Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

Генерал ушел. Его гордо выпрямленная спина в пропотевшей гимнастерке мелькнула среди дымящихся остовов танков и исчезла за поворотом оборонительной позиции, а мы остались стоять, глядя ему вслед. Слова, которые он бросил нам – «Подкреплений не будет» – были, по сути, приговором.

Я смотрел на поле боя, которое еще час назад ревело и грохотало, а теперь затихло, словно огромный, смертельно раненый зверь, и чувствовал, как меня накрывает та самая, особенная, знакомая по прошлой жизни усталость – не физическая, когда гудят мышцы и заплетаются ноги, а душевная, когда пустота внутри становится больше, чем всё, что тебя окружает.

Солнце, висевшее прямо над головой, казалось налитым кровью глазом, его багровые лучи окрашивали рваные облака дыма в цвета запекшейся раны, и в этом жутковатом, неестественном свете всё поле – с горящими танками, перевернутыми бронетранспортерами, телами в серых и зеленых гимнастерках – выглядело как декорация к какой–то грандиозной, апокалиптической пьесе, в которой мы все были и актерами, и зрителями одновременно.

Зимин сплюнул под ноги, и длинно, заковыристо выругался, используя незнакомые мне обороты и сочетания вроде бы давно известных матерных слов – словно выплескивая горечь и злость, успевшие накопиться за утро. Его лицо, покрытое коркой засохшей крови, было похоже на африканскую маску, и только глаза, воспаленные, красные, жили отдельной, яростной жизнью.

– Пошли, Вовка, – бросил он, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, сорванный, но в нем слышалась та самая командирская, не терпящая возражений интонация, которая заставляет людей подниматься и идти даже тогда, когда кажется, что все силы уже кончились. – Чего встал столбом? Надо раненым помощь оказать. И павших прибрать.

Я молча кивнул, и мы двинулись обратно к линии траншей. Брустверы осыпались, превратившись в бесформенные груды земли вперемешку с обломками досок. Ходы сообщения были завалены трупами и стонущими ранеными. Среди этого хаоса бродили выжившие – такие же серые от пыли и гари, как и мы. Они, без лишних команд, перевязывали своих раненых, добивали врагов, стаскивали в груды валяющиеся повсюду оружие, накрывали плащ–палатками тех, кому уже ничем нельзя было помочь.

Двух дней оказалось достаточно, чтобы вчерашние призывники двигались с той особой, скупой экономией движений, которая свойственна только обстрелянным, познавшим цену каждому неосторожному шагу солдатам. Война быстро учит.

Возле нашего взводного блиндажа, чудом уцелевшего при артобстреле, нас встретил лейтенант Смирнов. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на поле боя тем самым особенным, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на пожарище или на внезапно обмелевшую реку. Гимнастерка на нем была в грязи и копоти, левый рукав насквозь промок от крови. Каска съехала на затылок, открывая слипшиеся от пота темные волосы, на лбу, над самой бровью, багровел свежий, еще не запекшийся шрам. В пальцах левой руки он машинально крутил стреляную гильзу от «ТТ», и этот мелкий, нервный жест был единственным, что выдавало его внутреннее напряжение. Взгляд, который он бросил на нас, был цепким, оценивающим – такой взгляд бывает у людей, которые привыкли принимать решения, не оглядываясь на эмоции.

– Живые, – констатировал он вместо приветствия. Его голос звучал ровно, почти буднично. – Слава, сколько у тебя людей осталось?

Сержант, не сбавляя шага, на мгновение закатил глаза, словно мысленно пересчитывая личный состав.

– Перед началом контратаки было шестеро, вместе со мной, – ответил он, остановившись в двух шагах от Смирнова. – Вовка, вон, седьмой. Его каким–то чудом танк не закопал. Остальные… – он не договорил, только махнул рукой в сторону траншеи. Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Смирнов поморщился, швырнул гильзу в сторону и выпрямился.

– Я примерно посчитал наши потери. От всей роты осталось не больше двух десятков, – произнес он, и в его голосе прозвучала жесткая, сухая нотка, какой говорят о потерях опытные командиры – без истерики, но и без равнодушия. – Это разгром, Слава. Настоящий разгром.

