Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Нашёл всё – таки нашего «сукина сына», – проворчал сержант. – Вот ведь дурак. За каким хреном ты поперся его искать?

– Я с ним почти сроднился, – устало усмехнулся я. – Нельзя было братишку бросать.

Мы выбрались дорогу. Колосья цеплялись за голенища сапог, будто поле не хотело отпускать нас просто так. На обочине валялись окровавленные тела солдат, стреляные гильзы, брошенные карабины, каски. «Мерседес» стоял на спущенных шинах, чуть осев на один бок, с пробитым в десятке мест бортом, изодранным тентом и выбитыми стеклами кабины.

Платов заглушил двигатель. Сразу вернулись другие звуки: ветер, колыхающий пшеницу, чириканье потревоженной птицы, наше тяжёлое дыхание, стоны умирающих и звон в ушах.

– Живы, черти полосатые! – крикнул Седых, увидев нас, и расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

– Мишка, родной, я тебя сейчас расцелую, не отвертишься! – заорал Зимин, шагая к ним.

– Только без нежностей, командир, – усмехнулся Седых, не убирая рук с пулемёта. – Я человек стеснительный.

Платов спрыгнул с мотоцикла, оглядел нас с ног до головы и присвистнул.

– Ну и видок у вас, парни, – усмехнулся он. – Мы уж думали, не успеем. Услышали стрельбу, я прибавил газу. Смотрим, немцы у дороги, а в поле кто – то шевелится.

Зимин дошёл до него и сграбастал Платова в объятия. Анатолий сперва замер от неожиданности, потом хлопнул сержанта по спине, да так, что с Зимина посыпалась пшеничная труха.

– Толик, зараза ты такая, – выдохнул Зимин, отпуская его и тут же хватая за плечи. – Ты откуда так вовремя взялся?

– С поста у поворота, откуда же еще, – хмыкнул Платов. – Смирнов приказал. Он нас проверять пришел, а тут этот грузовик мимо пролетает. Ну, лейтенант и говорит: давайте за ним, только осторожно. Проследите. Мы завелись и потихоньку едем следом. Потом услышали стрельбу. Ну и подъехали поближе, чтобы глянуть, с кем тут немцы развлекаются.

– Развлекаются, – повторил Зимин и хрипло рассмеялся. – Да вы нам жизнь спасли, дурни бесценные.

Зимин отпустил плечи Платова, повернулся к Седых, потом посмотрел на меня, на дорогу, заваленную мертвецами, и его лицо вдруг стало совсем другим. Радость не исчезла, но под ней проступила тяжёлая усталость, которая приходит после осознания, что смерть прошла совсем рядом, почти задела своей косой, но почему – то не остановилась.

– Ребята, спасибо вам, – медленно проговорил Зимин. – Если бы не вы, нас бы здесь и закатали.

Я оглянулся на пшеничное поле. Оно снова казалось красивым, если смотреть на него издалека, но я уже знал, каким оно бывает изнутри, когда над головой свистят пули, и каждый колосок может оказаться последним, что увидишь перед тем, как всё кончится.

Я сунул руку за пазуху, достал бинокль и только после этого окончательно поверил, что мы действительно выжили.

Зимин посмотрел на чехол в моей руке, оглянулся на Платова с Седых, и вдруг от души рассмеялся.

Глава 16

Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что – то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.

– Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!

Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.

– Толик!!!

Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.

– Сука! – орал Седых, не отпуская спуск. – Сука! Сука! Сука!

«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.

Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.

– Всё, – прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.

Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.

– Толик… – выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. – Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг – то?

– Мишка, – хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. – Не надо. Он убит.

Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.

– Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, – прошептал я одними губами.

Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:

– Надо зачистить поляну! Полный контроль!

И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.

Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что – то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.

– Вовка… – Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.

– Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, – замороженно – спокойным голосом ответил я.

– Правильно, – сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. – Всех до одного.

Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.

