Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Я не стал спорить с генералом, потому что в эту минуту даже временная благосклонность каких – нибудь высших сил была огромным подспорьем в противостоянии с врагом.

Несколько минут у костра царила тишина. Угли оседали в золе, над поляной висел слабый запах дыма, крови и разогретой за день хвои, где – то в грузовике кто – то из раненых тяжело втянул воздух сквозь зубы, а потом снова затих. И этот сдавленный звук напомнил всем, что мы ещё не спаслись, а только выиграли немного времени.

– Товарищ генерал, – сказал я, глядя не на огонь, а на тёмные силуэты грузовиков, – есть один вариант. Можно залечь здесь на дно, пока немцы не перестанут искать. Место скрытное, рядом ручей, машины можно держать под деревьями, костры не разводить, у дороги поставить усиленный пост. Немцы уже проехали мимо и в ближайшее время сюда не сунутся. Кроме того, диверсанты устроили поблизости несколько складов – схронов. Там продовольствие, медпакеты, патроны, взрывчатка. Наверняка немного, но на пару дней хватит.

Недвигин перевёл на меня глаза, ничего не ответил сразу, только потёр большим пальцем переносицу, как будто пытался прогнать тяжёлую усталость. Зимин слушал меня, чуть наклонив голову, и по его лицу я не мог понять, согласен он или уже нашёл в моём предложении дыру. А лейтенант Смирнов почти сразу едва заметно повёл плечом, будто ему стало неуютно от моего предложения.

– Володя, спрятаться здесь, конечно, можно, – сказал ротный после длинной паузы. – На сутки, может даже на двое суток, если очень повезёт. Но что дальше? Поисковая группа дойдет до Клёнников. А там наверняка окопалась передовая танковая группа. И все сразу поймут, что колонна русских грузовиков пропала где – то по пути. Дорога здесь одна. Значит, немцы начнут проверять всё, что сейчас просто пропустили. Все просеки, все повороты, все старые лесные вырубки, все поляны, все хутора, каждый след колеса, каждую примятую травинку и каждый ручей, где могли брать воду. И тогда эта база станет не укрытием, а мышеловкой.

– Лёшка дело говорит, – кивнул Зимин. – Пока они нас бегло ищут, им некогда каждую ёлку щупать. А как поймут, что мы не прорвались, а где – то в лесу спрятались, начнут чесать широким гребнем. И тогда нам никакая удача не поможет.

Недвигин кивнул не Зимину, не Смирнову и не мне, а своим мыслям, которые, видно, уже давно крутились вокруг планирования дальнейшего маршрута, и от этого кивка мне стало ясно, что мой вариант он не отвергал с порога, потому что предложение спрятаться было не трусостью, а нормальной тактической уловкой. Но комдив смотрел на происходящее гораздо шире.

– Сошников, ты правильно думаешь. Для разведчика. Спрятаться, переждать, дать противнику пройти мимо, потом выскользнуть у него из – за спины – это дело понятное, – сказал Недвигин. – Только у нас тут не одна разведгруппа и не мешок сухарей за плечами. У нас грузовики с ранеными. Ты сам слышал, что Рябинин говорил. На каждом привале в кузове находят умершего от ран. Не от пули, которая только что прилетела, а от того, что его трясёт, повязка промокает, пить хочет, а нормальной помощи нет. Если мы сядем здесь на двое суток, часть этих людей мы сами и похороним. Они даже до немецкого прочёсывания местности не доживут.

– Я понял, товарищ генерал, – спорить с этим было невозможно – вся моя логика пасовала перед простым фактом: раненого нельзя спрятать от времени, если время работает против него. – Тогда остаётся одно – ехать дальше еще до рассвета. Немцы ночью не воюют. Наверняка поисковая группа встала где – то неподалеку на привал. И пока они отдыхают, у нас есть шанс проскочить мимо них.

Комдив посмотрел на меня внимательнее, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сомнения, только быстрая оценка новой вводной, как если бы он уже сам переставлял на невидимой карте машины и людей. Ночной рейд с тяжелоранеными по дороге, на которой где – то впереди стоит немецкая поисковая группа, был не смелым манёвром, а движением по тонкому льду, где малейшая ошибка приводила к гибели всех.

