Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Прошло десять секунд. Пятнадцать. Все цели уже были поражены, но огонь не стихал. Пограничники явно увлеклись – долбили по пустому мосту, выбивая в настиле дыры.

Двадцать секунд.

Терентьев крикнул:

– Прекратить огонь!

Стрельба стихла не сразу, а только когда опустели магазины.

В ушах звенело. Пахло порохом – едким, удушливым. Я опустил ствол «ППД» и перевёл дух. Сердце колотилось где–то в горле. Ладони вспотели.

Я взглянул на мост. Он был усеян телами. Пять серых фигур лежали на досках настила – кто ничком, кто на боку, кто скорчившись у перил. На том берегу тоже лежали тела. Я насчитал четыре силуэта. А где же пятый?

Терентьев приподнялся на локте и вгляделся в темноту. Он ждал ответного огня. Мы все ждали.

Минута. Другая. Третья.

Тишина.

Ни единого выстрела. Только вода журчит под мостом, да где–то далеко, на западе, начала громыхать артиллерия.

– Кажется, всё, – прошептал я.

– Не спеши, – так же тихо ответил Терентьев. – Сейчас проверим.

Он повернулся к левой ячейке и негромко скомандовал:

– Захаров, Кузьмин. На мост. Контроль. Аккуратно.

Два пограничника, что сидели в окопе с Орловым, выбрались и, пригибаясь, двинулись к мосту, держа наизготовку «АВС». Я следил не за ними, а за другим берегом, готовый в любой момент открыть огонь, если вдруг кто–то из немцев окажется живым.

Пограничники шли по мосту медленно, перешагивая через тела. У каждого наклонялись, проверяли. Потом Кузьмин махнул рукой и крикнул:

– Тут все наповал!

Они спустились на берег и двинулись вдоль шеренги тел. Я увидел, как Захаров остановился возле одного, наклонился и вдруг резко отпрыгнул, вскидывая винтовку. Немец пошевелился. И тут же вспышка выстрела озарила берег. Захаров, чуть помедлив, выстрелил еще раз – чтобы уж наверняка.

– Товарищ лейтенант! Тут живой был! Автомат на меня наставил! – после длинной паузы прокричал пограничник.

– Еще живые есть? – громко спросил Терентьев.

– Никого! – ответил Кузьмин.

– Осторожней, парни! Один из них, я точно видел, в кусты убежал! – крикнул я.

– Выходим, – сказал Терентьев и поднялся. – Орлов и Нефедов – на месте!

Лейтенант оставлял на позиции обеих пулеметчиков – страховался от случайностей. Молодец.

Мы пошли через мост. Доски скрипели под ногами. Сильно пахло свежей кровью – сладковатый, тошнотворный запах, который я помнил ещё по прошлой войне. Я смотрел под ноги, перешагивая через трупы. Внутри было пусто. Ни злорадства, ни торжества. Только усталость.

Терентьев шёл впереди. Он остановился в самом конце моста, у тела одного из десантников, и долго смотрел на него. Я заметил, как руки лейтенанта чуть заметно дрожат. Не от страха – от напряжения. Он впервые видел убитых врагов так близко. Первый бой всегда оставляет раны на душе, даже если мы воюем за родную землю.

– Вот они какие, – тихо произнёс Терентьев. Потом помолчал и добавил: – А ведь так похожи на людей.

– Похожи, – согласился я. – Только это не люди – злобные упыри.

Лейтенант удивленно глянул на меня, пораженный странной характеристикой врагов, потом вдруг кивнул и двинулся дальше.

Мы спустились на берег. Я подошёл к ближайшему трупу и наклонился над ним. Молодой парень, лет двадцати пяти. На левом рукаве нашивка с орлом Люфтваффе и жёлтой ленточкой «Fallschirmjäger». Пуля попала ему в лоб, чуть ниже края каски. Вероятней всего – моя, автоматная, – винтовочная разворотила бы череп.

Я расстегнул нагрудный карман его кителя и вытащил серую книжечку – «зольдбух». Потом залез во внутренний карман – там лежал индивидуальный перевязочный пакет.

Терентьев подошёл и встал рядом. Он смотрел на мои действия с любопытством.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– У каждого из них вот такая солдатская книжка, – ответил я, показывая «зольдбух». – Здесь номер части, личные данные. А это медицинский пакет. Бинты, антисептик. Нам пригодится.