Мы с Зиминым пошли вдоль дороги, как два сломанных боевых робота, выполняющих последний приказ.

Шаг. Выстрел. Шаг. Ещё выстрел. Повернуть голову. Проверить за колесом. Встать так, чтобы не закрывать друг другу сектор. Не наклоняться слишком низко. Не подставлять спину. Не верить ничему. Немцы лежали в самых разных позах: на спине, на боку, мордой в пыль. Некоторые были изрешечены пулемётными очередями и не подавали признаков жизни. Еще пять минут назад я бы решил, что к ним можно не подходить. Теперь я «контролировал» всех.

Седых стоял у мотоцикла, рядом с телом Платова, и смотрел на нас выпученными глазами. Он не присоединился. И я его не звал. У каждого человека есть предел. Он сделал свою работу на «отлично», а мы – нет.

Мы обошли «Мерседес» по кругу и встретились возле переднего бампера. Здесь отчетливо пахло бензином, горячей резиной и машинным маслом. В капоте и решетке радиатора зияли многочисленные отверстия. Рваные края тента колыхались от ветра, из – за кабины торчал сапог того «смельчака», который влез повыше и сдох от моей пули.

Под грузовиком, в тени между задними колёсами, что – то шевельнулось.

Я повернулся в ту сторону и навел автомат.

– Не стреляйте! – хрипло выкрикнули из – под машины по – русски. – Не стреляйте! Я сдаюсь!

Голос был чужой, сиплый, с сильным акцентом. Я даже не сразу понял, что услышал.

– Кто там? – прищурился Зимин, не опуская ствол. – Вылезай!

– Не стреляйте! – снова выкрикнул немец. В его голосе слышалась паника. – Я без оружия!

Из – под грузовика показались ладони, грязные, дрожащие, с ободранными костяшками. Затем наружу выползла голова в пыльной каске, и плечи в серо – зелёной форме. Немец пытался подтянуться на руках, ноги волочились за ним, как чужие. На обеих штанинах темнели пятна, одна голень была неестественно вывернута, и каждый рывок заставлял его задыхаться.

– Встать! – рыкнул Зимин. – Живо, тварь!

– Ноги… не могу… ноги, – простонал немец, глядя то на меня, то на Зимина. – Я ранен. Не могу идти. Не стреляйте.

– Ползи, – приказал я.

– Не могу, – поморщился немец и сдавленно застонал. – Помогите. Я всё скажу.

Я ухватил его за воротник и рывком вытащил из – под грузовика на дорогу. Он закричал от боли, вцепился пальцами в рану, выгнулся, но сопротивляться не стал. Ноги у него действительно были перебиты. Оружия при нём не было, но я всё равно перевернул его на бок, быстро ощупал карманы. Нашёл складной нож, выкинул его в сторону, сорвал ремень с подсумками и отбросил к обочине.

– Ты кто такой? – нахмурился Зимин.

Немец судорожно сглотнул, попытался приподняться на локте, снова упал и задышал часто, с присвистом.

– Я скажу, – торопливо выдавил он. – Всё скажу. Не убивайте.

Я присел перед ним на корточки так, чтобы он видел моё лицо и ствол автомата.

– Унтер – офицер Беккер, – прохрипел немец. – Я переводчик из штаба третьей танковой дивизии.

– Переводчик? – удивился Зимин, сощурившись. – И что ты здесь делаешь?

– Меня послали… командование, – Беккер запнулся, глянул на меня и Зимина, снова заговорил, только быстрее. – Прикомандировали к поисковому отряду. Приказ был искать колонну русских грузовиков, которые ночью прорвались из Малориты. Догнать, остановить, захватить.

– Зачем мы вам понадобились? – Зимин наклонился ближе.

– Мы решили, что это вырвался штаб стрелковой дивизии! – взвизгнул унтер.

– Штаб семьдесят пятой дивизии, – медленно повторил я, чувствуя, как куски прежних событий соединяются в новую картину. – Значит, вы думали, что гонитесь за штабом?

