Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Наступила «немая сцена» – все присутствующие смотрели на деревья, словно пытаясь найти среди них тайный проход сразу к Пинску.

Потом генерал достал карту. Местность на восток от хутора была обозначена сплошным зеленым пятном с тонкой штриховкой болот. Мы даже не рассматривали её как возможное направление движения колонны.

– Так как вы сюда добрались? – ошарашенно спросил Недвигин.

Фёдор указал рукой на лес.

– Отсюда прямо, дальше левее возле двух сухих сосен, там гряда между топями. За грядой низкое место, по нему гать проложена. Старая, местами провалилась. Телега прошла. Мы через хутор Игната сено с дальнего покоса вывозили, когда вода спадала. И дрова. Весной и осенью там делать нечего, а сейчас пройти можно.

Пару минут все молчали.

Фёдор с недоумением переводил взгляд со Смирнова на Недвигина. Он явно не понимал, почему простое объяснение вызвало у военных такую реакцию. Первым опомнился Недвигин.

– И давно существует этот проезд? – уточнил генерал.

– Давно. По ней ещё до революции лес возили. Не круглый год, конечно, – отозвался Фёдор. – Старики говорили, помещичьи люди ее построили. После них лесники подновляли. Игнат с мужиками иногда брёвна менял.

Коля подошёл ближе и бесцеремонно ткнул грязным пальцем в карту немного правее генеральской руки.

– Она вот отсюда идёт, – уверенно заявил мальчик.

Недвигин удивленно посмотрел на него.

– Почему именно отсюда?

– Потому что ручей здесь должен быть, – пояснил Коля. – А гать проходит выше ручья. Вы не там смотрите.

– На карте ручей обозначен вот этой линией, – генерал провёл ногтем по тонкой голубой извилине.

Мальчик нахмурился, наклонился ниже и некоторое время изучал непривычные знаки.

– Тогда хутор не здесь, – решил он. – А дальше.

– Карта крупномасштабная, – вмешался я. – На ней могут быть ошибки в несколько сотен метров. Коля ориентируется по местности, а не по карте.

– На местности я лучше знаю, – без тени смущения подтвердил мальчик. – Мы с дедом по гати ездили. В прошлом году два раза и ещё раньше.

– Рассказывай по порядку, – потребовал Недвигин. – Где начинается эта… дорога, сколько тянется и куда выходит.

Коля посмотрел на Фёдора, словно решая, кому из них отвечать.

– От хутора начинается низина, – начал мальчик. – Еще не болото, но земля там сырая. Там две дорожки. Одна к покосу уходит, другая к гати. Возле большой берёзы надо брать правее.

– Какой ширины гать? – спросил Смирнов.

Коля развёл руки, показывая расстояние.

– Телега проходит.

– А какое у нее состояние? – спросил лейтенант.

Мальчик задумался.

– По – разному. Где – то брёвна целые. Где – то край провалился. Мы, когда сюда ехали, одним колесом съехали, дядька Фёдор жердь подкладывал.

Фёдор поскреб пальцами щетину на подбородке.

– Там одно место плохое, – признал он. – Вода подмыла край. Лошадь прошла, переднее колесо тоже, а заднее провалилось. Пришлось телегу приподнимать.

– Какова длина гати? – спросил Смирнов.

Фёдор посмотрел на Колю.

– Верст пять будет?

– Не пять, больше, – возразил мальчик. – От сухой берёзы до ручья четыре версты. А за ручьём ещё кусок, чуть меньше первого.

– Значит, верст семь, – решил Фёдор. – Может, чуть больше.

Генерал провёл пальцем по карте от хутора на восток, затем немного севернее.

– Куда выходит эта дорога?

– По ней до старой вырубки можно доехать, – ответил Фёдор. – Дальше дорога раздваивается. Одна ветка к Клённикам едет, другая на северо – восток.

– На Пинск? – спросил Смирнов.

– Не прямо в Пинск, – поправил Коля. – До большой дороги. Дед говорил, по ней лес возили к станции.

– К какой станции? – заинтересовался Недвигин.

Мальчик пожал плечами.

– Не знаю. Мы так далеко не ездили.

