Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Пулемёт заговорил короткими очередями. Дыхание у Седых сбилось, руки дрожали, но через несколько секунд он стиснул зубы и начал плавнее давить на спуск, тщательно выискивая новые цели.

Винтовочный огонь со стороны противника постепенно становился плотнее. Немцы прятались за деревьями, высовывались на мгновение, стреляли по вспышкам и шевелению ветвей. Пули ударяли в землю возле ячейки, срезали папоротник, выбивали кору из сосны. Одна прошла над плечом с сухим резким треском.

Гауптман продолжал управлять подразделением – я слышал его голос из леса. Ранение не лишило его способности командовать. Сам он не высовывался. Но смог организовать маневрирование солдат.

– Командир, слева обходят! – предупредил Климчук, заметив движение за деревьями.

Зимин посмотрел в указанную сторону, оценил обстановку и закричал:

– Кулешов, держи левый фланг!

Почти сразу с позиции Кулешова прозвучала автоматная очередь. Ответили несколько карабинов. Стрельба сместилась дальше от дороги, значит, немцы начали обходить нашу позицию через лес.

Справа тоже возникло движение. Между елями замелькали серые фигуры. Панкратов туда уже не доставал, поэтому по обходящей группе открыл огонь Гаврилюк. Его автомат дал две очереди, один из немцев упал, остальные спрятались.

– Командир, командир! Их справа человек десять! – крикнул следопыт.

– Вовка, дуй направо! – обернувшись ко мне, скомандовал Зимин. – Гришка в одиночку их не удержит.

Я, резко вскочив, рванул на подмогу Гаврилюку. Меня сразу засекли – пули засвистели вокруг. Перебежав метров на двадцать, я рухнул за дерево и дал очередь по двум солдатам, крадущимся через дорогу. Один рухнул на середине, второй, получив по ногам, пополз к обочине. Магазин опустел. Я сменил его, прижавшись ниже, и заметил, как из – за «Кюбельвагена» немцы вытаскивают пулемет. Я с этого места мог видеть только часть ствола и плечо второго номера. Именно в него, тщательно прицелившись, я и всадил пару пуль. Пулеметчик дернулся и вывалился из – за машины по пояс. Я добил его, но первый номер тоже засек меня – «МГ» накрыл мою позицию. К счастью, он сильно занизил прицел – пули прошлись передо мной, вздымая фонтанчики, несколько комьев ударили по лицу. Я прижался к земле и дождался, пока очередь уйдёт правее, а сам пополз в другую сторону

Немцы действовали всё увереннее. Они больше не метались возле машин, а продвигались небольшими группами, прикрывая друг друга винтовочным огнём. Один стрелял из – за ствола, второй перебегал к следующему, третий следил за нашими позициями. Численное превосходство начинало сказываться.

Слева снова загремел автомат Кулешова. Раздался крик, затем несколько винтовочных выстрелов.

– Коля, как у тебя? – окликнул Зимин.

– Держусь, командир! – донеслось из леса. – Трое передо мной, ещё двое дальше!

– Не высовывайся! Пусть сами лезут!

И тут я увидел Янкаускаса. Он перебежал, низко пригнувшись, присел возле раненого гауптмана и что – то быстро заговорил, указывая в нашу сторону. Похоже, диверсант сообразил, что линия наших позиций коротка и её можно обойти.

Я выстрелил в момент, когда Янкаускас привстал. Он дернулся и прижал руку к щеке. На секунду мне показалось, что ему конец, но диверсант продолжил двигаться и скрылся в лесу.

– Ушёл, гад, – процедил я.

За «Кюбельвагеном» появились трое немцев. Я дал очередь, заставил их залечь за колесами. Панкратов тоже перенёс на них огонь и прошил борт автомобиля. Один солдат попытался перебежать к деревьям, но упал на дороге. В ответ грянуло несколько выстрелов и «МГ» Матвея смолк.

Справа прозвучал крик Гаврилюка:

– Командир! Панкратова зацепило! Я не могу подойти.

Немцы приближались. Слева винтовочные выстрелы звучали уже не со стороны дороги, а глубже в лесу. Справа группа, которую сдерживал Гаврилюк, добралась до деревьев напротив позиции Панкратова.

– Я могу! – крикнул я, делая новый рывок.

