрыть следы догадались?

– Не один ты такой умный, Володь, – усмехнулся Круглов. – Смирнов приказал Платову и Седых остаться и тщательно замаскировать въезд. Мишка там сейчас ветки рубит, здоровенный веник собирает.

– А наш грузовик по той дороге пройдёт? – спросила из кузова Катя, перегнувшись через борт.

Круглов посмотрел на парящий капот «ЗИСа», на водителя, который вылез из кабины и стоял рядом, будто боялся, что если отойдёт, машина немедленно развалится на куски, потом пожал плечами.

– Должен пройти, – сказал Круглов. – Мы на «Опеле» два дня назад там проехали.

Круглов ушел. А мы остались ждать. Водитель замыкающего грузовика явно нервничал – то садился за руль, то снова вылезал, заглядывал под капот, трогал ладонью решётку радиатора, словно пытался уговорить «железо» потерпеть ещё немного. Катя присела у переднего борта, держась тонкими пальчиками за верхнюю доску. Лицо у неё было настолько усталое, что казалось не девичьем, а старушечьим. Только голубые глаза по – прежнему оставались внимательными.

Панкратов сидел неподвижно, как скала, чуть повернувшись назад, и вглядывался в дорогу за нами. Иногда он наклонял голову, прислушиваясь, но вокруг были только лесные звуки, и тяжёлое дыхание раненых. Немецкая погоня пока не показывалась.