Мы переглянулись. Немецкие танки, пехота и артиллерия перекрывали единственную отмеченную на карте дорогу. Ещё несколько минут назад мы не видели никакого выхода. Теперь перед нами стояли четверо деревенских жителей, сумевших провести телегу через место, которое мы считали непроходимым.

Зимин первым сформулировал общую мысль.

– Если гать выдержит грузовики, мы обойдём немцев, – произнёс он, глядя на Недвигина. – И продолжим движение на Пинск.

– Если выдержит, – подчеркнул Смирнов. – Телега весит в несколько раз меньше даже пустого грузовика. А у нас машины с людьми.

– Гать строили для вывоза леса, значит, первоначально она выдерживала большой вес, – рассудил Зимин. – Вопрос в нынешнем состоянии.

– И в ширине, – добавил Смирнов. – Если поперечные брёвна сгнили по краям, колёса грузовика попадут как раз на слабое место.

– Можно перестелить, – предложил Зимин. – Людей у нас достаточно. Топоры есть. Нарубим жердей, заменим гнилые брёвна.

Недвигин поднял ладонь, останавливая спор.

– Мы ещё не видели дорогу, – напомнил он. – Сейчас обсуждаем предположения. Но возможность существует, и отбрасывать её нельзя.

– Это не просто возможность, товарищ генерал, – возразил Зимин. – Это шанс на спасение.

– Именно поэтому проверять её следует особенно тщательно, – отрезал Недвигин. – Мы не можем загнать колонну в болото, руководствуясь одним фактом проезда пустой телеги.

Аксинья Павловна наблюдала за нами с лёгкой усмешкой.

– Приятно видеть, как несколько серьезных мужчин обсуждают лесную тропинку, – заметила она. – Причем словами, непонятными простым смертным. Военные всегда любили внушительные формулировки.

Недвигин сложил карту, глянул на «бабку – повитуху», но на подколку не ответил.

– Так мы можем привести сюда лошадь с телегой и забрать продукты? – спросила Аксинья.

– Конечно, приводите и забирайте, – распорядился генерал.

Фёдор и Коля направились за баню. Гаврилюк проводил их взглядом, секунду поколебался и двинулся следом.

– Гриша, а ты куда? – окликнул Зимин.

– Посмотрю следы, командир, – пояснил Гаврилюк. – Раз уж я телегу пропустил, хоть разберусь, как она подъехала.

– Только далеко не уходи, – предупредил сержант. – Скоро стемнеет.

– Понял.

Трое скрылись среди кустов. Матрёна, не теряя времени, развернула принесённый мешок и направилась к дому.

– Пока они телегу ведут, картошку наберу, – объяснила она Аксинье.

– Не надрывайся, – предостерегла та. – Позови кого – нибудь из молодых людей. Здесь их достаточно.

Кулешов и Климчук, стоящие неподалёку от крыльца, услышали последние слова и подошли сами.

– Давайте помогу, – предложил Климчук, забирая у Матрёны мешок. – Где подпол?

– В доме, под лавкой, – отозвалась женщина. – Крышка тяжёлая.

Сапёр бросил взгляд на Зимина, получил разрешающий кивок и ушел помогать с погрузкой.

Аксинья Павловна осталась возле колодца. Она взглянула на грузовики, задержала внимание на раненых, лежавших в открытых кузовах, и спросила Недвигина.

– Позвольте узнать, товарищ генерал – майор, сколько среди ваших людей тяжелораненых?

– Все, – ответил он. – Почти шесть десятков.

– Я могу вам чем – то помочь? – уточнила Аксинья.

– Не знаю, – развел руками Недвигин. – Обратитесь к нашему главному врачу, – генерал показал на Рябинина. – Его Борис Львович зовут.

Из – за бани донёсся скрип колёс. Звук приближался медленно, временами исчезал за шумом листвы, затем появлялся вновь. Вскоре между деревьями показалась лошадиная голова. Невысокая гнедая кобыла осторожно ступала по влажной земле, таща за собой обычную крестьянскую телегу с невысокими бортиками. Фёдор шёл рядом, придерживая лошадь за уздечку, Коля с гордым видом сидел на передке и отводил руками ветки.