– Но позиции мы удержали, Толя! – ответил Зимин. По тому, как он перешел на «ты», и по обращению по имени, я догадался: они давно и хорошо знакомы. Скорее всего, по финской кампании – на войне быстро отбрасываются формальности и возникает братское отношение друг к другу.

– Да, но какой ценой, – тихо сказал Смирнов, и перевел взгляд на меня, и в его темных, глубоко запавших глазах мелькнуло что–то похожее на интерес – короткая, как вспышка спички, искра любопытства, которая тут же погасла, уступив место прежней усталой сосредоточенности. – Значит, Сошников, тебя танк пытался задавить? А ты чего?

– Сжег его к бубеням! – я попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой–то дерганой – мышцы лица плохо слушались. – И танкистов пристрелил. Правда, потом меня самого чуть не грохнули – хорошо, что сержант вовремя подоспел, выручил.

– Ну, герой, герой… – буркнул лейтенант и снова повернулся к Зимину. – Значит так, сержант. Слушай боевой приказ. Бери своих людей, и идите на поле, соберите всё трофейное оружие и боеприпасы, что сможете унести. Винтовки не трогайте, берите пулеметы и автоматы. Особое внимание – на запасные стволы к «МГ». Без них этот пулемет быстро превращается в кусок железа, как мы уже выяснили. Патронов побольше наберите – у нас уже почти всё закончилось.

– С винтовок все–таки надо хотя бы затворы снять, чтобы они врагам в целости не достались, – посоветовал я.

– Правильно, Сошников! – кивнул лейтенант. – Вот ты этим и займись! Затворы сложи в мешок, и притащи сюда.

Зимин выслушал, не перебивая, и только когда Смирнов замолчал, коротко кивнул:

– Понял, командир. Сделаем.

Лейтенант постоял еще несколько секунд, кивнул и ушел быстрым шагом. А мы отправились собирать парней из нашего взвода.

Реально выжили только четверо, не считая меня и Зимина, – Круглов, Добрынин, Седых и ефрейтор со смешной фамилией Косуля. Это были самые опытные, обстрелянные еще на Финской, разведчики, настоящие ветераны, с тяжелыми взглядами – невзирая на молодость – около двадцати лет. Трое были вооружены автоматами «ППД», у четвертого, Косули, – «ДП–27».

Никто из них не трясся, никто не выглядел растерянным или подавленным. На лицах – мрачная, сосредоточенная решимость людей, которые уже давно поняли, что такое война, и приняли ее правила. Один из них, коренастый Круглов, с перевязанной наспех головой – бинт уже пропитался кровью, – вопросительно посмотрел на меня.

– Сошников, а ты чего с этим дрыном ходишь? – Круглов кивнул на «Маузер», висящий у меня на плече.

– Так мне Зима утром «светку» вручил, а по ней танк проехался, – ответил я. – Пришлось этим воевать. Ничего, сейчас что–нибудь из трофейного подберу.

– Вы бы, парни, тоже себе что–нибудь из немецкого взяли, – негромко сказал Зимин. – С патронами к нашему, сами знаете, швах.

– По три десятка на ствол осталось, – качнул головой Седых. – Ладно, подберем. Эти, как их… Зольдбухи тоже брать?

– Обязательно, – ответил Зимин. – И медпакеты не забывайте. Всё как вчера. Работаем!

Бойцы кивнули и рассредоточились по полю. Каждый выбрал себе участок для поиска, и работа закипела.

Я шел между трупами немцев, стараясь не смотреть на лица – смотрел только на оружие, на снаряжение, на подсумки. Я давно научился отключать эту часть восприятия, ту, которая замечает молодость убитых врагов, их стриженые затылки, обручальные кольца на пальцах, лежащие вместе с документами личные фотографии. Гораздо проще считать этих тварей двуногим зверьем – крепче буду спать по ночам.

Это была просто работа. Грязная, рутинная, кровавая, но работа.