– Значит, пока они стоят, нам надо идти, – сказал Смирнов. – Если до рассвета проскочим участок, на котором они встали, снова окажемся впереди. Судя по словам Зимина, немцы двигаются медленно, тщательно осматривая местность. У нас будет шанс оторваться.

– Богатого выбора нам сегодня никто и не обещал, – сказал Недвигин, вставая и расправляя плечи, от чего сразу стал не усталым человеком в ночном лесу, а генерал – майором, командиром дивизии, за которым всё ещё шли люди. – Значит так. Выдвигаемся до рассвета. На сборы – два часа. Без суеты, без шума, без лишних разговоров. Зимин, ты пойдешь в передовом дозоре. С тобой мотоциклы и Сошников на броневике. Мы со Смирновым за вами на дистанции в пятьсот метров. Если впереди что – то обнаружите – разберётесь сами, основную колонну не подставляйте. Всё понятно?

– Понятно, товарищ генерал, – сказал Зимин, тоже поднимаясь и застёгивая гимнастёрку.

– Смирнов, – генерал повернулся к ротному. – Сошников упоминал, что от диверсантов осталась взрывчатка. Предлагал сделать бомбочки для замены гранат. Займитесь этим!

– Всё сделаем, товарищ генерал, – кивнул Смирнов, и в его голосе прозвучало холодное спокойствие.

Метёлкин, почуяв изменение обстановки, «материализовался» из темноты возле генерала, с черными кругами вокруг глаз от недосыпа, но собранный и подтянутый.

– Ваня, – сказал Недвигин, даже не оглянувшись на него. – Передай врачам: через два часа выходим. Пусть подготовят раненых. Водителям – проверить машины, но двигатели без команды не заводить. Набрать побольше свежей воды.

– Есть, товарищ генерал – майор, – отчеканил адъютант, и в его голосе послышалась радость от того, что мир снова стал для него понятным: поступил ясный и четкий приказ.

– Только не бегай по лагерю, как перепуганная курица, Ванечка, – добавил Недвигин, повернув к нему голову и чуть сощурившись. – Люди и без тебя на нервах. Говори спокойно, следи за исполнением.

Лагерь пришел в движение: водители ходили вокруг машин, щупали гайки, проверяли шины, заглядывали под капоты, санитары укладывали поудобнее раненых, врачи и медсестры бегло проверяли повязки.

– Володя, – сказал Смирнов, подойдя ближе. – Ты что – то говорил про немецкую взрывчатку.

– Надо Климчука припахать, чтобы сделал десяток небольших «бомбочек», – сказал я, и отвел лейтенанта к «Опелю», в котором лежали трофейные ящики с аккуратными готическими надписями «Sprengstoff». – Тротиловая шашка, капсюль, кусок бикфордова шнура, секунд на пять.

Смирнов присел рядом, провёл пальцами по краю ящика, посмотрел на аккуратные цилиндры «Bohrpatrone 28».

– Климчук справится? – спросил Смирнов. – Зимин упоминал, что он сапер, но заряды не наши.

– Справится, если не заставлять его мудрить, – ответил я. – Тут всё просто. Только пусть в сторонке это делает, а Кулешов подсветит.

Перепоручив задание, я вернулся к броневику и занялся тем, что мог проверить сам: рычаги подвески, шины, уровень масла и топлива, место для автомата. Панкратов наверху возился с башенным пулемётом, набивал патронами ленты, и периодически гладил ладонью металл ствольной коробки, словно хороший мастер свой лучший инструмент.

К двум часам ночи колонна была готова к движению: двигатели проверили, раненых уложили, костры залили, угли присыпали землёй, воду во флягах разнесли по машинам. Рябинин с серым лицом и красными глазами последний раз прошёлся вдоль грузовиков, проверяя повязки.

Вслед за ним колонну обошел Недвигин – не для проверки гаек и повязок, а потому, что людям надо было видеть: генерал с ними.

– Вовка, движемся как договорились, – сказал Зимин, подойдя к люку броневика. – Мы с Толиком Платовым впереди, ты сразу за нами. Не гоним, едем спокойно. Если что увижу – поднимаю руку и останавливаюсь.