Аксинья Павловна подошла к телеге и взяла кожаную сумку. Подняла её без труда, хотя по тому, как натянулся ремень, стало ясно – внутри лежало немало вещей.

– Что там у вас? – с любопытством поинтересовался я.

– Мои скромные припасы, Володенька, – отозвалась она. – Мази от ожогов и воспаления ран, сушёные травы, чистое полотно. Давайте я, для начала, осмотрю царапину на вашем плече.

Она поставила сумку на угол колодца и отстегнула верхний клапан. Внутри находились небольшие глиняные баночки, мешочки, туго стянутые разноцветными шнурками, несколько свёртков белого полотна и металлическая коробка, по виду мало похожая на принадлежность деревенской повитухи.

– А травы, чтобы больное горло полоскать? – улыбнулся я.

– Не только. Некоторые отвары можно использовать для промывания ссадин и поверхностных повреждений, – пояснила Аксинья Павловна. – Другие помогут снизить жар или умерить боль. Но не приписывайте растениям чудес, Володенька. Разорванный пулей живот подорожником не вылечишь.

– Я ничего не приписываю.

– Ваше лицо выражало надежду на исцеляющее колдовство.

– Моё лицо выражало любопытство, – парировал я.

– Разница невелика.

– А это откуда? – спросил я, кивнув на металлическую коробку, в каких хранят шприцы.

– Володенька, любознательность украшает юношу лишь до тех пор, пока не начинает мешать окружающим, – с мягким упрёком заметила она. – Снимите гимнастёрку.

– Вы разбираетесь в огнестрельных ранениях? – насторожился Смирнов.

Аксинья Павловна посмотрела исподлобья.

– Вы удивлены тем, что можно оказывать медицинскую помощь, не нося белого халата?

Лейтенант не нашелся, что ответить и промолчал.

Я вспомнил, как уверенно «деревенская повитуха» осматривала рану Косули, говорила о гангрене, заражении крови и необходимости операции. Ни голос, ни манеры, ни знания Аксиньи Павловны не соответствовали роли, которую она исполняла перед односельчанами. Но задавать вопросы сейчас действительно было не время.

Смазав уже подсохшую царапину резко пахнущей бурой мазью, и замотав чистым полотном, Аксинья взяла сумку и направилась к грузовикам.

Недвигин долго смотрел ей вслед.

– Загадочная женщина, – сказал он наконец, покачав головой.

Подошел лейтенант Метёлкин, принес открытые консервные банки и сухари. На этот раз он не стал прогибаться перед начальством и первым сунул банки Зимину и мне.

Мы отошли к обгорелым развалинам сарая, чтобы не маячить возле колодца и принялись за еду. Запах гари щекотал ноздри, но с выбранного места хорошо просматривались дом и подходы к лесу.

– Ванечка, как обстановка на привале? – спросил Недвигин.

– Бойцы и медперсонал накормлены и напоены, – доложил Метёлкин.

– Похоже, мы здесь задержимся, – вздохнул Недвигин. – Как стемнеет – разведите костры и приготовьте горячую пищу.

– Есть, товарищ генерал – майор! – ответил адъютант и, четко повернувшись через левое плечо, «убыл в расположение» для дальнейшего поддержания порядка.

Вскоре к нам подошел Рябинин. В руках он держал ножницы и окровавленный бинт. Вид у врача был немного ошарашенный.

– Простите, товарищи, а… кто это? – спросил он, кивнув на активно перемещающуюся между грузовиками Аксинью.

– Деревенская повитуха из Клёнников, – с едва заметной усмешкой ответил Недвигин.

– Очень смешно, – поморщился врач. – Эта ваша повитуха знает больше фельдшеров, которых я встречал. Она назвала признаки начинающегося заражения до того, как я снял повязку. Откуда деревенской бабе знать такие вещи?

– Спросите у неё сами, Борис Львович, – открыто улыбнулся генерал.

– Уже спросил, – мотнул головой Рябинин.

– И?

– Посоветовала заниматься больными, а не биографией добровольных помощников.

Мы тихо рассмеялись.

– Значит, познакомились, – резюмировал Недвигин.