Я забирал у пулеметчиков не только «МГ», но и запасные стволы в металлических футлярах, набитые патронами «улитки» и целые ленты. Подбирал автоматы «МП–40» – некоторые были с полными магазинами, словно их хозяева даже выстрелить не успели. Потрошил подсумки, вынимал из–за поясов гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками. Подбирал планшеты с офицеров, зольдбухи, медицинские пакеты – всё шло в общую кучу.

Бойцы рядом работали быстро, без лишних разговоров, и через час с небольшим, когда солнце почти подобралось к зениту, у бруствера выросла внушительная груда трофейного оружия: пять «МГ–34», два десятка «МП–40», несколько «Парабеллумов», гора патронов и гранат. В два вещмешка набили затворы от «Маузеров».

Последним усилием мы перетаскали всё это «добро» в блиндаж, и без сил попадали кто куда – на нары, на лавку, прямо на пол. Слышно было только тяжелое дыхание уставших людей. Я сел рядом с Зиминым, облокотившись локтями на стол, и закрыл глаза.

Первым тишину нарушил сержант. Он извлек из тайника знакомую флягу и тряхнул ей в воздухе, добившись отчетливого «булька». Красноармейцы, услышав этот звук, синхронно подняли головы.

– Помянем ребят, – тихо сказал Зимин, скручивая пробку.

Бойцы потянулись к командиру, протягивая жестяные кружки. Сержант разливал молча, стараясь не пролить ни капли, и в этом старании было что–то трогательное, почти ритуальное. В нос ударил резкий запах водки.

Зимин поднял свою кружку и обвел взглядом красноармейцев. В белом свете карбидной лампы его лицо казалось высеченным из камня.

– Пусть земля будет им пухом, – произнес сержант, и голос его дрогнул, но тут же окреп, набрал силу. – Выпьем за наших пацанов, что сегодня полегли. За Ивана Криворучко, пулеметчика. За Сашку Белова. За Петьку Синицына, гармониста нашего… эх, кто ж нам теперь «Катюшу» сыграет… – сержант горестно вздохнул. – За Николая Гаврилова, за Степана Портного.

– И за всех остальных, кто не дожил до этого часа… – добавил Круглов. – Ну, не чокаясь.

Он опрокинул водку в рот, даже не поморщившись. Я поднес свою кружку к губам и сделал глоток. Водка была теплая, она обожгла горло, и почти сразу хмель ударил в голову, но легче не стало.

Я посмотрел на боевых товарищей. Зимин пил зажмурившись. Добрынин, молодой парень с перебитым носом, глотал, давясь слезами. Седых сидел с неподвижным лицом, его пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения. Косуля мрачно глядел в стену перед собой.

Мы посидели в молчании минуту, другую. Потом Зимин тяжело поднялся и тронул меня за плечо.

– Выйдем–ка на воздух, Вовка. Поговорить надо. Наедине.

Мы вышли из блиндажа и отошли метров на десять, к изгибу траншеи, где нас никто не мог слышать. Солнце достигло середины небосвода и заливало нас ярко–золотистым, каким–то неестественно мирным светом, каким обычно бывает освещена сцена в детском театре перед началом новогоднего утренника. Над подбитыми танками всё еще поднимался черный дым, и ветер, налетавший порывами, доносил запах гари и горячей стали.

Зимин повернулся ко мне и заглянул в глаза. Долго молчал, покусывая кончик уса. Потом заговорил, и в его голосе прозвучало какое–то усталое любопытство.

– Слышь, Вовка, я тут немного подумал… – Он потер щеку, от чего запекшаяся корка на царапине отлетела и снова показалась кровь. Но Зимин не обратил на это внимания, продолжив говорить. – Ты на себя прежнего не похож. Совсем другой человек. Никакой контузией это не объяснить. Я же тебя с марта помню, когда пополнение пришло. Грамотный парень, старательный, всё схватывал на лету, но неопытный. В первом бою, на рассвете, руки тряслись. А теперь… – он покачал головой. – Ты воюешь как черт. И знаешь то, чего знать не должен. Про зольдбухи эти, про медпакеты, про запасные стволы… С танком в одиночку справился… Я финскую кампанию от начала до конца прошел, но такого не видел и не слышал. Что за хрень с тобой приключилась, а?