В коляске его мотоцикла сидел с пулеметом Петя Круглов, в мотоцикле сержанта Платова – Мишка Седых.

Наконец прозвучала команда и лесная тишина сменилась гулом двигателей. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты кусты, сосны, ели, узкий «тоннель» просеки.

Мы выехали с вырубки медленно, почти на ощупь, осторожно повернули на просёлок. Двигались со скоростью около двадцати километров в час, внимательно глядя вперед. Лес по сторонам казался глухой стеной, чёрной снизу и серой наверху – через час небо над вершинами начало светлеть.

Когда на востоке появилась багровая полоска, Зимин вдруг поднял левую руку и затормозил. Платов почти синхронно повторил его маневр.

Я сразу убрал ногу с педали газа, дал броневику докатиться до них и остановил машину едва не уперевшись бампером в зад мотоцикла. Заглушил двигатель и тишина ворвалась в уши влажным шорохом леса, потрескиванием остывающего металла, и далёким, едва различимым гулом основной колонны.

Зимин слез с мотоцикла, встал посреди дороги и некоторое время смотрел не вперёд, а на левую обочину, где в сумраке виднелась неровная масса кустов и просвет между стволами. Платов тоже спешился, а Седых и Круглов остались на местах, слегка пригнувшись к прицелам пулеметов. Панкратов в башне даже не пошевелился, только металл под его весом едва заметно скрипнул.

– Вовка, Толя, идите сюда, – позвал Зимин.

Я выбрался из броневика и подошёл к нему вместе с Платовым.

– Что, Зима? – спросил я, посмотрев в том же направлении, что сержант: на стволы берез у обочины.

– Тут два дня назад телега застряла, – сказал Зимин, очерчивая рукой в воздухе пространство три на три метра. – С мертвым стариком. Помнишь, Вовка? Я это место не сразу узнал. Темно, зараза. Но вот там берёза с раздвоенным стволом, а дальше дорога на подъем идет.

– Ты прав, Зима, очень похоже, – ответил я, подходя поближе и присматриваясь к деревьям. – Вон на коре царапины видны. Где телега осью зацепилась. А дальше, километра через полтора, будет большая поляна и берёзовая рощица. Там ещё две телеги стояли… И вся семья убитая вокруг них лежала.

– Если немцы дошли до той поляны, лучшего места для привала им не найти, – сказал Зимин. – Площадка там большая, вся техника влезет.

– Если так, то пост на дороге они выставят обязательно, – сказал Платов. – И если мы сейчас поедем дальше, они услышат звук наших двигателей раньше, чем мы что – нибудь разглядим.

– Значит, прогуляемся пешочком и посмотрим, – ответил Зимин, принимая решение остановить продвижение колонны. – Платов, остаешься здесь. Седых и Круглов у пулемётов, глаз с дороги не сводить. Когда наши подъедут, скажите им, чтобы движки заглушили.

– Хорошо, Зима, – сказал Платов, и в этом простом ответе было больше надёжности, чем в любой клятве.

Я машинально осмотрел автомат – как магазин сидит в горловине приёмника, в каком вырезе ствольной коробки находится рукоятка взведения затвора, ощупал висевшие на поясе подсумки, похлопал ладонью по «Вальтеру» в кармане брюк, погладил пальцем навершие финки в голенище сапога. Попрыгал, проверяясь на стук и бряк.

Зимин пошёл первым, вдоль обочины, слегка пригнувшись, стараясь не наступать на сухие ветки. Через каждые пятьдесят метров он замирал на несколько секунд, прислушиваясь. Но вокруг пока что были тихо.

Я шёл в десятке шагов за ним, стараясь не смотреть ему в спину, а глядеть вперед. Вскоре глаза привыкли к сумраку, и я перестал путать темные пятна кустов с засевшими у дороги врагами.

Просёлок незаметно шел на подъём, и воздух постепенно изменился, стал чуть свежее, как бывает перед открытым местом, где лес уже не держит тепло.