Рябинин посмотрел на меня.

– Ты её раньше видел?

– Два дня назад. В Клённиках. Она лечила красноармейца Косулю.

– Чем? – заинтересовался Рябинин.

– Промывала рану, перевязывала, дала отвар. И сказала, что без хирурга он не выживет.

– Вот как, – Рябинин несколько раз кивнул, явно отвечая в уме на собственные предположения.

Его окликнул санитар и врач ушел, не попрощавшись.

Через час погрузка продовольствия в телегу закончилась. Местные забирали четыре мешка картошки, кадки с капустой и огурцами. Фёдор проверял упряжь, затягивая ремни. Коля принёс из колодца ведро и напоил лошадь. Матрёна смотрела в сторону грузовиков, пытаясь разглядеть в сумерках мелькающую то тут, то там односельчанку. Словно почувствовав ее неслышный зов, Аксинья явилась сама.

– Готовы? – спросила «повитуха», вытирая ладони ветошью. – Ну, ступайте с богом!

– А вы с нами не поедете? – удивилась Матрёна.

Аксинья Павловна посмотрела на грузовики.

– Не сейчас.

– Люди ждать будут, – напомнила Матрёна. – Мы им сказали, до ночи вернёмся.

– Вот вы и вернётесь, – ответила Аксинья Павловна. – А я пока останусь на хуторе. Я здесь нужнее.

Матрёна нахмурилась и тяжело вздохнула, но возражать не осмелилась.

Фёдор, вообще не ставший влезать в разговор, разобрал вожжи и тихо цыкнул.

– Но, Зорька!

Лошадь с натугой тронулась. Телега тяжело скрипнула, колёса продавили мягкую землю. За баней начинались заросли и Коля пошел впереди, отодвигая ветки от лошадиной морды. Скрип колёс постепенно затихал, растворяясь среди шелеста листвы.

Когда звук исчез, хутор вновь наполнился привычными голосами раненых, указаниями медиков и бряканьем инструментов возле повреждённого грузовика. Солнце нырнуло за верхушки сосен. До полной темноты оставалось совсем немного, когда вернулся Гаврилюк. Он вышел из леса с влажными до колен штанами и комьями чёрной грязи на сапогах.

– Почему так долго? – спросил его Смирнов. – Ты же хотел только следы телеги проверить.

– До самого болота дошел, – признался разведчик. – Не удержался. Хотел на гать посмотреть.

– И что? – наклонился к нему Недвигин.

Гаврилюк устало провёл ладонью по лицу, размазывая грязь.

– Гать есть. Ширина приличная, грузовик должен поместиться. Но край местами сгнил. Один участок надо перекладывать обязательно.

– Далеко заходил? – спросил Зимин.

– Прошел по гати шагов триста. Темнеть начало и я вернулся. Ночью там делать нечего, командир. Настил мхом зарос, гнилое от целого по цвету почти не отличается. Надо обухом топора простукивать.

Недвигин выслушал доклад спокойно.

– Что потребуется для ремонта?

– Топоры, верёвки, багры. Брёвен заранее три десятка срубить. Старые вытаскивать трудно, они в грязь ушли. Проще положить сверху новые.

Генерал кивнул.

– Слушай мою команду. До рассвета всем отдыхать! В четыре часа подъём. В половине пятого разведгруппа отправляется к гати. Состав определит лейтенант Смирнов.

Смирнов вытянулся.

– Пойдут Зимин, Сошников, Гаврилюк. Возьмёте топор, шест, верёвку и блокнот. Отметите каждый слабый участок, ширину, глубину по краям, состояние настила. До выхода к сухой дороге. Если заметите немцев, возвращаетесь, в бой не ввязываетесь. Хотя, кому это я говорю… – лейтенант обреченно махнул рукой. – Всё, разойтись!

Я посмотрел в сторону леса. За деревьями уже сгущалась мгла. И где – то там, в глубине, нас ждала заросшая мхом старая гать. Мы не знали, выдержит ли она грузовики и куда выведет. Но впервые после возвращения из Клёнников у нас появилась не просто надежда, а направление для движения.