Я опустил глаза, уставившись на носки своих сапог, покрытых коркой засохшей грязи и какой–то бурой дряни. Что я мог ему ответить? Правду? Что я – пятидесятилетний мужик из две тысячи двадцать пятого года, проведший десятки штурмов вражеских опорников и погибший при подрыве блиндажа под Красноармейском? Что я попал сюда непонятно как, непонятно зачем, и единственное, что я знаю точно – это то, что большинство его сослуживцев погибнут в «котлах» сорок первого, а война затянется на долгих четыре года и закончится только в сорок пятом, в Берлине? Это было немыслимо. Это было бы слишком. Но и врать ему, этому простому русскому парню, который сегодня спас мне жизнь и с которым мне еще идти в бой, я не мог.

Я поднял голову и посмотрел Зимину прямо в глаза.

– Ты прав, Зима, – сказал я тихо, но твердо. – Со мной кое–что произошло… – я запнулся, подбирая слова. – Это сложно объяснить.

Зимин нахмурился, но не перебил. Его серые глаза смотрели на меня в упор – цепко, внимательно, но без угрозы.

– Ты помнишь тот день, двадцать второе июня, когда нас накрыли снарядами? – продолжил я. – Меня тогда контузило. Сильно. Вы тогда подумали, что я погиб. И я, действительно, как будто переродился. В тот момент, пока я был без сознания, я словно прожил другую жизнь. Совсем другую. Я видел будущее. Видел множество войн – еще более страшных, чем эта. Видел, как люди воюют через много десятилетий, каким оружием, какими методами. Я научился там разным полезным навыкам – тактике, минно–взрывному делу, обращению с любым оружием. Я не знаю, как это объяснить. Может, это была галлюцинация. Может, дар божий. А может, проклятье. Но я точно знаю, что должен сделать всё, чтобы помочь нам всем победить. – Я помолчал, глядя ему в глаза. – Не спрашивай подробностей, Зима. Просто поверь – я знаю, как нам выжить. И я знаю, что мы их победим. Но плата будет страшной.

Я замолчал. Тишина повисла между нами – густая, звенящая, как натянутая струна. Зимин смотрел на меня, не мигая. Его усы чуть подрагивали – он обдумывал мои слова, пытался уложить их в голове, найти им хоть какое–то рациональное объяснение. Человек сорок первого года, воспитанный на атеизме и диалектическом материализме, сейчас столкнулся с тем, во что я сам бы ни за что не поверил, если бы не столкнулся с этим лично.

Молчание затянулось. Потом сержант шумно выдохнул, потер лоб ладонью – движение было усталым, каким–то даже старческим, – и сказал:

– Ладно… Я понял только то, что ничего не понимаю. Но воюешь ты правильно, Вовка. И пока ты рядом, нам всем как–то спокойнее. – Он усмехнулся в усы, но улыбка вышла невеселой. – Так что ты это… живи. И дерись. А я уж за тобой пригляжу.

Он протянул мне ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием, от которого хрустнули пальцы. Это был договор. Неформальный, мужской, без лишних слов и клятв. Теперь я был для него не просто бойцом. Я был своим. До конца.

– Спасибо, Зима, – только и смог выдохнуть я.

Мы вернулись в блиндаж. Зимин сразу прошел к куче оружия, а я обессиленно рухнул на нары. Внутри было тихо, бойцы дремали, восстанавливая силы перед новым боем. Я лежал и думал о том, что ждет нас впереди. О том, что по всему огромному фронту немецкие танковые клинья уже рвутся в глубину моей страны, и что этот бесконечный, кровавый июнь – только начало тяжелого кровавого пути, который закончится на ступенях Рейхстага. Я знал это. А мои новые товарищи – нет. И в этом было мое главное преимущество и мое главное проклятье.