Терентьев подумал секунду, потом обернулся к своим бойцам и громко объявил:

– Обыскать трупы. Взять только документы, медпакеты, оружие. Не забудьте про патроны. Посмотрите – может, гранаты есть.

Пограничники принялись за дело. И тут два выстрела в лесу – один за другим, с небольшим зазором – разорвали тишину. Мы напряглись, упали на одно колено, взяли наизготовку оружие. Почти сразу послышались звуки шагов, треск сучьев, приглушённые голоса.

Из–за деревьев вышли бойцы «засадного полка». Между ними, пошатываясь, брёл человек в немецкой форме. Руки у него были связаны за спиной его же собственным ремнём. Левый рукав кителя распорот и пропитан кровью. Лицо бледное, в каплях пота. На вид – лет тридцать, старше большинства убитых десантников.

– Товарищ лейтенант! – окликнул один из пограничников, Сафонов. – Немца взяли!

Терентьев быстро пошёл навстречу. Я – за ним.

– Где вы его схватили? – спросил лейтенант, разглядывая пленного.

– Так в лесу, товарищ лейтенант! – ответил Сафонов. – Он как лось во время гона ломился – ничего вокруг не видел и не слышал. Ему Измайлов – бац! – подножку. Ну, он, натурально, с копыт. Я ему на холку – прыг! – ремень стянул и связал.

– А стрелял в него кто? – спросил Терентьев, тыкая пальцем в окровавленный рукав немца.

– Не, то не мы! – мотнул головой Сафонов. – Он такой уже был. Видать, это вы его зацепили.

– Так кто тогда сейчас стрелял? – удивился я.

– Так Измайлов же! – с таким выражением ответил Сафонов, словно объяснял прописную истину дураку. И только увидев, что мы с лейтенантом не понимаем, «снизошел» до объяснения: – Там в лесу еще один типчик сидел. Раненый. В обнимку с какой–то хреновиной в чехле. Мы к нему, а он за автомат. Ну, Измайлов его и… наповал.

– Это, наверное радист был, – усмехнувшись такому объяснению, сказал я лейтенанту. – С рацией в чехле.

– Измайлов, ну–ка, рысью обратно! – скомандовал Терентьев. – Принеси эту хреновину и все бумаги, что при том «типчике» есть! Бегом!

Пограничник сорвался с места и буквально ускакал в лес.

А Терентьев подошёл к пленному вплотную. Тот смотрел исподлобья, но без вызова – скорее, с мрачной обречённостью.

– Оберфельдфебель, – произнёс лейтенант, разглядывая погоны. – Ну, давай, рассказывай.

Немец молчал.

– Он по–русски не понимает, – сказал я.

Терентьев оглянулся на меня и многозначительно улыбнулся, как будто я сморозил несусветную глупость.

– Конечно не понимает, он же – немец! – немедленно добавил свои «пять копеек» Сафонов.

– Name, Dienstgrad, Regimentsnummer! – вдруг рявкнул Терентьев. (Имя, звание, номер части!)

Пленный дёрнул головой, услышав родную речь. Посмотрел на лейтенанта с удивлением, но ответил на ломаном русском:

– Оберфельдфебель Вернер Шварц. Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

– Задача вашей группы? – продолжил Терентьев.

Шварц помолчал. Потом его губы тронула горькая усмешка, и он ответил:

– Захватить и удержать мост до подхода передовых частей двести пятьдесят пятой пехотной дивизии.

– Сколько всего вас было? – спросил Терентьев и перефразировал, поняв, что пленный не понимает: – Численность группы? Сколько человек?

– Восемнадцать. Два планера, по девять человек, – ответил Шварц и как–то по–особенному вздохнув, завалился на траву, потеряв сознание.

Проследив за его падением, Терентьев хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом:

– Выходит, Сошников, что вы вдвоем семерых положили! Неплохо!

– Повезло, – ответил я. – Мы их прямо при приземлении подловили.