Глава 20

На хуторе постепенно темнело, и вместе с уходящим светом менялся весь его облик. Потемневшие брёвна избы сливались с лесом, резные наличники вокруг маленьких окон теряли дневную чёткость, уцелевший сарай превращался в длинную приземистую тень, а обгоревшие стены второй постройки казались чёрными зубьями, торчащими из земли. Лишь соломенная крыша дома ещё некоторое время удерживала слабый красноватый отсвет заката, но вскоре и она стала почти неотличимой от сосновых крон за поляной.

После распоряжения Недвигина о приготовлении горячей пищи, водители принесли из машин котлы, нашли за сараем поленницу сухих дров, и развели два костра, без высоких языков пламени и разлетающихся искр. Дым поднимался вдоль тёмной стены леса, цеплялся за ветки, и расползался под кронами.

Вскипятили воду, насыпали в нее гречку, заправили тушенкой, и вскоре над хутором поплыл густой, почти домашний запах, заставивший раненых приподнимать головы и спрашивать, когда начнут кормить. Рябинин лично прошёл вдоль машин, определил очередь кормления – кому можно дать полную порцию, кому лишь несколько ложек, а кому пока полагалась одна тёплая вода.

– Не устраивайте здесь столовую! – сердито предупредил он водителей, собравшихся возле котлов. – Сначала получите список у Соболевой и Карповой, а уже с ним кормите раненых. Человеку с пробитым животом котелок каши лишь поможет быстрее умереть.

– Борис Львович, мы не собирались кормить всех подряд, – примирительно проговорил старший водитель, удерживая крышку большого котла тряпкой. – Мы порядок понимаем.

– Я ежедневно наблюдаю доказательства обратного, – проворчал врач и повернулся к Кате. – Соболева, начинайте с первой машины. Карпова пойдёт к второй. Игнатенко и Ельцов – третья и четвертая. Астахов – пятая.

Катя молча кивнула. Усталость проступала на её лице серыми тенями под глазами, волосы выбились из – под косынки и липли к вискам, на рукавах гимнастёрки появились новые бурые пятна.

Я проводил её взглядом, и тут же услышал негромкий голос Зимина:

– Вовка, хватит на медсестру пялиться! Бери ложку и подтягивайся к нам, пока Климчук всё в одну харю не сожрал.

– Я ещё даже не приступал, – возмутился сапёр, сидевший возле сарая и стругавший какие – то колышки. – А меня уже обвиняют в обжорстве.

– Тебя не обвиняют, Петя, – усмехнулся Зимин. – Тебя заранее предупреждают.

Нам выдали один котелок на четверых. Мы уселись прямо на землю и начали есть, черпая по очереди. Каша оказалась густой, горячей и жирной от растаявшей тушёнки. Я обжёг язык первой же ложкой, но даже не остановился. Желудок будто опомнился только сейчас и потребовал вернуть всё, что я задолжал ему за прошедшие сутки.

Общий ужин прошел довольно быстро – «схему» конвейерной раздачи отработали прошлым вечером. Пустые котлы отнесли мыть к колодцу, костры залили водой и засыпали землёй. Свет над двором быстро угас. На западе ещё оставалась узкая багровая полоса, но над хутором уже проступали первые звёзды, а лес вокруг поляны стал непроглядным.

Настало время похорон. Вместе с Платовым хоронили еще двоих бойцов, скончавшихся от ран. Могилы выкопали рядом с захоронением Игната, чуть ближе к опушке. Крест над могилой старика слегка наклонился, и Кулешов, проходя мимо, осторожно выправил его, плотнее вдавив нижний конец в землю.

Те из раненых, кто мог сидеть, приподнялись и сняли пилотки. Врачи, медсёстры, санитары и водители встали неподалеку. Платова опускали в могилу Седых и Зимин. Плащ – палатка натянулась под тяжестью тела, земля осыпалась со стенок и шуршала по ткани. Когда свёрток лёг на дно, Мишка несколько секунд продолжал держать верёвку, будто не мог заставить пальцы разжаться.

Смирнов тронул его за плечо.

– Отпускай, Миша. Всё.

Седых разжал руки и выпрямился. Его лицо в сумерках казалось неподвижным, но я видел, как часто он моргает.