Дверь блиндажа распахнулась, и внутрь вошел лейтенант Смирнов. За те два часа, что мы его не видели, он успел где–то умыться – с лица исчезла корка грязи, зато стал отчетливей виден свежий шрам над бровью, – но глаза оставались такими же воспаленными, а движения – резкими, дергаными, как у человека, который держится на одном внутреннем стержне. Он обвел глазами помещение, груду трофейного оружия у входа и удовлетворенно кивнул.

– Молодцы! Прилично насобирали. Сразу видно – разведчики! – похвалил он. Потом повернулся к бойцам и добавил громче: – Товарищи, прошу внимания. Общий сбор. У меня приказ от комдива.

Бойцы зашевелились, начали подтягиваться ближе. Те, кто дремал, проснулись, протерли глаза. Через минуту весь личный состав – шесть человек вместе с сержантом Зиминым и мной – стояли или сидели вокруг стола, на котором Смирнов уже расстелил карту, придавив ее углы пустыми кружками. Лампа освещала карту ровным белым светом, и от этого казалось, что линии дорог и пятна лесов выглядят, как аэрофотосъемка.

– Значит так, бойцы, – заговорил Смирнов, и голос его сразу стал тем особенным, командирским голосом, которым говорят перед важным делом – негромко, но так, что слышно каждое слово. – Меня только что вызывал генерал Недвигин. Поставил новую задачу – провести разведывательный поиск в направлении Пинска. – Он повел пальцем по карте, от точки, обозначавшей Малориту, на восток, к городу, обведенному жирным кружком. – Это ответственное задание я решил доверить вашему взводу. Основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. И самое главное – попытаться установить связь с командованием. Генерал хочет знать, что происходит у нас в тылу и есть ли шанс на организованный отход или внешнюю помощь.

Друзья, моя (Гурова) новинка про военврача в 1941-м. Не проходите мимо!

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди – тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем: /reader/597528

Глава 23

Смирнов обвел взглядом бойцов, проверяя, все ли всё поняли. Все понимали. На лицах читалась та самая сосредоточенная готовность, которая отличает профессионалов от любителей.

– За позиции не беспокойтесь – нашу роту сменит батальон двадцать восьмого стрелкового полка, – продолжил Смирнов. – У них осталось около сотни человек. Мы им оставляем все трофеи, кроме того, что возьмем с собой. А сами уходим налегке. Рота займет оборону ближе к командному пункту дивизии.

Зимин, стоявший у стола, потер подбородок. Его глаза сузились, он прикидывал что–то в уме, шевеля губами, словно пережевывая невесомую травинку.

– Командир, до Пинска около ста пятидесяти километров, – произнес он наконец. – Это если по прямой. Пехом по проселочным дорогам, с оружием и боеприпасами – это двое–трое суток. Пока мы туда дойдем, пока назад вернемся – все разведданные протухнут. Комдив транспорт даст?

Смирнов выпрямился. Свежий шрам над бровью, слегка дернулся, словно от нервного тика. Лейтенант бросил быстрый взгляд на Зимина, и в этом взгляде мелькнула горечь.

– С транспортом плохо, Слава. Много грузовиков немцы сожгли еще в первый день. Осталось едва пара десятков полуторок, но самое печальное – с топливом совсем беда. Генерал Недвигин сказал прямо: транспорт предоставить он не сможет. Но вы же разведчики – неужели не добудете машину у немцев?

Я, до этого молча сидевший на лавке и перебиравший в уме маршрут, поднял голову.

– Километрах в пяти по шоссе на Кобрин стоят три мотоцикла и немецкий грузовик, – произнес я, и голос мой прозвучал буднично, словно я говорил о стоящих у забора велосипедах.

Зимин бросил на меня короткий взгляд. В его серых глазах мелькнула искра понимания.

– Это от тех диверсантов осталось, что ли? Тех, из «Бранденбурга», которых вы с Орловым порешили?

Я молча кивнул. Смирнов уставился на меня с каким–то усталым любопытством.

– А вы, оказывается, скромняга, Сошников. Когда докладывали о бое с диверсантами и десантниками, ничего про трофеи не сказали.

– Хотел чуть позже доложить, товарищ лейтенант. Вечерком… – пожал я плечами.