– Да, – выдохнул Беккер. – Перед прорывом ваша артиллерия обстреляла заслон. Потом пехота расчистила путь. Раз для проезда грузовиков предприняли столько усилий, значит, в них везли что – то чрезвычайно ценное. Старших офицеров. Документы. Карты.

– Дебилы, бл… – усмехнулся я одними губами. – Хорошо еще, что про какую – нибудь золотую казну не вспомнили

– Сколько вас было? – спросил Зимин. – Здесь, в грузовике и всего, во всём поисковом отряде?

Унтер закрыл глаза, будто надеялся, что вопрос исчезнет, если он не станет на нас смотреть.

– Говори! – прорычал Зимин.

– Два взвода, сорок восемь человек, – быстро произнёс Беккер. – Два мотоцикла, броневик, два грузовика… Но утром на нас напали русские. Много людей погибло, почти вся техника была повреждена. Командир, оберлейтенант Корф, собрал уцелевших и повел в погоню. Он очень сильно разозлился. Не ожидал нападения… было так… много убитых.

– И сколько вас осталось после утреннего боя? – спросил я.

– Всего двадцать два человека, – выдохнул Беккер. – Включая меня и Корфа. Один грузовик смогли починить. Только один. Остальные машины… нет. Нельзя было идти назад. Оберлейтенант был очень зол. Он сказал, русские далеко не уйдут. Мы должны догнать. Должны выполнить приказ.

– И вы погнались, – усмехнулся Зимин без веселья. – На одном грузовике. За колонной, которую считали штабом дивизии. Хороший у вас офицер… был. Грамотный, сука.

Беккер содрогнулся. Он понимал русский язык достаточно хорошо, чтобы услышать в этих словах не шутку, а приговор. Ветер шевелил пшеницу у обочины, гонял пыль вокруг колёс «Мерседеса», перебирал рваные края брезента. Где – то в поле щебетали птицы, как будто в мире не было войны.

– Кто ещё знает про колонну? – спросил я.

– Штаб третьей танковой дивизии знает, – унтер сглотнул.

– Еще кто? – надавил голосом Зимин.

– Не… Не знаю, – Беккер попытался пожать плечами, и скривился от боли.

– Отряд у Клёнников знает? – Зимин резко наклонился к нему.

– У Клёнников? – немец моргнул. – Точно не скажу. Но вряд ли. Там же передовой отряд для обеспечения фланга. У них своя задача.

– А какая у вас была связь? – спросил я. – Вы доложили командованию об утреннем нападении?

– Связь… – вздохнул Беккер. – Связи не было. Рацию нам не дали, не сочли необходимым.

Я переглянулся с Зиминым. Это было важно. Очень важно. Значит, подмоги не будет. Ни со стороны Малориты, ни со стороны Клёнников. Никто не расскажет, что видел нас. Никто не приведёт по нашим следам новую погоню. Поисковый отряд просто сгинет в дремучих лесах.

– Повтори, – потребовал я. – Здесь все, кто уцелел после утреннего боя?

– Да, – дрожащим голосом подтвердил унтер. – Кто остался после вашего нападения – все здесь. Оберлейтенант Корф. Солдаты. Я… я последний. Больше никого нет.

– Больше нет, – медленно произнёс Зимин, словно пробуя эти слова на вкус. – Слышишь, Вовка? Больше нет.

– Слышу, – кивнул я. – Этот унтер – последний.

По лицу Беккера прошла мелкая дрожь. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было уже не только желание жить, но и ясное знание, что жить ему осталось недолго.

– Я сказал всё, – залепетал он. – Всё сказал. Я переводчик. Я могу быть полезен. Я могу ещё много всякого рассказать. Я знаю немецкие части. Я помогу. Не надо убивать. Я не стрелял. Я под машиной был.