Недвигин снял фуражку и обвёл взглядом собравшихся.

– Товарищи, – проговорил генерал негромко, но его голос услышали у всех машин. – Сегодня мы хороним бойцов Красной Армии. Двое из них умерли от ран, полученных в бою. Сержант Анатолий Платов погиб, спасая своих товарищей. Он не отступил, не спрятался за чужими спинами и выполнил свой долг до конца. Говорить здесь больше нечего. Мы довезём раненых к своим и продолжим сражаться. Это будет лучшей памятью о погибших.

Он надел фуражку и отступил.

Могилы быстро засыпали, на свежих холмиках установили пятиконечные звезды, связанные из веток. Когда работа закончилась, стало совсем темно. Люди разошлись без команды. Медики вернулись к раненым, водители устроились возле машин, разведчики начали проверять оружие. Я решил пойти к броневику, но тут рядом появился Зимин.

– Иди спать, Вовка, подъём в четыре – устало велел он. – Наши на сеновале пристроились.

– Сейчас сполоснусь и лягу. А ты?

– Я отведу смену к посту у дороги, и тоже лягу. Смирнов уже распределил ночные смены. Нас не трогают.

– Неожиданная забота, – усмехнулся я. – А Панкратова кто сменит?

– Комдив велел Метёлкина в башню посадить. Мол, пора бы ему изучить трофейную матчасть, – вздохнул Зимин. – Так что Матвей сейчас адъютанта обучит и тоже спать пойдет.

– И ты от такой замены не в восторге?

– Мое мнение не спросили, – мотнул головой сержант и ушёл к сараю, а я направился к колодцу.

Двор почти опустел. Возле колодца два водителя отмывали котлы. Метёлкин уже возился в башне броневика, пытаясь освоиться. В окне избы горел слабый свет керосиновой лампы, оттуда доносились приглушённые голоса врачей и тихие стоны.

Я поднял полную бадью, снял гимнастёрку и майку, повесил на плетень, поставил автомат рядом, в пределах вытянутой руки, и опрокинул бадью на голову. Вода оказалась ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно втянуть воздух и сразу прогнала остатки сонной одури. Я начал смывать пот, пыль, засохшую кровь и грязь, въевшуюся в ладони.

– Вы же простудитесь! – раздался за спиной женский голос.

Я обернулся. Возле колодца стояла Катя Соболева с двумя пустыми вёдрами. Косынку она сняла, тёмные волосы были собраны на затылке, но несколько прядей упали на лоб. В слабом свете из окна её лицо казалось бледным и ещё более уставшим.

– Решил впервые за сутки стать похожим на человека, – усмехнулся я.

– Пока сходство получается приблизительным, – улыбнулась в ответ Катя и поставила вёдра на землю. – Вам никто не объяснял, что к обливанию холодной водой надо привыкать постепенно?

– Объясняли. В детстве. Я не слушал.

– Заметно.

– А вы пришли читать мне лекцию или за водой?

– За водой, – отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. – Но лекция вам тоже не повредит.

Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.

Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.

– У вас пальцы дрожат, – нахмурилась она. – Вы замерзли?

– Нет, это нервное, – пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. – День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков – и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках

– Володя, это не смешно, – строго произнесла Катя. – Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому – то одолжение.

– Себе и делаю, – вздохнул я.

Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда – то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.

– А вы когда отдыхали? – поинтересовался я.

– Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, – призналась она. – Раненый рядом застонал, и я проснулась.

– Значит, вам тоже пора спать.

– У нас двое совсем тяжёлых. Борис Львович разрешит лечь, когда закончим перевязки.

– И после этого вы учите меня беречь здоровье.

– У меня работа такая, – возразила Катя. – Я не могу оставить человека с открывшейся раной.

Катя посмотрела в сторону могил.

– Сегодня мы потеряли еще двоих. А конца нашему путешествию не видно. Правда, что местные подсказали дорогу через болото?

– Да. Завтра мы пойдем ее проверять.

– Вы думаете, мы выберемся к своим? – спросила она, опустив глаза.

– Обязательно! – твердо сказал я.

– Неужели вы сами в это верите? – она вскинула на меня глаза и несколько секунд вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь обнаружить следы вранья.