Зимин хмыкнул и с иронией в голосе добавил:

– Там длинная история, Толя. Вовка за последние два дня такое натворил – на три наградных листа хватит. Но сейчас главное – транспорт. Если грузовик и мотоциклы на ходу, то наша задача сильно облегчается. До самого Пинска с ветерком домчим.

Сослуживцы при этих словах смотрели попеременно то на Зимина, то на Смирнова, то на меня. Добрынин даже рот от удивления открыл.

– В следующий раз, Сошников, во время доклада упоминайте чуть больше полезных для общего дела деталей! – с легкой усмешкой сказал Смирнов. – Вам понятно, боец?

– Да, товарищ лейтенант, – подтвердил я, вскакивая и вытягиваясь.

Смирнов еще пару секунд сверлил меня взглядом, потом, очевидно приняв решение не тратить время на полноценный разнос, резко кивнул.

– Хорошо. Потом расскажите всё с подробностями, красноармеец Сошников. В красках. А сейчас – время! Приступайте к подготовке.

Воздух в блиндаже мгновенно наполнился той особой энергией, которая предшествует выходу на задание. Бойцы, еще минуту назад выглядевшие уставшими, подобрались, словно гончие перед охотой. Началась знакомая мне до боли подготовка к рейду, в которой нет ни одного лишнего движения.

Первым делом разобрались с оружием. Свои штатные «ППД», верой и правдой послужившие в предшествующих боях, разведчики, виновато переглянувшись, аккуратно сложили в углу. Патронов к ним оставалось по три десятка на ствол – с этим не то, что идти в рейд, обороняться невозможно. Поэтому каждый, следуя примеру Зимина, выбирал себе трофей из груды, наваленной у входа.

Круглов, Добрынин и Седых, как опытные автоматчики, взяли по «МР–40». Они придирчиво осматривали каждый ствол, откидывали приклады, передергивали затворы, проверяли, как вставляются в приёмник магазины, выбирая те экземпляры, что поновее, без вмятин и царапин. Пулеметчик Косуля подхватил «МГ–34». Он поднял крышку ствольной коробки, изучил подаватель, заглянул в ствол.

– Хорошая машинка, удобная, – констатировал он с ноткой уважения в голосе. – Родной «дегтярь», тоже, конечно, неплох, но у «немца» ленточное питание. Правда, с его бешеной скорострельностью, патроны он жрет, как голодная собака.

Я взял себе почти новый «МР–40» с минимумом потертостей на воронении. К нему – сразу два кожаных подсумка на три магазина. Кобуру с пустым «Наганом» отстегнул и положил на нары. Взамен, порывшись в куче оружия, извлек «Парабеллум» – легендарный пистолет Люгера с изумительно удобной, словно сама собой прилипающей к ладони, рукояткой. Передернул затвор – механизм работал мягко, с каким–то «масляным» щелчком. Замечательное оружие. Остальные разведчики, заметив мой выбор, последовали примеру – «Парабеллумы» мгновенно разошлись по рукам.

С патронами не скромничали. Каждый нацепил на пояс по два стандартных трехкарманных подсумка к «МР–40» – итого по шесть снаряженных магазинов. В вещмешки засунули еще по десятку снаряженных «рожков». Я запихнул в свой сидор сразу пятнадцать – не из жадности, а следуя старой солдатской заповеди: боеприпасов много не бывает, бывает либо просто мало, либо мало, но больше уже не унести.

Косуля, озабоченный прожорливостью своего нового «друга», настоял, чтобы каждый боец взвода повесил на себя по две ленты к «МГ» – еще по сотне патронов на брата. Свинца в поклаже было столько, что лямки вещмешка врезались в плечи.

Смирнов, наблюдавший за сборами, одобрительно кивнул.

– Забирайте всю оставшуюся еду, – скомандовал он. – И медпакеты. Сюда вы уже не вернетесь.

Выдвинулись около двух часов пополудни. Дневная жара обрушилась на нас всей своей мощью, едва только мы покинули спасительную прохладу блиндажа. Небо над головой раскинулось белесое, без единого облачка, словно полинявшая старая простыня. Воздух был густым и неподвижным, пах гарью, и сладковатым запашком разлагающейся человеческой плоти. Над подбитыми танками все еще поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма.