«Приземлившись» возле ячейки товарища, я встретился с ним глазами. Панкратов, бледный, как полотно, лежал на спине, зажимая рукой рану на шее. Через пальцы лилась густая ярко-алая кровь. Плохо – похоже, что задета артерия.

– Матвей! Жив?

– Жив, Володя! Поцарапали маленько…

Я выдохнул и достал трофейный перевязочный пакет. Сорвав оберточную бумагу, вытащил бинт и начал наматывать, с трудом оторвав ладонь Панкратова от раны. Матвей тихо застонал и потерял сознание. Закончив перевязку, я огляделся.

Немцы уже не пытались перебежать дорогу в секторе нашей стрельбы. Они обходили, сместившись по лесу метров на сто, за пределами видимости. Еще немного и они сомкнут клещи у нас за спиной.

Похоже, что сержант видел то же самое. Он приподнялся, и крикнул так, чтобы услышали все разведчики:

– Приготовиться к отходу!

Глава 25

Очередь из пулемета Седых прошла у самой земли, срезала кусты дикой малины и заставила немцев спрятаться за деревья. Но тут же раздалась ответная стрельба. По укрытию забарабанили пули – враги уже точно определили местоположение огневой точки.

По второму пулеметному гнезду, в котором я сейчас сидел, тоже пристрелялись – над головой несколько раз сухо щелкнуло от попаданий, за шиворот посыпались отколотые щепки. На дороге слышались команды гауптмана и унтеров, крики раненых, какой – то металлический звон и всё это сливалось в сплошной «черный» шум, в котором невозможно было отделить один звук от другого.

– Отходим перекатами, я прикрываю! – крикнул Зимин, вставая из – за поваленного дерева и вскидывая автомат.

Я понял, что он пытается отвлечь немцев на себя и, перекинув оружие на спину, развернулся к Панкратову. Матвей лежал на спине, запрокинув голову, лицо его стало серым, губы посинели, а бинт на шее почти весь пропитался кровью. Он не реагировал ни на стрельбу, ни на мои прикосновения. Я просунул руки ему подмышки и попробовал приподнять, но тяжелое обмякшее тело выскользнуло из захвата, голова дёрнулась в сторону, и на повязке сразу проступило новое пятно.

– Давай, Матвей, давай, братишка, – прохрипел я, хотя понимал, что он меня не слышит. – Нам отсюда выбираться надо.

Позади снова ударил автомат Зимина. Сержант стрелял очередями по обходящим с фланга, не давая немцам перебегать. Слева, уже из глубины леса, загремел пулемет Седых. Его поддержали сразу два автомата, вероятно Климчука и Кулешова.

Никого из них я не видел. Между моей ячейкой и соседними позициями стояла плотная стена из папоротника, молодых елей и толстых сосновых стволов. Только звук выстрелов показывал, что разведчики начали отходить.

Я снова просунул руки подмышки Панкратова, сцепил кисти на его груди и рванул на себя. Плечи Матвея поднялись, задница заскользила по земле, вытянутые ноги потащились следом. Сапоги цеплялись за корни, каблуки вспарывали мягкий мох, а голова моталась на моём предплечье, несмотря на все попытки удержать её ровно. Я пятился, согнувшись, почти на корточках, и каждый шаг давался с таким трудом, словно на Панкратове висели мешки с песком.

Первые два – три метра я ещё чувствовал руки. На четвертом – пятом предплечья начало сводить. Потом ладони полностью онемели, но я продолжал упрямо тащить Матвея в заросли, подальше от засвеченной позиции. Из – под бинта продолжала течь кровь. Она стекала по шее, уходила за ворот гимнастёрки, окрашивала ткань на груди и попадала мне на пальцы. Я приостановился, и попытался поправить повязку одной рукой, но из – за этого хват ослаб, тело Панкратова выскользнуло и снова распласталось на земле.

– Прости, братишка, – выдохнул я, снова подхватывая товарища. – Потерпи ещё немного.

Снова раздалась длинная очередь пулемёта Седых. Михаил успел отойти подальше в лес и снова открыл огонь. Ему ответили немецкие пулемёты. Перепало и мне – пули прошли высоко, срезали ветви над моей головой, и на лицо Панкратова посыпалась хвоя.