Терентьев обвёл взглядом мост, тела на берегу, пленного оберфельдфебеля и сказал:

– Ну что ж. Бой закончился нашей победой. Противник полностью уничтожен. Потерь нет. Мост цел. Захвачен пленник. Трофеи собраны. – Потом повернулся ко мне и протянул ладонь: – Спасибо тебе, Сошников. Если бы не ты – они бы нас ночью тёпленькими взяли. А так – сами легли.

Я пожал его руку.

– Это тебе спасибо, лейтенант. Грамотно всё организовал.

Терентьев чуть поморщился от моей фамильярности, но потом улыбнулся и вдруг предложил:

– Оставайся с нами. Я чувствую – это не последняя атака на мост. Мне такие парни пригодятся!

Я покачал головой.

– Не могу. У меня приказ – доставить донесение в Кобрин. Сам понимаешь…

Терентьев вздохнул.

– Понимаю. Приказ есть приказ. Тогда езжай.

Он решительно отвернулся от меня (с глаз долой!) и начал отдавать распоряжения – выставить на дороге дозор, собрать всё оружие и боеприпасы, убрать трупы. Разговор закончился. Я пошёл через мост обратно. Орлов всё ещё сидел в окопе, но, увидев меня, выбрался наружу.

– Собирайся, Олег, здесь мы закончили, – сказал я. – Едем дальше.

Он кивнул, подхватил «дегтярь», пустые диски. Мы двинулись к ельнику, где нас ждал мотоцикл. Я шёл и думал о том, что этот день – самый длинный день в году – 22 июня 1941 года – наконец–то закончился. Но впереди нас ждали еще почти полторы тысячи таких дней.

Глава 11

Я гнал всю дорогу, на пределе возможностей мотоцикла – стрелка спидометра дрожала у отметки шестьдесят километров в час. Олег заснул почти сразу, как мы отъехали от моста – молодой усталый организм взял своё – парень просто отключился, несмотря на тряску, ветер в лицо и рёв двигателя. Его голова моталась из стороны в сторону, руки судорожно вцепились в борта коляски. Я изредка косился на него и завидовал – мне–то спать было категорически нельзя.

Адреналин, гулявший в крови после ночного боя, давно схлынул, и теперь меня держало в тонусе только чувство долга и остатки силы воли. Веки наливались свинцом, перед глазами иногда всё плыло, и приходилось до боли в скулах сжимать челюсти, чтобы не отключиться прямо за рулём.

В Кобрин мы приехали около трех утра. Небо на востоке начало сереть, потом наливаться розовым. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в светлеющей синеве. Над горизонтом появился краешек солнца. Первые косые лучи брызнули по верхушкам сосен, залили дорогу золотом. Стало видно далеко вокруг.

Кобрин горел – столбы дыма поднимались над городом сразу в сотне мест. И чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становился запах гари – едкой, удушливой, с примесью чего–то сладковатого, от чего начинало мутить.

Я сбросил газ и толкнул Орлова в плечо.

– Олег! Просыпайся!

Он дёрнулся, вскинул голову, заморгал.

– А? Что? Где мы?

– Приехали, – ответил я. – Смотри в оба!

Олег протёр глаза кулаками, зевнул, поёжился. Утренний воздух был прохладным, даже холодным.

– Я всю дорогу спал? – спросил он виновато.

– Всю дорогу.

– Прости, Вовчук. Я не хотел. Само как–то вышло.

– Ничего, – сказал я. – На этот раз пронесло. Но что будет дальше – хрен знает. Тут, похоже, такая каша…

В Кобрине, несмотря на ранний час, кипела жизнь, но донельзя странная. По улицам брели люди. Женщины с детьми на руках, старики с узлами, какие–то мужики в гражданском, толкавшие перед собой тачки с домашним скарбом. Все они двигались на восток, и лица у них были перепуганные, растерянные.

Но тяжелее всего было видеть военных. Их было много. Они шагали прямо посередине проезжей части, сидели на деревянных тротуарах, набирали воду у колонок. Но это были не роты, не взводы, а одиночки или разрозненные группы по пять–шесть человек. У некоторых были винтовки, у некоторых – пустые руки. Многие без пилоток, без ремней, в расстёгнутых гимнастёрках. Они выглядели так, словно их выбросило сюда какой–то взрывной волной – и теперь они не знали, куда идти и что делать.