– Под машиной ты прятался, потому что сыкло, – процедил Зимин. – А до этого преследовал нас вместе со всеми.

– Я выполнял приказ, – закричал унтер. – Вы не имеете право! Я военнопленный!

Я посмотрел на дорогу, на трупы, на разбитый 'Мерседес. Поискового отряда немцев больше не было. Угроза, нависавшая над нами со вчерашнего дня, перестала существовать. Но цена оказалась такой, что радоваться было нечему.

Унтер следил за мной расширенными глазами.

Разговор закончился. Возиться с этим утырком, оказывая ему медицинскую помощь, было бессмысленно. Ничего особо ценного он нам больше не расскажет. Я приставил ствол автомата к его переносице и нажал спусковой крючок. Спокойно, буднично, словно смахнул со стола назойливую муху.

Беккер дёрнулся и затих.

Седых за моей спиной шумно выдохнул. Зимин не произнёс ни слова, только медленно кивнул.

– Надо убираться, – хрипло произнёс сержант. – Смирнов и Недвигин ждут новостей.

– Тело Толика надо забрать, – глухо проговорил Седых.

– Конечно заберём, Мишка, – мягко отозвался Зимин, хотя лицо у него оставалось каменным.

Мы подошли к Платову. Он лежал на спине, у обочины, с лицом, на котором смерть уже сгладила черты. Пшеница рядом шевелилась, касаясь его плеча, словно поле просило оставить тело здесь. Я присел, стряхнул с его гимнастёрки несколько колосков, застрявших в складках ткани, и вдруг вспомнил, как он говорил, что Смирнов приказал ехать за грузовиком осторожно. Осторожно не вышло. Он сделал всё правильно, вовремя успел, спас товарищей, и всё равно получил пулю от недобитого врага.

– Прости, Толик, – прошептал Седых, опускаясь рядом. – Прости, друг. Это я виноват, надо было по сторонам смотреть.

– Мы все виноваты, – проворчал Зимин, и его голос дрогнул. – Все, кто раньше времени решил, что бой кончился.

Мы втроём подняли Платова и усадили в коляску «Цюндаппа». Седых быстро, резкими движениями сдвинул пулемёт на вертлюге, чтобы он не давил прикладом на грудь покойному. Потом бережно прикрыл лицо погибшего товарища пилоткой.

– Я поведу, – Михаил поднял голову, и в его взгляде было упрямство, с которым спорить сейчас было опасно. – Я сам поведу.

– Справишься? – уточнил Зимин, всматриваясь ему в лицо.

– Справлюсь, – процедил Седых.

– Миша, только давай без дурости, – предупредил Зимин. – Понимаю, что у тебя сейчас внутри, но на дороге будь предельно аккуратным.

– Понял, – глухо отозвался Седых. – Ровно поеду.

– Хорошо, – кивнул Зимин и оглянулся на меня. – Вовка, пойдем на наш мотоцикл глянем. Мишка, а ты пока медпакеты собери и патроны. Карабины не бери, сними затворы.

Мы пошли по полю к валяющемуся на боку «Цюндаппу». Спокойно идти казалось странным. Всего десять минут назад эти колосья были нашим укрытием и ловушкой, спасением и клеткой. Сейчас они цеплялись за ноги, шуршали, равнодушно скрывали гильзы и кровь, Примятые полосы расходились в разные стороны, показывая, где мы падали, где ползали, где стреляли. По этим следам можно было читать бой как карту, если только у человека хватило бы желания вглядываться.

На первый взгляд «Цюндапп» выглядел мертвым, как подстреленное животное: с нелепо повернутым передним колесом, с набившейся в спицы пшеницей, с царапинами на крыльях, баке и коляске. Но на самом деле оказался практически целым. Даже бензин из бака не вытек.

– Руль надо выправить, – прищурился Зимин, приседая у передней вилки. – Колеса не пробиты?

– Сейчас гляну, – отозвался я, опускаясь рядом.