Оставаться на открытом месте было нельзя и я, упрямо стиснув зубы, потащил раненого дальше. Немцы поняли, что наша оборона разваливается, и усиливали нажим. Между деревьями мелькали серые фигуры, но я видел их лишь краем глаза. Всё внимание было приковано к обмякшему телу, к промокшему бинту и к ближайшим зарослям молодых елей, за которыми можно было хотя бы ненадолго скрыться от прямого огня.

Я сделал ещё несколько шагов, сапог провалился в ямку и я едва не упал. Панкратов снова выскользнул, его нога зацепилась за какой – то корень. Пришлось опустить его на землю, повернуться, высвободить ногу и опять поднимать. Руки дрожали от напряжения, дыхание стало прерывистым, во рту появился металлический привкус. До зарослей оставалось совсем близко, не больше трёх метров, но они казались беcконечными.

За спиной раздался голос Зимина:

– Получите, гады!

Автомат сержанта затрещал вновь. Немцы ответили плотным винтовочным огнём. Пули стучали по стволам, резали листья папоротника и вонзались в землю. Я пригнул голову, вцепился в Панкратова и последним усилием втянул его в густые заросли. Здесь молодые ели росли так плотно, что их нижние ветви переплетались, образуя зелёную стену. Я оттащил Матвея ещё на пару шагов, опустил на землю и сам рухнул рядом, пытаясь отдышаться.

Десять метров.

Всего десять метров, а руки висели плетьми, будто я таскал его не по лесу, а поднимал по лестнице на крышу пятиэтажного дома.

Я нагнулся и осмотрел повязку. Кровь шла сильнее. Бинт съехал вниз, открыв верхний край раны. Пришлось доставать второй медпакет и наматывать новый слой.

Справа зашуршали ветви. Я вскинул автомат, но сразу узнал Гаврилюка. Он выскочил из – за сосны, пригнулся, дал короткую очередь и скользнул в заросли рядом со мной. На лице следопыта блестел пот, повязка на голове потемнела по краям, однако взгляд оставался ясным и цепким.

– Живой? – прохрипел Гаврилюк, опускаясь возле Панкратова.

– Пока дышит, – отозвался я, хотя сам уже не был уверен. – Помоги поднять. Один я его дальше не утащу. А здесь оставаться нельзя

Григорий посмотрел на Матвея, на пропитанный кровью бинт и тяжело втянул воздух.

– Здоровый, зараза. Я его за ноги возьму, ты держи плечи.

Гаврилюк перехватил Панкратова под коленями и приготовился поднять. Я просунул руки под мышки Матвея, уложил его затылок на свое предплечье.

– На счёт три. Раз… два… три!

Мы рванули одновременно. Тело Панкратова провисло между нами, тяжёлое, бесформенное, словно огромный мешок, набитый мокрым песком. Его голова качнулась, повязка съехала ниже, и кровь сразу хлынула из – под ткани, потекла по моей кисти и запястью.

– Кровь пошла сильнее! – тревожно выкрикнул Гаврилюк.

– Вижу, не слепой! – огрызнулся я. – Не останавливайся! Иначе нас всех здесь положат! Тащи!

Я двигался спиной вперёд, прижимая Панкратова к груди. Видел только его макушку, мокрый бинт и верхушки сосен над головой. Мир сузился до этих нескольких деталей, до тяжести в руках и до хриплого дыхания Гаврилюка.

– Бери левее, – предупредил Гриша, переступая через выступавшее из земли корневище. – Там проход шире.

Мы развернули Панкратова боком, протиснулись между двумя соснами и едва не уронили. Его сапог зацепился за куст, Гаврилюк дёрнулся, потерял равновесие и опустился на колено. Я удержал плечи Матвея, но голова снова качнулась, и на бинте выступило новое алое пятно.

Вокруг продолжался бой. Слева, далеко в стороне, грохотал «МГ» Седых. Очереди были длиннее прежних и шли с паузами, словно Михаил стрелял, отходил, снова ставил пулемёт и продолжал прикрывать товарищей. Автомат Зимина слышался ближе к дороге. Немецкие выстрелы перемещались вслед за ними, постепенно входя глубже в лес.

– Стой! – выдохнул Гаврилюк через двадцать метров. – Руки свело. Давай передохнём.

– Да мы тут быстрее передОхнем, чем отдохнём! – прошипел я, но все – таки решил остановиться – у меня тоже сводило руки – Панкратов весил чуть ли не полтора центнера, тащить его обмякшее тело было мучительно трудно.