Сначала я уловил запах, едва ощутимый, но чужой для ночной дороги: бензин, горячее масло, железо, влажная шерсть мундиров. Зимин медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, и только после этого увидел впереди первый признак присутствия противника: узкую, тусклую полоску света, на миг скользнувшую по металлу и исчезнувшую, будто кто – то включил и сразу выключил фонарик. Затем из утреннего тумана постепенно проступила сама поляна и темные силуэты машин на ней.

Немцы встали на привал очень грамотно: грузовики отогнали к березовой роще, броневик поставили перед ними, прикрывая живую силу. Мотоциклы стояли возле дороги, стволы пулеметов в колясках смотрели в разных направлениях.

И что самое неприятное – возле мотоциклов прохаживались часовые. По одному возле каждого «Цюндаппа». И еще по одному солдату сидело в каждой коляске. Платов оказался прав – немцы выставили на дороге усиленный пост. Проехать мимо него без шума было невозможно.

Зимин некоторое время смотрел на немецкую стоянку, словно пытался выстроить в уме диспозицию ночного боя. В какой – то момент сержант чуть подался вперёд, всматриваясь в просвет между броневиком и мотоциклами, потом медленно повернул голову и глянул на край берёзовой рощи, где темнели немецкие грузовики, и только после этого дал знак: уходим.

Мы начали отходить так же осторожно, как подходили, только теперь каждый шаг давался труднее, потому что за спиной маячили немецкие часовые, и ствол одного из «МГ–34» был направлен в нашу сторону. Первые несколько шагов Зимин пятился, не выпуская из поля зрения поляну и пост, потом развернулся боком, пошёл приставным шагом вдоль кустов, выбирая места, где земля была мягче и не хрустели сухие ветки. Каждые десять секунд он останавливался, поворачивая голову к поляне, будто проверял, не пошёл ли кто – нибудь за нами. Но немцы оставались на месте. И только один раз со стороны поста донёсся негромкий окрик, короткий и ленивый, обращённый, скорее всего, к своему соседу.

Когда поляна пропала в туманной дымке и вокруг нас сомкнулся лес, Зимин перестал красться. Он последний раз остановился, вслушался, посмотрел на меня и показал рукой направление – возвращаемся к своим. Дальше мы пошли быстрым шагом, всё ещё не выходя на середину дороги и стараясь держаться обочины.

Времени практически не оставалось: пока мы ходили в разведку, основная колонна уже должна была догнать передовой дозор. К тому же стремительно светлело.

Своих мы увидели издалека – сначала за изгибом просёлка показалась чёрная коробка броневика, потом стоящие рядом мотоциклы, и только через несколько шагов стал виден силуэт «Опеля». Двигатели машин были заглушены. Это сразу немного нас успокоило: был шанс, что немцы на посту пока не услышали шум приближающейся колонны.

Панкратов в башне повернул голову на наши шаги, но с места не сдвинулся. Круглов и Седых оставались у пулемётов в колясках. Платов, выйдя на середину дороги, махнул нам рукой. Зимин не стал задерживаться возле передовой техники, и сразу направился прямо к «Опелю», возле которого его поджидали Недвигин и Смирнов.

У генерала было лицо человека, которому очень не хочется услышать про новые трудности.

– Судя по твоему виду, Зимин, там полный трындец, – с горечью сказал Недвигин, когда мы подошли.

– Там впереди немецкая ночная стоянка, товарищ генерал, – сказал Зимин, устало опираясь на переднее крыло «Опеля». – Встали на той самой поляне, где мы два дня назад нашли телеги с убитой семьёй. Грузовики загнали к берёзовой роще. Перед ними поставили броневик. Мотоциклы, в качестве пулеметных точек, оставили возле дороги.

– Часовых много? – уточнил Смирнов.

– Мы видели четверых, – ответил Зимин. – По двое возле каждого мотоцикла. Один стоит, второй в коляске у пулемёта.

– От мотоциклов до основного бивака далеко? – спросил Недвигин.

– Не больше пятидесяти метров, товарищ генерал – ответил Зимин. – Если начнётся шум, бивак поднимется сразу.

– А сама дорога свободна? – снова уточнил Смирнов. – Или чем – то перекрыта?

– Да вроде бы свободна, – с некоторым сомнением в голосе, ответил Зимин и повернулся ко мне. – Вовка, ты на дороге что – нибудь видел?