Я сбросил скорость почти до нуля и ехал медленно, объезжая завалы и воронки. На звук мотора мотоцикла оборачивались, глядели пустыми глазами и равнодушно отворачивались, поняв, что мы простые красноармейцы, а не командиры.

– Вовчук, что будем делать? – тихо спросил Орлов, – Куда нам теперь?

– Как куда? В штаб, конечно же, – ответил я. – Ты здесь бывал, знаешь, где он? Или придется по старой военной традиции уточнять маршрут путем опроса местного населения?

– Знаю, – обрадовал Олег. – На Советской улице. Там большое здание. Трёхэтажное, кирпичное. Перед ним ещё ограда чугунная. Как мне сказали – бывшее реальное училище.

– Давай показывай! – скомандовал я.

Орлов принялся объяснять дорогу. Мы сделали несколько поворотов среди одноэтажных деревянных домов окраины и, наконец, выехали на широкую мощеную улицу, обсаженную старыми липами. Сюда явно прилетело несколько бомб, причем, судя по размеру воронок – калибром не меньше сотки. На улице царило странное затишье – почти не было людей, двух–трехэтажные дома стояли вроде бы целые, только с выбитыми стёклами и следами от осколков на фасаде. На брусчатке густым слоем валялись обломки кирпича и штукатурки. Листья раскидистых лип, покрытые густым слоем пыли, трепетали под утренним ветерком – странный, почти мирный контраст с тем, что творилось вокруг.

– Это Советская. Нам ещё метров сто, – сказал Олег. – Вон, видишь – крыша красная? Штаб там!

Из–за верхушек лип показалась крыша из красной черепицы с небольшими башенками по углам. Мы проехали ещё немного, и здание открылось целиком. Это было большое, основательное строение из красного кирпича – ещё дореволюционной постройки, судя по архитектуре – имитация готики. Три этажа, высокие арочные окна, парадный вход с козырьком на чугунных столбах. Фасад украшали лепные карнизы и гипсовые розетки над окнами. Здание окружала невысокая – по пояс – ограда из чугунных прутьев с острыми наконечниками в виде пик.

Перед главным входом стояла черная «Эмка». Вернее, не просто стояла – машину явно бросили – дверцы распахнуты настежь, колеса пробиты, на капоте следы от осколков. Вокруг на брусчатке валялись обрывки бумаг, пустые папки, и почему–то газеты. Ветер лениво гонял их по двору, закручивал в маленькие вихри.

Я заглушил двигатель и осмотрелся. Тишины не было и в помине – где–то на западе и на севере грохотала артиллерия, в соседнем квартале трещали перекрытия горящих домов. Над крышей штаба, в бледно–голубом небе, кружила стая галок – их вспугнул огонь, и теперь они не знали, куда возвращаться.

Посреди двора, прямо возле центрального входа чернела глубокая воронка. Стены штаба зияли выбитыми окнами и щербинами от осколков.

– Похоже, что мы опоздали, – сказал я Олегу. – Здесь никого нет!

– Давай проверим! – предложил Олег, вылезая из коляски и разминая ноги. – Наверняка дежурный командир остался! Не может быть, чтобы все пропали.

Я слез с седла, тоже размял ноги, продолжая осматриваться – но никакого движения в окнах штаба не заметил. Пусто.

– Ладно, проверим! – согласился я. – Давай мотоцикл во двор загоним.

Мы руками втолкнули мотоцикл за ограду, перекатили его за угол здания, чтобы не бросался в глаза с улицы. Потом Олег достал из коляски «СВТ», снял с предохранителя, а я перекинул «ППД» со спины на грудь, и двинулся к парадному входу.

Ступени крыльца были усыпаны битым стеклом и клочками бумаг. Я медленно поднялся, держа автомат наизготовку, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Под высоким потолком гулял сквозняк, раскачивая большую люстру с побитыми плафонами. Пол устилали всё те же бумаги – целые сугробы. Среди них валялись перевёрнутые стулья, пустые ящики из–под патронов, брезентовая противогазная сумка. На стене висели большие портреты Сталина, Ворошилова и Тимошенко. Под ногами хрустела отвалившаяся лепнина.

Я прошёл через вестибюль в длинный коридор, заглянул в первую попавшуюся дверь. Кабинет. Большой дубовый стол с зелёным сукном, на нём – рассыпанные карандаши, опрокинутая чернильница, настольная лампа без абажура, недопитый стакан чая в подстаканнике.