Мы осторожно опустили Панкратова на мох. Я сразу прижал повязку, пытаясь остановить кровь. Она пробивалась между пальцами, тёплая, густая, ярко – алая. Я достал третий медпакет, последний, и намотал бинт поверх старых слоев.

– Надо идти дальше, – сказал я. – Они нас зажмут.

– Дай секунду, Володь, – тяжело произнёс Гаврилюк, растирая пальцы.

– Секунды у нас нет, Гриша.

Я наклонился ближе к Матвею, уловил слабое дыхание и снова подхватил его подмышки.

– Берём.

Мы подняли товарища. Теперь вес казался совершенно неподъёмным. Руки не слушались, пальцы скользили по влажной от крови ткани. Алые капли стекали на мох и папоротник, оставляя за нами заметный след. Но мы продолжали идти, все дальше углубляясь в лес. Я пятился, не видя, куда ставлю ноги. Несколько раз сапог попадал в рыхлую землю, колено подгибалось, и тело Матвея дёргалось в моих руках. К счастью, дальше ельник стал чуть пореже, и можно было двигаться свободнее – мы развернулись боком и теперь я хотя бы видел куда иду. Немцы нас, похоже, потеряли – пули перестали свистеть над головой.

Прошли метров сто и совершенно выбились из сил. Руки окончательно потеряли чувствительность. В глазах потемнело от напряжения. Каждый вдох обжигал грудь. На остатках силы воли затащили Панкратова на небольшую полянку. И упали рядом с ним, переводя дыхание. Слегка отдышавшись, я осмотрел повязку товарища и заметил, что пятно крови перестало расширяться. Это плохо. Значит, сердце слабело, давление падало.

Матвей не издавал ни звука. Грудь уже не поднималась, голова откинулась в сторону, рот оставался приоткрытым. Я убеждал себя, что он просто потерял сознание, что кровь удастся остановить, когда выберемся из – под огня, что на хуторе врачи смогут что – нибудь сделать. Но разум понимал, насколько это маловероятно.

Вдалеке снова загрохотал «МГ» Седых. Очередь была длинной, яростной, будто Михаил выпустил остаток ленты. После неё наступила пауза. Я ждал, что пулемёт заговорит вновь, но услышал только автоматы и винтовки.

– Седых замолчал, – заметил Гаврилюк, приподнимаясь и вслушиваясь.

– Может, меняет позицию. Не отвлекайся, Гриша, нам еще идти и идти. Передохнул? Тогда берёмся!

Мы снова подхватили Матвея, но успели сделать всего несколько шагов.

– Стой, – внезапно произнёс Гаврилюк.

– Нельзя стоять! – пробурчал я, делая новый шаг.

– Володя, стой.

В его голосе появилось что – то такое, что заставило меня остановиться. Григорий опустил ноги Панкратова на землю, нагнулся и посмотрел ему в лицо. Затем положил ладонь на грудь Матвея, задержал на несколько секунд и тяжело выдохнул.

– Володя, всё. Мы тащим мертвеца.

Я продолжал держать Панкратова под мышки.

– Не говори ерунды. Он без сознания.

– Он не дышит.

Я опустил Матвея, прижал пальцы к шее выше повязки, хотя понимал, что в этом месте искать пульс бессмысленно. Наклонился к его лицу, прислушался, положил ладонь на грудь. Ничего. Ни движения, ни слабого выдоха, ни едва заметного толчка сердца.

Гаврилюк стоял рядом, тяжело дыша, и не торопил меня.

– Крови. Много. Потерял, – чуть ли не по слогам выговорил я, отнимая липкую ладонь от груди товарища. – Повязка держала, пока он лежал. Как подняли, всё сдвинулось.

– Мы не могли его оставить там, – глухо произнёс Гаврилюк.

– Не могли, – я опустил глаза.

– Значит, сделали всё, что можно.

Я посмотрел на свои перепачканные кровью руки.

– Сделали недостаточно.

– Володя, больше мы бы не сделали. Хоть втроём, хоть вчетвером. Рана на шее. До хутора два километра.

Я не стал спорить дальше. Григорий был прав, и от этого становилось только тяжелее.

Лицо Матвея было бледным и спокойным. Если не смотреть на черную от крови гимнастёрку и бинт, можно было подумать, что он уснул после тяжёлой работы. Я выпрямил ему ноги, положил руки вдоль тела и осторожно повернул голову.