Разведчики построились в цепочку. Головным встал Круглов, замыкающим Зимин. Мне досталось место в середине, сразу за пулеметчиком Косулей. Мы попрыгали, проверяясь на стук и бряк, попрощались за руку с лейтенантом Смирновым и потопали к шоссе на Кобрин.

Я шагал по тропинке вниз с холма, автоматически сканируя небо, будто ожидая налёта «мавиков». Однако, пялился, как тут же выяснилось, не зря – высоко в небе парил силуэт, который я узнал бы из тысячи. Двухфюзеляжный, с коротким, тупым носом и длинными, словно у стрекозы, крыльями – «рама», тактический разведчик «Фокке–Вульф–189», «Flugauge». Он словно висел на одном месте над нашими позициями на высоте около трех километров.

– Воздух! – машинально крикнул я, и группа мгновенно рассредоточилась, присев в высокой траве на обочине.

– Отбой! – секунд через десять скомандовал Зимин – он был прав – «Рама» не представляла опасности конкретно для нас.

«Летающий глаз» кружил над Малоритой минут пятнадцать, а потом, блеснув стеклами кабины, медленно, как сытый стервятник, удалился на северо–восток, в сторону Кобрина.

– Засекли, суки, – сплюнул Круглов, поднимаясь и отряхивая колени от рыжей пыли.

– Да мы им на хрен не сдались, – возразил Зимин. – Они позиции артиллерии ищут.

Через полчаса мы вышли к линии окопов, прикрывающий узел обороны дивизии с севера. Они были вырыты накануне второпях и сейчас бойцы углубляли траншеи и ячейки, маскировали брустверы. Работали на совесть, прекрасно понимая, что у них есть для улучшения позиций небольшая передышка.

Здесь нас встретил тот самый капитан с красными от недосыпа глазами, комбат двадцать восьмого полка, с которым я встретился утром, и сержант Коваленко. Увидев меня, Коваленко расплылся в улыбке, а капитан хмуро сказал:

– О, Сошников, опять ты! Не навоевался еще?

– Приказано продолжать, товарищ капитан, – ответил я.

– Куда путь держите? – поинтересовался капитан, оглядывая нашу группу с ног до головы. Его взгляд задержался на трофейных автоматах, на раздутых патронами вещмешках, и в этом взгляде читалась не подозрение, а какая–то белая зависть.

– По приказу комдива идем в разведку, – ответил Зимин. – Пропустите, товарищ капитан.

– Документ на выход есть? – спросил капитан, не из вредности, а для соблюдения формальностей – он не мог просто так выпустить за линию обороны увешанных вражеским оружием бойцов.

Зимин молча вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Капитан развернул его, пробежал глазами текст, кивнул каким–то своим мыслям и вернул сержанту.

– Всё верно, приказ генерала Недвигина за его подписью. Можете идти. Удачи вам, парни. И, это… – он замялся, подбирая слова. – Возвращайтесь живыми!

Он махнул рукой и отвернулся. Сержант Коваленко горячо пожал каждому разведчику руку и посторонился, освобождая проход. Мы один за другим перемахнули через бруствер и, низко пригибаясь, бегом преодолели открытое пространство перед лесом. Через десять минут кусты и деревья полностью заслонили окопы.

Вскоре мы углубились в лес, кроны сосен сомкнулись высоко над головой, образуя сплошной темно–зеленый свод. Жара здесь почти не чувствовалась – легкий ветерок, пролетая через лапы елей, словно охлаждался и напитывался ароматом хвои. Солнечные лучи через редкие проёмы в кронах падали вниз широкими, золотистыми столбами, и в этих столбах медленно, словно нечто живое, танцевали пылинки. Укатанная серая щебенка мягко похрустывала под сапогами. Обочины густо заросли иван–чаем и высокой, еще зеленой травой.

Мы шли цепочкой, выдерживая интервал в пять–семь метров, не разговаривая, слушая лес. Лес отвечал нам мерным, усыпляющим гудением шмелей, да редким, деловитым стуком невидимого дятла где–то неподалеку.