Шины была целехонькими. Это уже казалось подарком, хотя после гибели Платова любые подарки выглядели издевательством. Мы вдвоём упёрлись ногами в землю, поставили «Цюндапп» на все три колеса, вывернули руль, вытащили из спиц жёсткие стебли. Зимин проверил тяги, кардан, рычаги, мотор, провёл ладонью по баку, глянул на меня.

– Будет чудом, если он заведётся, – проворчал он.

– Он просто обязан завестись, – поморщился я. – После всего…

Сержант несколько раз качнул кикстартер. Мотор сначала фыркнул, будто возмущался, затем закашлялся и ожил с неровным, хриплым тарахтением. Зимин прислушался, прибавил газу, убавил, удовлетворённо кивнул.

– Живой немецкий конь, – буркнул он. – Поедет.

– Живой, – повторил я и почувствовал, как странно это слово прозвучало среди мёртвых.

Мы вытолкали «Цюндапп» из пшеницы на дорогу. Седых уже сидел за рулём своего мотоцикла, вцепившись в него обеими руками, прямой, как палка, словно боялся лишним движением потревожить Платова в коляске. Зимин сел в седло и оглянулся в последний раз. Я устроился в коляске, положил на колени автомат и прижал к груди бинокль Недвигина.

– Мишка, ты готов? – хмуро спросил Зимин, глядя на Седых.

– Готов, – глухо откликнулся тот.

– Я впереди. Ты за мной. Держи дистанцию, – распорядился сержант. – Не гони. Если что увидишь – сигналишь, не геройствуешь.

– Понял, – кивнул Седых, стараясь не смотреть на коляску.

– Мишка, успокойся, мать твою, – Зимин смягчил голос. – Довезём.

Седых несколько секунд смотрел перед собой, затем с трудом выдохнул.

– Довезём, – повторил он.

Я оглянулся на «Мерседес». Разбитый грузовик стоял посреди дороги как памятник чужой уверенности и нашей ошибке. Вокруг лежали немцы, и теперь я точно знал: никто из них не поднимется. Пшеница колыхалась на ветру, пряча место боя, словно хотела поскорее вернуть себе мирный вид. Здесь закончилась погоня за нами. Здесь погиб Платов. Здесь реальность выстрелом в спину напомнила нам о соблюдении третьего правила диверсанта.

Глава 17

Дорога до поворота на хутор заняла немного времени, хотя мне она показалась длиннее всего пути от Клёнников. Зимин вёл «Цюндапп» предельно аккуратно, стараясь объезжать выбоины, а я сидел рядом, придерживая автомат и бинокль Недвигина, и время от времени оглядывался. Второй мотоцикл держался сзади метрах в двадцати. Седых не гнал, обходил каждую заметную яму, мягко выводил машину из колеи. Голова полулежащего в коляске Платова чуть покачивалась на неровностях, и Михаил ещё сильнее сбрасывал скорость, словно вёз тяжелораненого, которому неосторожный толчок мог причинить боль.

Зимин не оборачивался, но по его напряжённым плечам было видно, что думает он о том же. На прямых участках сержант прибавлял газу, возле поворотов и изгибов притормаживал, иногда до полной остановки, всматривался в дорогу, проверял каждую тёмную полосу между деревьями. После случившегося ни он, ни я уже не верили кажущемуся спокойствию. Солнце пробивалось сквозь кроны, на дороге лежали пятна света, над травой порхали бабочки, в кустах перекликались птицы, но за любым деревом мог стоять враг с оружием. Лес постепенно густел. В воздухе пахло нагретой хвоей, землёй и смолой. Где – то в стороне трещали кузнечики, над самой землей вились мелкие мошки, из кустов вылетела какая – то мелкая пичуга и пронеслась перед мотоциклом так близко, что Зимин невольно пригнул голову.