Мы с Гаврилюком постояли рядом несколько секунд, не произнося ни слова. Вокруг шелестели ветви, где – то над нами перекликались птицы, из глубины леса доносились выстрелы. Мир продолжал жить своей жизнью, словно не замечая смерти человека.

Матвей был отличным парнем. Сильным, надёжным, без лишних слов и показного геройства. Из тех, кому можно было доверить спину и не проверять, на месте ли он. Я знал его всего пять дней, но за это время успел привязаться. Теперь его не стало, как не стало Круглова, и в голове не укладывалось, что ещё несколько часов назад они оба сидели рядом с нами, грызли сухари, болтали и шутили.

Гаврилюк первым отвёл взгляд.

– Надо уходить, Володя, – проговорил он, поднимая автомат. – Они близко.

– Идём.

Мы покинули поляну, не оборачиваясь.

Без тяжёлого тела двигаться стало легче, но облегчения я не чувствовал. Руки всё ещё дрожали, ладони были липкими от крови, плечи ломило, будто суставы выворачивали наружу. На гимнастёрке остались тёмные пятна, и каждый раз, когда я замечал их, перед глазами возникало лицо Панкратова.

Гаврилюк шёл впереди. Он выбирал путь между деревьями, обходил густые заросли и поваленные стволы, старался держаться в тени. Мы двигались довольно быстро, не задерживаясь у препятствий. Позади и сбоку продолжалась стрельба. Периодически слышались автоматные очереди – значит хотя бы кто – то из разведчиков еще жив. Им отвечали редкие выстрела из винтовок. Иногда казалось, что бой приближается, иногда звуки уходили в сторону.

Пулемет Седых молчал.

Я не знал, закончились ли у него патроны, заклинило оружие или Мишка погиб. Спрашивать было не у кого. Все наши друзья находились где – то в стороне, за стеной деревьев. Мы не видели их, они не видели нас. Каждый выбирался к хутору сам.

– Левее, – изредка предупреждал Гаврилюк, не оборачиваясь. – Там кусты реже.

Я молча следовал за ним. Под ногами пружинил мох, корни выступали из земли, цеплялись за носки сапог. Ветви хлестали по лицу и рукам, но я почти не чувствовал боли. Солнце стояло высоко, на открытых участках было жарко, но под густыми кронами сохранялась влажная прохлада. Пахло смолой, корой, сырой землёй и разогретой хвоей. Иногда между соснами появлялись полосы яркого света, в которых кружилась мошкара, но мы старались не выходить на них, держались в тени.

– Сколько еще до хутора? – спросил я, догоняя Гаврилюка.

– Если направление не потеряли, около километра, – предположил он, быстро осматривая деревья. – Может, чуть больше. Мы ушли правее тропы.

– Вот черт! По тропе немцы пройдут быстрее и опередят нас! – сообразил я.

Мы прошли ещё несколько сотен метров. Стрельба сбоку начала стихать. Отдельные автоматные очереди звучали всё дальше друг от друга. Возможно, разведчики оторвались, возможно, немцы растянулись по лесу и преследование распалось на несколько групп.

Гаврилюк внезапно поднял ладонь и остановился у толстой сосны. Я замер за соседним деревом. Впереди послышался треск ветвей и приглушённые голоса. Несколько немецких слов донеслось сквозь лес, но разобрать их было невозможно.

– Вижу движение справа, – прошептал Гаврилюк. – Близко…

Между стволами мелькнула серая фигура. За ней вторая. Мы прижались к деревьям. Я удерживал автомат у плеча, но не стрелял. Расстояние было слишком большим, цель появлялась лишь на секунду, а расходовать патроны без уверенности не хотелось. Гаврилюк тоже не открывал огонь.

Немцы прошли дальше. Треск ветвей постепенно удалился.

– Они нас не заметили, – облегчённо выдохнул следопыт. – Но лучше взять чуть в сторону, чтобы снова на них не напороться.

– Идём быстрее! – сказал я. – Сдается мне, мы опоздали.

Мы сменили направление и двинулись к хутору под небольшим углом. Теперь Гаврилюк чаще оглядывался, и время от времени останавливался и прислушивался к каждому шороху.

И тут впереди раздались выстрелы.