– Там ничего нет! – твердо ответил я. – Проехать можно. Незаметно – нельзя. Они нас услышат издалека и успеют подготовиться. И пока мы будем ехать мимо, обработают из трех пулеметов, как минимум – в броневике наверняка тоже кто – то бдит. Уж очень эти твари грамотные. С налёту не проскочить.

– Обойти их можно? – спросил Смирнов, хотя по его лицу было видно, что ответ он уже знает.

– С грузовиками – нет, – сказал я. – Там лес кругом.

Недвигин слушал, не перебивая, и на его лице не было ни злости, ни раздражения от того, что дорога оказалась перекрытой. Он посмотрел на Зимина, на меня, оглянулся на грузовики, в кузовах которых виднелись напряжённые фигуры вставших в полный рост врачей, медсестер и санитаров, ожидающих, что скажут командиры.

– Даже если мы положим часовых первыми выстрелами, на поляне поднимутся все, – сказал Смирнов после паузы. – А там у них броневик, и два грузовика с пехотой. Нет, с ранеными мы не проскочим.

– И стоять здесь нельзя, – сказал Недвигин. – До рассвета осталось полчаса. Когда они проснутся, будет ещё хуже.

– А бомбочки Климчук сделал? – спросил я у Смирнова.

– Сделал два десятка, – ответил лейтенант. – С бикфордовым шнуром.

– Тогда есть один интересный вариант, товарищ генерал, – сказал я, чувствуя, как в мозгу зреет авантюрный план.

Глава 10

Недвигин посмотрел на меня так, словно уже заранее понимал: если я называю план интересным, значит, ничего спокойного в нём точно не будет, а будет очередная попытка пролезть между немецкими зубами, не дав им сомкнуться на нашей колонне. Зимин, устало опиравшийся на переднее крыло «Опеля», повернул ко мне голову, и его усы слегка шевельнулись, будто сержант хотел усмехнуться, но решил приберечь эмоции до того момента, когда поймёт, насколько именно я собираюсь усложнить и без того не самую простую ночь.

За нашими спинами стояли заглушенные машины, над дорогой висел редкий утренний туман, лес по обе стороны просёлка уже начал выбираться из ночной черноты в серый, влажный, холодноватый рассвет.

– Ну, говори, Сошников, не томи, – поощрил Недвигин. – Только без длинных заходов. Времени у нас почти не осталось.

– Товарищ генерал, – начал я. – Можно не лезть на них в лоб. Обойти бивак по лесу, выйти к ним с тыла и забросать стоянку «бомбочками»: броневик, грузовики, место, где немцы спят. Пойдем я и Зимин. Мы уже видели поляну и запомнили примерное расположение машин.

– Нет, Сошников, так не пойдет, – сказал Смирнов, не дав мне развернуть мысль дальше.

– Почему? – спросил Недвигин, поворачиваясь к ротному с профессиональным интересом, чтобы узнать причину отказа.

– Потому что это красиво только на словах, товарищ генерал, – ответил Смирнов, не отрывая взгляда от меня. – По лесу в темноте полтора километра они будут идти не меньше часа. Это если не заблудятся, или не выйдут прямо к немцам под нос. Рассвет уже через полчаса. А главное, Сошников ведёт броневик, а Зимин мотоцикл. Если они уйдут кидаться «бомбочками», кто поведет головные машины? Это не план, это обмен одной неприятности на другую.

– Лейтенант прав, – сказал Недвигин, глядя на меня уже строже. – Сам же говорил: броневик у нас главная ударная сила. И сам же предлагаешь оставить его без водителя. Не годится, Сошников.

– Хорошо, товарищ генерал, тогда этот вариант снимаю, – покладисто ответил я, не споря, потому что ротный указал на ту часть плана, которую я действительно пропустил. – Есть другой. Пешая группа подбирается к немцам по дороге. Климчук ставит заряды недалеко от поста. Способ инициации меняем с огнепроводного шнура на электрический – машинка у нас есть. Он сапёр, он справится. С ним пойдут Кулешов, Круглов и Седых. Взрыв отвлекает часовых. Круглов и Седых захватывают пост.