Вдоль стен – шкафы с распахнутыми дверцами, пустые, только на одной из полок сиротливо стояли несколько книг с потрепанными корешками. На полу – вороха бумаг. Я наклонился, поднял несколько листков. Ведомость учёта вещевого довольствия, требование на горюче–смазочные материалы, заявка на фураж – хозяйственные бумажки. Ничего секретного.

Следующая дверь. Ещё один кабинет. Та же картина – разгром, пустота, бумажный мусор под ногами.

Олег бродил за мной молча, как привидение – зрелище опустевшего штаба, которое он, наверное, запомнил полным людьми, занятыми бурной деятельностью, явно вогнало его в некоторый шок.

– Вовчук! – сказал он через пару минут, после осмотра пятого по счету пустого кабинета. – Здесь никого нет!

Я опустил ствол и усмехнулся.

– Тоже заметил?

Орлов сморщился, не приняв шутки.

– Ушли, – тихо сказал Орлов. – Все ушли.

В его голосе было столько потерянности, что я даже посочувствовал ему. На его глазах рушились «устои» – штаб общевойсковой армии, призванный быть опорой мироздания, вдруг обернулся безлюдной «пустыней».

– Я не думал, что всё будет так плохо, – пробормотал он. – Я думал – приедем в штаб, тут генералы, полковники… Объяснят нам, что делать… Помогут наладить связь… А тут…

Он поднял на меня глаза.

– Что же теперь будет, Вовчук?

– Будем воевать, – ответил я. – Без генералов. Как воевали весь вчерашний день. Не ссы – справимся! Пошли, здесь нам больше делать нечего.

Мы вышли на улицу. Солнце поднялось уже довольно высоко и теперь светило в глаза. Я зажмурился, потёр переносицу. Усталость наваливалась всё сильнее – уже не свинцом, а бетонной плитой. Хотелось лечь прямо тут, на ступеньках крыльца, и закрыть глаза хотя бы на полчаса.

Но вместо этого я свернул за угол, где мы оставили мотоцикл. Осмотрел технику, заглянул в бак. Бензина оставалось меньше половины.

– Хреново, – сказал я. – На обратный путь не хватит.

– Где ж мы его возьмём? – спросил Олег.

– Найдём, – решительно ответил я, хотя сам в это не очень верил. – Садись. Поехали дальше. Поищем адекватных людей, может кто–нибудь знает, куда переехал штаб.

Примечание: Утром 23 июня 1941 года командный пункт штаба 4–й армии разместился в деревне Смолярка Березовского района (примерно в 60 км северо–восточнее Кобрина) и имел периодическую связь со штабом фронта по телеграфу, а со штабами корпусов только делегатами. Все радиостанции и значительная часть автомашин штаба при переходе на этот командный пункт были уничтожены немецкой авиацией.

Мы поехали по Советской улице – медленно, осторожно, объезжая воронки и завалы. Я крутил головой, высматривая хоть какие–то признаки организованной обороны. Но видел всё то же: горящие дома, бредущих жителей, разрозненных бойцов без командования.

И только на перекрёстке Советской и Первомайской, в небольшом сквере, заросшем кустами сирени и акации, увидел нечто странное – там стояла гаубица.

Я ударил по тормозам и замер.

Это была МЛ–20 – калибра сто пятьдесят два миллиметра. Орудие смотрелось здесь абсолютно инородно – огромная и грозная махина посреди цветущих кустов и деревянных скамеек. Казалось, что она материализовалась тут из какого–то другого мира, грубо разорвав ткань реальности.

Чуть дальше, в тени лип, стоял гусеничный тягач «Сталинец». Тоже огромный, угловатый, с высокой трубой и маленькой открытой кабиной. Его гусеницы глубоко врезались в мягкую землю сквера, вывернув траву и цветы на клумбе. Сразу видно – сюда заезжали второпях, не выбирая места.

А возле гаубицы, на ящике из–под снарядов, сидел человек.