У поворота на хутор нас ждал Смирнов. Увидев два мотоцикла, он выбрался из зарослей на дорогу и сразу перевёл взгляд на коляску мотоцикла Седых.

– Платов? – выдохнул лейтенант. – Живой или?..

– Убит, – ответил Седых, не выпуская руль.

Смирнов снял пилотку с лица Анатолия, взглянул на него и снова накрыл. Лицо лейтенанта стало жёстким. Он посмотрел на нас, на изгвазданную форму, на царапину на моём плече и сразу понял, что произошло нечто большее, чем встреча с одиночной немецкой машиной.

– Нарвались? – нахмурился он.

– Как назло – на открытой местности, прямо на поле, – отозвался Зимин. – Грузовик с остатками поискового отряда. Они после утреннего нападения злые были. Загнали нас с Сошниковым в пшеницу, и давай месить…

– Хорошо, что ребята приехали и вмешались, – добавил я. – Перестреляли немцев. Но не всех… Один недобиток уже после боя вылез и выстрелил Платову в спину.

Смирнов сжал губы и отвернулся. Из зарослей показались лица Коваленко и Баранова. Видимо, лейтенант привел их, чтобы сменить на посту Платова и Седых.

– Подробности расскажите генералу, – глухо произнёс Смирнов. – Здесь задерживаться нельзя.

Он повернулся к Коваленко и Баранову, указал на свежие следы колёс возле поворота и заговорил уже командирским тоном, без пауз и лишних объяснений:

– Остаётесь на посту. Дорогу держите под наблюдением в обе стороны. Если появятся люди или техника, один следит, второй сразу на хутор. Следы мотоциклов убрать. Особенно там, где сворачивали с дороги.

– Понял, товарищ лейтенант, – кивнул Коваленко.

– Ветки возьмём, пыль разровняем, – уточнил Баранов. – Колею прикроем листьями.

– Не перестарайтесь, – поморщился Смирнов. – Просто сделайте так, будто здесь никто не сворачивал.

– Сделаем, – заверил Коваленко.

Смирнов подошёл к Седых и положил ладонь ему на плечо.

– Я с тобой поеду, – проговорил он, внимательно всматриваясь в лицо Михаила. – Довезёшь?

– Довезу, – процедил Седых.

– Не гони, – предупредил лейтенант. – Зима, вперед!

Смирнов сел на второе сиденье за спиной Седых, одной рукой взялся за скобу, другой придержал плечо Платова. Зимин первым свернул на тропинку. Я успел оглянуться. Коваленко подметал дорогу широкой еловой «лапой», Баранов страховал его, поглядывая на дорогу.

Минут через десять за деревьями показался хутор. Сперва стала видна старая соломенная крыша, затем тёмная стена избы, плетень, уцелевший сарай и высокий ворот колодца. Вокруг строений возились водители и санитары, кто – то находился у машин, кто – то переносил ящики с медпакетами, кто – то возился возле повреждённого «ЗИС–5». Услышав моторы, люди повернули головы.

Зимин остановился возле колодца. Седых поставил второй мотоцикл рядом и заглушил двигатель. Встречать нас вышли Климчук, Кулешов и, к моему удивлению, Гаврилюк, все еще бледный, но уже снова деятельный. Смирнов слез первым, подозвал бойцов.

– Снимайте осторожно, – распорядился он. – Отнесите к избе.

Седых тут же шагнул вперёд.

– Я сам, – упрямо сказал он.

– Помогай, – согласился Смирнов. – Один не поднимешь.

Платова вынули из коляски. Тело перенесли к избе, и положил в тени у стены, прикрыв плащ – палаткой.

Недвигин ждал возле колодца.

– Снова потери? – нахмурился он.

– Платов убит, товарищ генерал, – доложил Зимин. – Мы на обратном пути на немцев нарвались.

Генерал кивнул, принимая информацию к сведению.

– Что произошло? – уточнил он.