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

– Смысл взрыва какой? – спросил Смирнов после паузы. – Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

– Секунды, – сказал я. – Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

– То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? – спросил Смирнов. – Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что – то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют – хорошо. Если нет – потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

– Вовка, ротный верно говорит, – добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. – Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

– Значит, и второй вариант плохой, – сказал Недвигин. – Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

– Тогда остаётся не прятаться, а наоборот – ехать максимально нагло! – сказал я. – Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

– Продолжай, – кивнул лейтенант.

– У нас немецкий броневик, – сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». – На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска – если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять – силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

– А если всё – таки выстрелят? – спросил Недвигин.

– Броневик идёт головным и броня примет первые пули, – сказал я. – А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова – Седых. Третьими на мотоциклах – Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.

– Это уже похоже на безумие, – покачал головой Смирнов.

Недвигин не ответил сразу. Он вышел на середину дороги и посмотрел вперёд, туда, где просёлок уходил за изгиб и дальше терялся в утренней серости, а за этим изгибом, за лесом и туманом, стояли немцы, которых он не видел, но вынужден был учитывать, как учитывают на карте не условную точку, а челюсть капкана. Я видел, как генерал медленно обводит взглядом броневик, мотоциклы, грузовики с ранеными, неподвижные бледные лица врачей и санитаров в кузовах, Смирнова, Зимина, меня, и понимал: он ищет не лучший вариант, потому что лучшего варианта нет, а тот, который оставляет людям хоть какой – то шанс на спасение.

– Сколько нам надо времени, чтобы провести грузовики мимо немецкой стоянки? – спросил Недвигин, не оборачиваясь.

– Если дорога будет свободна и машины не заглохнут, не больше минуты, товарищ генерал, – сказал Смирнов. – Надо заранее сказать водителям, что любая остановка – смерть для всех. И единственное спасение – не тормозить. Даже если начнётся стрельба. Даже если кто – то заорёт в кузове. Даже если по машине попадут. Остановится один – погибнут все.

– Зимин, что скажешь? – спросил Недвигин, повернув голову к сержанту.

– План дрянь, товарищ генерал, – сказал Зимин, и его усы снова шевельнулись. – Но остальные ещё хуже. Допускаю, что немцев может смутить наша техника и они не сразу начнут палить из всех стволов. Особенно если Панкратов в каске будет из башни торчать. Пока они разберутся, мы уже рядом. Главное – ехать уверенно. Как хозяева дороги.

– Смирнов, план Сошникова… принимаем! – сказал Недвигин ротному. – Он может сработать.

– Есть, товарищ генерал, – ответил Смирнов, обернувшись к нашим «бомбомётчикам». – Климчук, справишься?

Сапёр подошёл ближе, поставил брезентовую сумку на землю и поднял клапан. Внутри лежали аккуратные цилиндрики тротиловых зарядов с вставленными в них кусками бикфордова шнура.

– Справлюсь, товарищ лейтенант, – сказал Климчук. – «Бомбочек» почти два десятка. Это, конечно, не гранаты, осколков при взрыве почти не будет. Да и бросать надо с умом. Шнур я еще немного укорочу, чтобы горел не больше трех – четырех секунд. С собой возьмем не все, а три – четыре штуки – и везти будет удобнее, да и не понадобятся нам все, как я понимаю.

– Только трясти не надо, Петя, – опасливо сказал Зимин, глянув на дорогу. – А то воспарим в небеса раньше срока.

– Не каркай, Зима, – усмехнулся Смирнов. – Климчук, а сможешь попасть в немецкий броневик или грузовик?

– Если подъедем достаточно близко и не надо будет попадать в форточку, то смогу, товарищ лейтенант, – ответил Климчук. – Мне бы только секунду на поджиг и секунду на бросок. И лучше, чтобы мотоцикл в этот момент не прыгал.

– Тогда надо бросать не на ходу, а когда остановимся возле поста, – решил Зимин. – Подъезжаем, бьём часовых, тормозим, Климчук и Кулешов поджигают «бомбочки» и бросают. Раз осколков почти не будет – не в людей, а по технике. Нам нужно их хорошенько стреножить, чтобы потом за нами не гонялись.