Он сидел спокойно, чуть ссутулившись, и что–то вертел в руках. На вид – лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, крепкая шея, простое, какое–то очень русское лицо с курносым носом и светлыми бровями. Одет в выгоревшую гимнастёрку с тёмными пятнами пота под мышками и на груди, на ногах – запыленные яловые сапоги со смятыми голенищами. На черных петлицах – старшинская «пила» – четыре треугольника. Пилотка сдвинута на затылок.

Он поднял голову, услышав звук мотоцикла, и посмотрел на нас. Посмотрел без страха, без суеты, без того лихорадочного возбуждения, которое я видел у большинства встреченных в городе. Его глаза были спокойными, даже какими–то отстранёнными. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили.

Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла.

– Сиди тут, – сказал я Олегу. – Смотри по сторонам.

– Понял, – кивнул он, разворачивая ствол пулемета в направлении дальнего конца улицы.

Я пересёк сквер, ступая по примятой траве, и подошёл к старшине. Теперь я разглядел, что он держит в руках – панорамный прицел – сложный оптический прибор с линзами и уровнями. Старшина бережно, круговыми движениями, протирал его замшевой тряпицей, и лицо его при этом было сосредоточенным, почти умиротворённым.

– Здорово, братишка! – приветствовал я старшину.

– Здорово, пехота! – ответил он, разглядев мои «голые» красно–малиновые петлицы. – С чем пожаловал?

Голос у него был ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или только что проснулся. Он смерил меня взглядом – быстрым, цепким, оценивающим. Потом кивнул каким–то своим мыслям и снова занялся прицелом.

– Красноармеец Сошников, – представился я. – Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии.

– Старшина Шаповаленко, – ответил он, снова подняв на меня глаза. – Первый дивизион двести тридцать шестого артиллерийского полка. Ну, присаживайся. Вон стул свободный есть.

Он кивнул на второй снарядный ящик, стоявший неподалёку. Я подтащил его поближе и сел. Ноги гудели от усталости, и я с наслаждением вытянул их.

– Что тут у вас происходит, братишка? – спросил я. – Где штаб армии?

Шаповаленко усмехнулся – невесело, криво.

– Штаб? – переспросил он. – Нету больше штаба, пехота. Драпанули.

– Куда?

– А кто ж знает. Ещё вчера вечером снялись и ушли. Колонна – машин пятьдесят, не меньше. «Эмки», автобусы, грузовики с имуществом. Я своими глазами видел – стоял на перекрёстке, когда они мимо катили. – Он помолчал и добавил: – Говорили, на северо–восток пошли. К реке Ясельда.

– Когда это было?

– Часов в семь вечера. Может, в восемь. Слух прошёл: Жабинку немцы взяли. И десант высадили в Пружанах. Ну, тут у всех сразу – истерика. Телефоны обрывали, бумаги жгли…

Я молчал, переваривая услышанное. Жабинка – это двадцать километров к западу от Кобрина, примерно на полпути к Бресту. А Пружаны – примерно сорок километров на север, там должен быть наш большой аэродром. Значит, передовые части немцев уже поблизости.

Я оглянулся на гаубицу. Огромная, мощная, она стояла посреди сквера, как доисторический зверь, изготовившийся к прыжку. Ствол её был направлен в дальний конец улицы, уходящей на запад.

– А ты, братишка, почему здесь? – спросил я. – Почему не ушёл со всеми?

Шаповаленко отложил прицел, достал из кармана кисет, свернул «козью ножку», но прикуривать не стал. Посмотрел на меня крайне задумчиво, видимо, подбирая слова:

– Тягач сломался. Трансмиссия полетела – там, похоже, подшипник рассыпался. А орудие бросить рука не поднимается. Это ж гаубица, пехота, сто пятьдесят два миллиметра! Снаряд сорок кило весит. Одним выстрелом можно роту положить! – Он покрутил в пальцах цигарку и добавил: – У меня пять снарядов осталось. Фугасных. Пять!

– И ты, братишка, решил здесь остаться? – уточнил я. – С пятью снарядами против всей немецкой армии?

– А что мне ещё делать? – пожал он плечами. – Приказа нет. Связи нет. Командование драпануло. Ну, я и подумал: зачем куда–то бежать, если можно тут с пользой… того.