– Обязан верить.

– Это не ответ.

– Другого нет, Катя.

Она опять опустила голову и некоторое время молчала.

– Я боюсь, – неожиданно призналась она. – Не врагов. Боюсь открыть глаза в кузове и понять, что человек, которого держала за руку, умер, а я не заметила. Боюсь, что мы будем ехать ещё несколько дней, и у нас закончатся бинты. Боюсь заснуть, потому что за это время кому – то станет хуже.

– Вы делаете всё, что можете.

– Этого мало.

– На войне всегда всего мало, – сказал я. – Патронов мало, времени мало, людей мало. Даже если отдашь всё, выясняется, что требовалось больше.

– Очень утешительно, – слабо усмехнулась Катя.

– Я плохо умею утешать.

– Я заметила.

– Зато могу принести воду.

– Вот это действительно полезный талант.

Я поднял из колодца еще одну бадью и наполнил второе ведро. Катя встала, взялась за обе дужки, но я забрал одно. Мы дошли до крыльца. Свет из щели под дверью лёг на землю узкой полосой. Внутри кто – то негромко стонал, Рябинин требовал санитара держать крепче, Аксинья Павловна своим глубоким контральто просила держать лампу выше.

Катя поставила ведро и повернулась ко мне.

– Утром уходите?

– Да. Проверим гать и вернёмся.

– Гать… А что это?

– Так называется дорога через болото, уложенная брёвнами.

– Будьте осторожны, Володя, – сжав кулачки, сказала Катя.

– Постараюсь.

– Не «постараюсь», – нахмурилась она. – Вернитесь.

– Есть, товарищ медсестра.

Катя улыбнулась и скрылась в доме.

Я вернулся к плетню, надел влажную гимнастёрку, забрал оружие и направился к уцелевшему сараю. Внутри пахло сухой травой, старым деревом и навозом. На сеновале лежал Панкратов, оглашая строение могучим храпом.

Я лёг рядом, пристроив автомат под рукой, и слегка ослабил ремень с подсумками. Сухая трава шуршала под спиной, через щели между брёвнами тянуло прохладой, снаружи доносились приглушённые голоса у дома.

Я собирался ещё раз прокрутить в голове завтрашний маршрут, но не успел. Мир погас раньше, чем я закрыл глаза.

Разбудили меня прикосновением к плечу.

– Вовка, подъём, – негромко позвал Зимин. – Уже рассвело.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Над головой чернели стропила сарая, рядом ворочался Панкратов, в дверном проёме стоял сержант. Тело ныло после сна, но голова стала ясной, а тяжёлая пелена усталости, сопровождавшая меня весь вчерашний день, исчезла.

– Сколько я спал? – спросил я, садясь.

– Почти шесть часов – ответил Зимин.

– Богато, – я удивленно помотал головой – первый раз после попадания на эту войну мне выпало столько времени на отдых.

– Не привыкни! – ухмыльнулся Зимин.

Мы выбрались во двор. Ночь уже отступила. Небо посветлело, над краем леса показался диск солнца, туман лежал вдоль опушки леса плотной полосой. Воздух был холодным и влажным. На траве блестела роса, от колодца тянуло сыростью, а в избе по – прежнему горел свет.

Гаврилюк ждал возле броневика. Он проверял топор, проводя большим пальцем по лезвию. Рядом лежали шест и свёрнутая верёвка.

Зимин передал мне блокнот и карандаш.

– Будешь записывать. У тебя почерк лучше.

– Ты когда его видел? – удивился я.

– Не видел! – ухмыльнулся сержант. – Но хуже моего быть не может.

Мы вошли в лес, и Гаврилюк сразу взял высокий темп. От хутора тянулась едва заметная старая колея, заросшая высокой травой и молодым ольшаником. Следы телеги ещё сохранялись на влажной земле, однако Григорий почти не смотрел под ноги, лишь временами обходил особенно сырые места и предупреждал нас жестом.