– Когда я привел смену на пост возле дороги, товарищ генерал, мимо проехал грузовик. Похожий на один из тех, что мы атаковали на рассвете – трехосный, с тентованным кузовом, – ответил лейтенант. – Я отправил Платова и Седых проследить за ним.

– А мы столкнулись с этим грузовиком лоб в лоб, – сказал Зимин. – На пшеничном поле. В нем было двадцать немцев. Двадцать два, если быть точным. Они прижали нас огнем. Но тут появился мотоцикл ребят. Они вмешались в бой и спасли нас. Всех немцев перебили, но и Платов погиб.

Генерал нахмурился.

– Ладно, об этом позже, – сказал он. – Сейчас – главное! Вы разведали обстановку вокруг Клёнников?

– Немцы оборудовали возле деревни линию обороны, товарищ генерал, – ответил Зимин. – Пехота, танки, артиллерия на закрытых позициях.

Недвигин достал из планшета блокнот в потёртой тёмной обложке, раскрыл его на чистой странице и протянул сержанту вместе с карандашом.

– Можешь нарисовать их позиции?

Зимин положил блокнот на широкий верхний венец колодезного сруба, прижал ладонью и несколько секунд смотрел на чистую бумагу, вспоминая расположение местности.

– Вот дорога со стороны хутора, – проговорил Зимин, проводя карандашом линию снизу вверх. – Здесь мост через ручей. Рядом основание холма. На холме Клённики.

Он нарисовал неровный овал, обозначил несколькими штрихами деревню и поставил небольшие крестики у дороги.

– Возле моста охрана, – продолжил сержант. – Пехота с пулеметом. Больших сил возле переправы нет. Не больше десятка человек. Мостик немцы укрепили и пропустили через него всю тяжелую технику.

Он провёл дугу за деревней, обозначая обратный склон холма, и начертил прямоугольник.

– Здесь гаубичная батарея. Орудия тщательно замаскированы.

– Что в самой деревне? – уточнил Недвигин.

– Мы наблюдали за ней несколько часов. Видимого движения не заметили, – пояснил я. – Улицы с нашей позиции просматривались не полностью, но техники и больших групп солдат мы не видели. При этом деревня стоит на холме и оттуда хорошо видны дорога, мост и все окрестности. На чердаке одного из домов засекли блик оптики. Скорее всего, там засели наблюдатели и артиллерийские корректировщики.

Недвигин перевёл взгляд на меня.

– Вокруг деревни открытая местность?

– Поля и перелески. Будет видно любую машину, – ответил я. – Незаметно подвести колонну невозможно. Днём увидят сразу. Ночью услышат двигатели, а часовые у моста поднимут тревогу.

– Хорошо, это я понял, – кивнул Недвигин. – Так, где основные силы? Ты упоминал танки и роту пехоты.

Зимин скривил губы и нарисовал в блокноте «облачко».

– А вот здесь, – сержант тыкнул карандашом, – роща. Она расположена поперёк дороги, один край спускается к ручью. Мы обошли деревню по руслу и вышли к роще с фланга.

Он начертил вдоль опушки прерывистую линию.

– По краю рощи стрелковые ячейки, соединенные траншеями. Подготовленная позиция. Пехоты много, никак не меньше роты.

– А танки? – сразу спросил Недвигин.

Зимин поставил в роще три прямоугольника и рядом четвёртый, обведённый не полностью.

– Три мы видели точно. Замаскированы ветками. Четвёртый не разглядели, но парочка танкистов ошивалась в глубине зарослей. Скорее всего, машина стоит там же.

– Направление позиций? – уточнил генерал.

– Фронтом на восток, – отозвался я. – Тылом к деревне.

Недвигин забрал у Зимина блокнот и принялся внимательно изучать схему, переводя взгляд от моста к холму, от батареи к роще.