Он не договорил, но я и так понял. Этот человек принял решение умереть здесь, у своего орудия. Не потому, что был фанатиком или искал смерти, а потому, что не видел другого выхода. Пять снарядов, гаубица и одна улица, ведущая на запад. Если поставить орудие на прямую наводку, то можно устроить немцам кровавую баню. Недолгую, но впечатляющую.

За гаубицей кто–то завозился. Я скосил глаза и увидел второго бойца. Совсем юный, лет восемнадцати, щуплый, с длинной шеей и большими, как у испуганного оленёнка, глазами. Он возился у казённой части орудия, сосредоточенно протирая ветошью затвор. Черные петлицы на выгоревшей гимнастёрке – без знаков различия – только эмблема в виде двух скрещенных пушечных стволов.

– А этот с тобой чего остался? – спросил я, кивнув на паренька.

Шаповаленко оглянулся и негромко, с ноткой иронии, сказал:

– Да вот, дуралей молодой. Колька Воробьев. Остался со мной за компанию – решил, видать, геройски погибнуть. Прогнать не удалось – упёртый. Комсорг дивизиона, идейный. Я ему говорю: вали отсюда, чего тебе, молодому помирать? А он – ни в какую. Мол, вы же сами меня учили, товарищ старшина, я с вами до конца. Вот и сидим теперь вдвоём. Робинзон и Пятница.

Коля, услышав, что говорят о нём, на секунду поднял голову, бросил на меня быстрый взгляд и тут же снова уткнулся в затвор. Просто делал своё дело, не вступая в разговор.

– А ты чего приехал–то, пехота? – спросил Шаповаленко, глядя мимо меня на улицу. Над мостовой струился нагретый солнцем воздух, и в этом мареве далёкие дома казались колеблющимися, нереальными.

– Комдив в штаб армии с донесением послал, но, видно, не судьба добраться – по пути два раза в бой вступал, а штаба, как выяснилось, уже и на месте не было. Надо домой возвращаться…

– Домой – в смысле, в дивизию свою? – прищурившись, уточнил старшина.

– Ну, да, – кивнул я. – У нас комдив толковый, генерал Недвигин. Будем держать оборону.

– Это правильно, – одобрил старшина, убирая так и не закуренную цигарку в карман. – А товарищ твой, пехота, глянь, сейчас сомлеет.

Я перевёл взгляд на Орлова. Тот сидел в коляске мотоцикла и напряжённо смотрел вдаль. Лицо у него было бледное, кадык ходил ходуном. Я видел, что он на грани – ещё немного, и то ли расплачется, то ли начнет буянить. Новость о бегстве штаба добила его окончательно. Он, как и большинство молодых бойцов, верил, что где–то там, наверху, сидят мудрые генералы, которые всё знают, всё видят и в нужный момент дадут правильный приказ. А теперь выяснялось, что генералы сбежали, бросив армию и город.

Я подошёл к нему и дотронулся до плеча.

– Олег, послушай меня!

– Что? – он поднял голову, и я увидел, что глаза у него влажные.

– Командования нет, хреново, – я слегка сжал его плечо. – Но это не конец света. Понял? Мы вернёмся в свою дивизию. И будем биться там. Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответил он, сглатывая.

– Вот и хорошо. А теперь соберись. Ты боец. Ты вчера положил два десятка фрицев. Ты – герой! Понял? Герой! И я не позволю тебе раскисать. Смотри по сторонам, контролируй обстановку. Ясно?

Он закивал, вытер нос рукавом, потом вдруг вскинулся:

– Я не раскисаю, Вовчук! Я просто… это…

– Вот и не надо «это», – я хлопнул его по плечу. – Сиди, смотри, слушай и…

Хотел было добавить еще что–то нравоучительное, но тут желудок выдал громкую «трель», напомнив, что я не ел с прошлого полудня.

– Хватит нытья, Олег, давай–ка мы лучше перекусим! Доставай «подарок» Зимина! – скомандовал я.

Олег встрепенулся, вылез из коляски и начал рыться в вещах. Через минуту он достал две банки тушёнки и пачку галет в плотной серой бумаге.

– Угощайся, братишка! – одну из банок я протянул старшине.

Тот посмотрел на меня с удивлением, и медленно произнес:

– Спасибо, пехота, я уж думал, придется на пустой живот помирать. Но теперь веселей будет. – И громко крикнул: – Эй, Колян, дуй сюда, пехота консервой поделилась!