Лес медленно просыпался. Сначала в кронах слышались отдельные осторожные голоса птиц, вслед за ними застрекотали мелкие певчие пичуги, а где – то далеко закричала сойка. Елки стояли неподвижно, высокие, тёмные, осыпая нас тяжелыми каплями с веток при каждом касании. Гимнастерки уже через десять минут были мокрыми, от спины идущего впереди сержанта валил пар. Разговаривали редко. Не из – за опасения выдать себя, хотя осторожность никто не отменял. Утренний лес сам заставлял прислушиваться к каждому незнакомому звуку.

Через полчаса Гаврилюк остановился возле двух сухих сосен.

– Отсюда начинается гряда между топями, – пояснил он, показывая топором вперёд. – За грядой низина, в ее конце начинается гать.

Мы прошли по гряде примерно километр и начали спускаться. Под ногами зачавкала тёмная земля, сапоги проваливались по щиколотку. Траву сменил мох, ели – густой ольшаник. Воздух стал прохладнее, запахло болотной водой, прелыми листьями и гнилой древесиной. Следы от тележных колес стали глубже. Вскоре впереди между стволами проступила длинная полоса, слишком ровная для природного образования.

Старая гать.

С первого взгляда она мало напоминала дорогу. Брёвна почти полностью скрылись под мхом и грязью. Местами настил угадывался лишь по ровным краям. По сторонам росла осока, между кочками виднелась ярко – зеленая ряска, а корни ольхи переплетались над окнами темно – коричневой воды.

– Первые триста шагов пригодны, я проверил, – сказал Гаврилюк. – Дальше надо смотреть.

– Пошли, – скомандовал Зимин.

Григорий решительно шагнул на бревно и двинулся вперёд. Он ставил ноги ближе к середине настила, проверяя каждое сомнительное место носком сапога. Мы следовали за ним с небольшим отставанием.

Уже через десяток метров стало понятно, почему он вернулся вчера таким грязным. Мох на брёвнах пропитался водой, промежутки между ними заполнились чёрной жижей, а колея от телеги превратилась в две длинные канавки, заполненные жидкой грязью. Сапоги проваливались до середины голенища, с неприятным чавканьем вырывались наружу и сразу погружались снова. Брызги летели вверх, замарав штаны и даже полы гимнастёрок.

Первое слабое место мы обнаружили примерно в полукилометре от начала гати. Несколько брёвен просели, образовав широкую впадину. Гаврилюк остановился и показал топором на правый край.

– Вот здесь телега и провалилась, – пояснил он. – Колесо ушло в воду. Крайнее бревно сгнило, торец буквально отвалился.

Я погрузил шест возле провала. Он вошёл почти на метр, прежде чем упёрся во что – то твёрдое.

– Глубоко, – нахмурился Зимин.

– Если колесо грузовика попадёт сюда, он сядет на брюхо, – рассудил я. – Вытащить будет нечем.

Гаврилюк простучал соседние брёвна обухом топора. Два ответили плотным сухим звуком, третье глухо хрустнуло.

– Менять надо, – определил он. – И край укрепить ещё одним.

Я записал в блокнот расстояние и нарисовал схему. Зимин посмотрел через плечо.

– Похоже на дохлую сороконожку!

– Значит, рисую точно, – усмехнулся я.

Второе слабое место обнаружили через полтора километра. Здесь ситуация оказалась хуже. Старые брёвна разошлись, одно лопнуло посередине. Мы обошли провал по краю, скользя подошвами по мокрым торцам бревен. Зимин оступился, нога провалилась вниз почти до середины голени, и сержант едва удержался, ухватившись за моя протянутую руку.

– Твою мать! – зарычал он, пытаясь выдернуть сапог. – Держит, зараза!

Я с силой потянул его, схватив второй рукой. Потом ко мне присоединился Гаврилюк. И только вдвоем мы вытянули сержанта на настил. Сапог каким – то чудом удержался на ноге, но грязь заляпала штаны почти до колена.

– Не ржать! – предупредил Зимин, заметив моё выражение лица.

– Я сочувствую.

– Для сочувствующего у тебя слишком довольная морда.

Гаврилюк присел возле провала и начал простукивать брёвна.

– Здесь сверху не накроешь, – заключил он. – Ломаное бревно надо вытаскивать. Рядом ещё два мягкие.