Я остановился. До этого бой шёл слева и позади, растягиваясь по лесу. Теперь стрельба возникла прямо в направлении хутора. Сначала несколько одиночных выстрелов, затем длинная пулеметная очередь, за ней еще одна, потом пулемет стал работать почти без пауз.

– На поляне стреляют, – нахмурился Гаврилюк.

– Немцы все – таки обошли нас по тропе и уже выбрались к хутору, – сказал я. – Давай бегом!

Мы рванули вперед. Ветви били по лицу, сапоги скользили по корням, но останавливаться было нельзя. Стрельба на поляне становилась плотнее. Я только примерно мог определить, кто и из какого оружия стреляет, сколько людей участвует в бою и где именно они находятся. Похоже, что у хутора работал один пулемет, и вразнобой хлопали винтовки, не менее десятка.

Лес начинал редеть. Между деревьями появлялись широкие просветы, солнце заливало землю, трава становилась выше. До поляны оставалось немного.

Стрельба впереди не прекращалась.

Гаврилюк пригнулся и перешёл на осторожный шаг. Я последовал за ним, удерживая автомат наготове. Теперь каждое дерево могло скрывать немца. Мы двигались от ствола к стволу, останавливались, осматривали следующий участок и снова продвигались.

– Володя, впереди просвет, – предупредил следопыт. – Там край поляны.

– Вижу, – буркнул я, с трудом переводя дыхание.

Мы остановились на опушке, за двумя соснами. Через ветви уже можно было разглядеть поляну, избу, колодец, остатки сгоревшего сарая и плетень над огородиком. Над тёмной соломенной крышей дома дрожал горячий воздух. Телега без колёс по – прежнему стояла возле стены.

Но больше ничего на поляне не было.

Ни грузовиков, ни водителей, ни медиков, ни раненых. Машины исчезли. Там, где стояли «ЗиСы», «Опель» и броневик, остались только примятая трава, следы колёс и несколько брошенных ветвей маскировки.

Колонна ушла.

Стрельба велась с противоположного края поляны. Там стоял «Sd.Kfz. 221». Его корпус был прикрыт ветвями, башня развёрнута к тропе. Броневик не двигался. Но пулемет долбил короткими очередями почти без пауз. В лесу напротив мелькали немецкие солдаты, прятались за стволами и стреляли в ответ. Пули высекали искры из брони.

Я насчитал около десяти человек. Они держались у самой кромки зарослей, не решаясь выйти на открытое место.

– Наш броневик, – прошептал Гаврилюк, вглядываясь в противоположную сторону поляны. – Значит, кто – то остался прикрывать.

Выстрелы со стороны немцев внезапно стихли. Я присмотрелся к тому месту, где они прятались, и увидел Янкаускаса.

Он стоял между двумя соснами, без фуражки, с кровавой полосой на щеке. Мундир был порван и покрыт пылью. В руке он держал пистолет, но не стрелял. Диверсант показывал солдатам на кромку леса, и настойчиво толкал ближайшего немца в плечо. По жестам было понятно, что он предлагает обойти броневик через лес. Несколько солдат уже начали смещаться в указанную сторону.

– Володя, это он? – напряжённо уточнил Гаврилюк, проследив за моим взглядом.

– Он. Сука… – злобно выдохнул я, опускаясь на землю.

Я поудобнее расставил локти, положил ствол автомата на выступавший корень. До Янкаускаса было около сорока метров. Но он беспрерывно двигался, периодически скрываясь за деревьями и солдатами.

Я ждал.

Прошло секунд двадцать. По лбу скатилась капля пота, угодила в глаз. Защипало, но я даже не моргнул, не выпуская эту мразь из поля зрения.

Янкаускас сделал шаг из – за сосны, развернулся ко мне корпусом и на секунду оказался открытым.

Я плавно нажал на спусковой крючок, плотно держа автомат.

Короткая очередь попала точно в цель.

Янкаускаса дёрнуло. На серо – зелёном кителе, на груди и животе, появились тёмные отверстия. Диверсант выронил пистолет, согнулся, сделал один неверный шаг и рухнул в траву.

– Получил, тварь! – громко и радостно выкрикнул Гаврилюк.

Я приподнялся и еще раз посмотрел на пустую поляну. Колонна ушла. За это мы заплатили высокую цену. Осталось надеяться, что эта цена заплачена не зря и раненые доберутся до Пинска.