Шоссе, по которому мы шли, было практически прямым, и снова совершенно пустым. Я шел, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить нужный ориентир – лежащий на обочине ствол недавно срубленной сосны, которым диверсанты перекрывали дорогу, и который мы с Олегом оттащили в сторону.

Через полтора часа, когда пот уже заливал глаза и лямки вещмешка натерли плечи, я остановился возле этого бревна, разглядывая нелепый корявый сруб, сделанный неумелыми руками кого–то из покойных «бранденбургов».

– Здесь.

Мотоциклы стояли в густом ельнике, метрах в пятнадцати от дороги. Мы их замаскировали на совесть – даже я с трудом узнал место. Три машины: две наши, и одна немецкая. Один «М–72» с коляской, на которой имелось крепление для пулемета. Второй – «одиночка». Немецкий «БМВ» стоял без аккумулятора, и трогать его сейчас не было смысла.

– Вот это красотища! – присвистнул Круглов, любовно стряхивая ладонью упавшую хвою с кожаного сиденья «М–72». – На колесах – оно завсегда лучше, чем пешкодралом!

– Неплохое приобретение, – усмехнулся Зимин. – Вовка, а где обещанный грузовик?

– В пятистах метрах дальше по шоссе, в лесу, – ответил я. – Заводите мотоциклы и за мной.

Зимин вдруг, вспомнив о чем–то, застыл на месте и его лицо, покрытое бисеринками пота, стало каким–то отстраненным.

– Погоди, Вовка, – произнес он тихо, и в его голосе прорезалась незнакомая мне тоска. – Ты же Орлова где–то здесь похоронил?

Я молча кивнул.

– Покажи, – сказал Зимин. Это была не просьба. Это был приказ – неформальный, идущий откуда–то изнутри.

Я повел его сквозь густой подлесок. Метров через тридцать, за старой, разлапистой елью, открылась небольшая поляна, залитая золотистым, процеженным сквозь кроны светом. В центре, под вывороченными корнями упавшей сосны, виднелось большое пятно свежей земли.

– Тут он лежит, Зима, – глухо выдохнул я.

Сержант снял пилотку, пригладил ладонью слипшиеся от пота волосы и замер. Его губы что–то беззвучно шептали. Потом он резко развернулся и ушел обратно к разведчикам. Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы – но, скорее всего, я ошибся – не стал бы ветеран, схоронивший десятки друзей, плакать над могилой молодого новобранца.

Мотоциклы, простоявшие в лесу два дня, заводились крайне неохотно. Круглов раз двадцать дернул рычаг кик–стартера «одиночки», прежде чем движок чихнул, выпустил облачко сизого дыма и неровно затарахтел. Пришлось ждать, пока он прогреется, подгазовывая, и прислушиваясь к каждому сбою в работе двигателя. Со вторым «М–72» провозились еще дольше – там, похоже, засорился карбюратор, и Косуля с Добрыниным минут десять по очереди чуть ли не прыгали на стартере, матерясь сквозь зубы и вытирая пот со лба, а Круглов что–то подкручивал на поплавковой камере. Наконец, ожил и второй стальной конь.

– Это мы еще быстро управились, – с мрачной иронией констатировал Круглов, вытирая перепачканные маслом руки о штанины. – Вот помню в декабре тридцать девятого…

Закончить рассказ он не успел – Зимин повелительно рявкнул:

– По машинам!

Расселись. Добрынин с Кругловым оседлали «одиночку» – Круглов за руль. Зимин уверенно занял водительское сиденье второй машины. Косуля с важным видом сел в коляску, немедленно положив пулемет на вертлюгу. Седых, как–то хитро улыбнувшись мне, сел за спиной сержанта. Я, недолго думая, пролез между ним и Косулей, встав на рычагах крепления коляски и немного согнув колени. Долго в такой позе не проехать – ну, так нам тут недалеко.

Мотоциклы, фырча и пробуксовывая на прелой хвое, выбрались из леса на шоссе и, не набирая скорость, покатили по укатанной щебенке.