– Наша догадка подтвердилась, – сказал он, не поднимая головы. – Задача этого сводного отряда – прикрытие фланга от возможного нападения частей Красной Армии из Пинска. Для отражения этой атаки они расположили позиции максимально грамотно. Танки и пехота замаскированы в роще, батарея укрыта за холмом, наблюдение поставлено на холме. Я бы и сам так расположил подразделения.

– Что мы точно поняли – они не сидят там специально ради нашей колонны, – уверенно сказал Зимин.

– То есть о нас они могут вообще не знать, – заметил Смирнов.

– Пока можем надеяться, что не знают, – поправил я. – Им могли из штаба дивизии по радио сообщить. Но ловить нас в их задачу не входит. Иначе бы они укрепили пост возле моста.

Недвигин поднял глаза от блокнота.

– Сошников, на них можно напасть с тыла?

– Нет, товарищ генерал, – твердо ответил я. – Даже если собрать всех способных держать оружие и ударить по роще, против роты и четырёх танков шансов нет. Батарея останется целой, мост перекроют, колонна окажется в ловушке.

– А если попробовать прорваться ночью? – спросил генерал. – Ночью из танков хуже видно.

– Они нас услышат издалека. Дорога наверняка пристреляна. Если даже сможем прорваться через мост и деревню, то встретят в роще и раскатают. А темнота… Достаточно одной осветительной ракеты и мы будем, как на ладони, – возразил Зимин.

– А если пойти в обход холма? – Недвигин продолжил перебирать варианты.

– Мы вдвоем с сержантом там прошли. По руслу ручья. И десяток бойцов тоже пройдут. А вот машины – нет, – отозвался я. – С одной стороны ручей и низина, с другой открытое поле. Дорога остаётся единственным нормальным подъездом.

– Повреждённый «ЗИС» и по нормальной дороге едва двигается, – мрачно заметил Смирнов. – Через низину он и сотни метров не пройдёт.

Генерал ещё раз осмотрел схему и закрыл блокнот не сразу, словно пытался найти на странице линию, которую Зимин забыл нарисовать. Но такой линии не было.

– Значит, прорыв через Клённики исключаем, – произнёс Недвигин. – Без оговорок.

– Исключаем, товарищ генерал, – согласился Зимин. – Если колонна двинется через деревню, потеряем машины и раненых ещё до моста.

Несколько секунд все молчали. По двору двигались водители, санитары и медсестры, стараясь не подходить к нам близко. Седых сидел рядом с погибшим товарищем, опустив голову. Ветер ворошил стебли на старой соломенной крыше, шевелил зеленые побеги картофеля за плетнём, раскачивал верёвку над колодцем. Из леса доносились обычные мирные звуки – пели птицы, стрекотали кузнечики, потрескивали деревья, и этот «белый шум» казался сейчас издевательством над нашим положением.

Недвигин покосился на тело Платова и снова повернулся к нам.

– Теперь доложите о последней стычке, – потребовал он. – Подробно!

– «Мерседес», с которым мы столкнулись возле пшеничного поля, оказался единственной уцелевшей машиной поисковой группы, – ответил Зимин. – Группу послали за нашей колонной, прорвавшейся ночью из Малориты, посчитав ее важной.

– Почему они считали колонну важной? – нахмурился Недвигин.

– Решили, что в грузовиках находится штаб семьдесят пятой стрелковой дивизии, – пояснил я. – Перед прорывом наша артиллерия обстреляла заслон, а пехота расчистила дорогу. Немцы сделали вывод, что ради обычных машин никто не стал бы предпринимать такие усилия.

– Они не знали о раненых? – уточнил Смирнов.

– Нет, – ответил я. – Думали, что в колонне старшие командиры, штабные документы, карты. Их задача была догнать колонну, остановить и захватить людей и документы.

– Откуда вы всё это узнали? – слегка прищурился Недвигин.

– После боя взяли пленного унтер – офицера. Он оказался переводчиком, прикомандированным к отряду от штаба третьей танковой дивизии, – ответил я.