Коля отложил ветошь, подошёл и встал рядом, не зная, куда деть руки. Старшина протянул ему банку:

– Открывай. А я сухари принесу.

Мы расселись на ящиках. Я – с Олегом, старшина – с Колей. Вскрыли банки и стали есть прямо из них, попарно, по очереди загребая мясо ножом и закусывая галетами. Я жевал, практически не чувствуя вкуса от усталости и чувствовал, как засыпаю буквально «не донеся кусок до рта».

– Вовчук, ты чего? – окликнул Орлов. – Ты ешь с закрытыми глазами!

Шаповаленко ел аккуратно, не торопясь, и поглядывал на нас с каким–то отеческим выражением, хотя был старше всего на несколько лет. Потом вдруг спросил:

– А сам–то ты, пехота, откуда родом? По выговору вроде московский…

Я на секунду замешкался, не зная, что ответить. Но Олег выручил:

– Мы детдомовские, – сказал он с набитым ртом. – Из Ленинграда.

– Ленинградцы, значит, – протянул старшина. – Ну, земляки почти. Я сам из–под Пскова. Тоже детдомовец, кстати. Так что, можно сказать, родственные души.

– Детдомовцы – они живучие, – сказал я. – Не пропадём.

– Это точно, – усмехнулся Шаповаленко. – Детдомовец – он как таракан. Его тапком прихлопнешь, а он всё равно ползёт.

Коля тихо фыркнул, но тут же сделал серьёзное лицо.

Старшина неторопливо, с достоинством, доел свою половину банки, вытер нож о штанину и сказал:

– Спасибо, пехота. Уважил старика.

– Какой же ты старик, – усмехнулся я. – Тебе лет двадцать пять, не больше.

– Двадцать четыре, – поправил Шаповаленко. Он помолчал и добавил: – Ладно. Чем я тебя могу отблагодарить за угощение, пехота?

Я машинально оглядел орудие, тягач, ящики со снарядами и пожал плечами.

– Ну, что с тебя взять, братишка? – сказал я. – Мне бы бензина. Но твой «пепелац» ведь на солярке работает.

Шаповаленко посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисхождение, гордость и лёгкое презрение профессионала к дилетанту.

– Пяхо–ота! – протянул он, и в его устах это прозвучало почти ласково, как прозвище, которое дают любимому, но не очень сообразительному младшему брату. – Вообще–то тягач на лигроине работает. – Он кивнул на «Сталинца». – Но есть у меня и бензин. Для запуска двигла используется. Могу поделиться. Мне–то он уже ни к чему.

– Правда? – я не поверил своему счастью.

– А то, – Шаповаленко поднялся и направился к трактору.

Вернулся, таща здоровенный бидон – почти такой же, с каким я в детстве ходил за квасом, но литров на двадцать. Похоже, что классические плоские канистры с тремя ручками еще не вошли в обиход.

– Держи, – сказал Шаповаленко, протягивая мне бидон. – Тут литров десять осталось, не меньше.

Я взял бидон, открыл крышку и понюхал – так, на всякий случай, а то залил как–то раз дизтопливо в карбюраторный движок, поверив на слову приятелю, что в канистре бензин.

Нет, сейчас всё было без подвоха – пахла жидкость настоящим бензином, советским, этилированным, с характерным сладковатым запахом.

– Спасибо, братишка, – сказал я. – Как говорится, от души.

– Сочтёмся, – отмахнулся он и, разом помрачнев, добавил: – Когда–нибудь…

Мы вернулись к мотоциклу. Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил бензин из бидона в бак. Двигатель «М–72» был прожорливым, но десятка литров должно было хватить на обратную дорогу в Малориту с запасом.

– Ну, бывай, братишка, – сказал я, подходя к старшине и протягивая ладонь. – Может, ещё свидимся.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что–то – может, грусть, может, сожаление о том, что хороший человек уезжает, а он остаётся. Но он тут же справился с собой и улыбнулся.

– Бывай, пехота, – сказал он. – Постарайся не сдохнуть!

Мы обменялись крепким рукопожатием. Ладонь у старшины была сухой, горячей, с жёсткими мозолями на пальцах – руки человека, привыкшего к физической работе.