Комдив поднял руку, прекращая обсуждение, потому что времени у нас почти не было – багровая полоска на востоке уже расползалась между верхушками. И лес, только что бывший единой чёрной массой, начинал распадаться на отдельные стволы сосен, кусты дикой малины, пушистые ветви елей и мокрую от росы траву.

Генерал повернулся к неподвижно застывшему метрах в десяти Метёлкину, похожему в этот момент на суриката.

– Ваня, иди сюда, – позвал Недвигин.

Адъютант подошёл быстрым шагом. На его лице была смесь усталости, тревоги и того служебного рвения, которое у него просыпалось всякий раз, когда командир давал ему ясное поручение. И именно в такие минуты он, как ни странно, становился полезен: мог быстро собрать людей, передать приказ без искажений, проследить, чтобы никто не начал спорить и уточнять.

– Ваня, – сказал Недвигин. – Мы идем на прорыв. Водителей и врачей собрать у головного грузовика. Раненых предупредить, чтобы лишних разговоров не вели. Паника нам сейчас не нужна.

– Понял, товарищ генерал – майор, – сказал Метёлкин, и голос у него на этот раз не звенел штабной торжественностью, а звучал сухо и напряжённо. – Водителей и врачей собрать, раненых предупредить, панику пресечь.

Я проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось: до этого момента план существовал только на словах, а теперь начал превращаться в действия людей. Всегда есть короткий промежуток между решением и выполнением, когда человек ещё может думать, что всё это не обязательно случится прямо сейчас, но стоит первому бойцу взять свое оружие и встать в строй, как обратного пути уже не остаётся.

Климчук опустился на корточки у брезентовой сумки и начал вынимать заряды, перекладывая их так, чтобы было удобнее бросать с мотоцикла – по паре за голенище каждого сапога. Кулешов подошел к нему и тоже получил свою «порцию» «бомбочек».

Я вернулся к броневику и позвал напарника.

– Матвей, выгляни на минутку.

Панкратов высунулся из башни, посмотрел на меня сверху вниз, и по выражению его широкого лица стало понятно: он уже догадался, что ему сейчас поручат какое – нибудь особенное задание.

– Что придумали, Володя? – спросил Панкратов. – Судя по твоему виду – опять что – то весёлое.

– Ничего особо страшного, не волнуйся. Ты всего лишь надеваешь немецкую каску и торчишь из башни по плечи, – сказал я. – Издалека пост должен увидеть в броневике своего.

Панкратов несколько секунд смотрел на меня с каким – то диким выражением, но потом усмехнулся и кивнул.

– То есть, я теперь должен немецкой мордой работать? – спросил Панкратов.

– Силуэтом, Матвей, силуэтом, – тоже усмехнулся я. – На морду им смотреть будет некогда. Им надо увидеть в башне броневика знакомый силуэт.

– А если они там глазастые и гимнастерку разглядят? – уточнил Панкратов.

– Тогда сразу начнёшь стрелять, – сказал я. – И сделаешь это раньше, чем они успеют схватиться за оружие.

– Ну, если так, тогда годится, – сказал Панкратов. – Где каска?

Я залез в броневик, нащупал под сиденьем немецкую каску, которая валялась там среди разного барахла с момента захвата техники и до этой минуты казалась просто лишним железом, мешающим ногам. Внутри она пахла старой кожей, потом и ржавым металлом, и я невольно подумал, что у любой вещи на войне есть шанс внезапно стать нужной: вчера эта каска была мусором, а сегодня стала частью маскировки, от которой может зависеть жизнь нескольких десятков людей.

– Держи, – сказал я, протягивая каску Панкратову.

Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.

– Сидит на самой макушке, – пожаловался Панкратов. – Башка у немца была, видать, крохотная.

– А она тебе не для красоты нужна, – сказал Зимин, подходя ближе. – Тебе в ней не на парад ехать.

– Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, – пожаловался Панкратов.

– После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание – исключительно по приказу генерала, – пошутил Зимин. – А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.

– Важность у меня природная, – сказал Панкратов. – Немцам понравится.

Он устроился в башне так, чтобы из – за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.