Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Недвигин остановился, повернулся к сопровождающим.

– Всем оставаться снаружи. Я сам.

Откинул плащ–палатку и, пригнувшись, вошёл внутрь.

Мы остались снаружи. Я стоял рядом с Зиминым. Адъютант «Ванечка» нервно поправлял ремень сумки. Два конвоира переглядывались. Командиры деликатно отошли в сторону, делая вид, что обсуждают позиции.

Голоса из блиндажа доносились приглушённо, но разобрать можно было почти каждое слово.

Первым заговорил Недвигин.

– Объясни мне, капитан, что ты устроил? Боец только что танк подбил и фрицев несколько десятков покосил – а ты его под арест? За перевязочные пакеты?

– Товарищ генерал, – голос Тарасова был глухим, но твёрдым, – устав един для всех. Если каждый боец начнёт действовать по своему усмотрению, порядка в армии не будет. А без порядка не будет и обороны.

– Устав хорошо исполнять с точностью до буквы в мирное время! А у нас – война. Твой Сошников сегодня сделал больше, чем вся рота. Он не просто стрелял – он думал. Документы взял – теперь знаем, кто перед нами. Пакеты собрал – а у нас в санчасти бинтов нет. Ты это знаешь?

– Знаю. Но порядок…

– Что – порядок⁈ – почти сорвался на крик генерал. – Ты мне скажи: ты когда в последний раз сам в штыковую ходил?

Тарасов ответил только после длинной паузы:

– Я командир роты. Моя задача – управлять.

– Твоя задача – сохранить людей и удержать позиции. А ты вместо этого устраиваешь показательные аресты лучших бойцов.

– Сошников имел неподобающий вид и начал собирать эти… медпакеты без моего приказа! – упорствовал Тарасов. – К тому же он делает так не в первый раз! Считает себя самым умным!

– Ты понимаешь, капитан, что будет, если по дивизии слух разнесётся? – вкрадчиво спросил генерал. – Что героя арестовали за неподобающий вид и сбор бинтов без приказа? Бойцы вообще перестанут проявлять инициативу. Будут сидеть и ждать команды на любой чих.

– Я не хотел навредить, товарищ генерал. Я хотел сохранить дисциплину! – устало сказал Тарасов. – Я должен пресекать любой хаос.

– Пресекай, – согласился генерал. – Но с умом. Не унижай тех, кто воюет! Вполне ведь мог обойтись простым замечанием, а не арестовывать бойца.

Опять наступила пауза. На этот раз более долгая. Скрипнули доски под сапогами.

– Что воды в рот набрал, капитан? – не дождавшись внятной реакции Тарасова, спросил генерал. – Я ценил твою строгость и доскональное следование уставам. Это было хорошо в мирное время. Но сейчас у нас совсем другая обстановка. Я даю тебе неделю, чтобы перестроиться. Научись работать с людьми. Не сможешь – найду другого комроты. Всё понял?

– Да, – тихо ответил Тарасов.

– Вот и молодец! – весело сказал Недвигин. – Что у тебя с рукой?

– Царапина, товарищ генерал! – с тяжким вздохом ответил Тарасов.

– А чего ты тогда руку на перевязи носишь? – с сарказмом спросил Недвигин. – Ладно, пошли. Скажешь бойцу, что он свободен. При свидетелях.

Плащ–палатка отдёрнулась. Первым вышел Недвигин – быстрым, решительным шагом. Поправил фуражку. Следом, помедлив, выбрался Тарасов.

Лицо у капитана было белое, как свежеструганное дерево. Губы сжаты в тонкую линию. Желваки ходили под скулами. Он обвёл взглядом собравшихся – Зимина, меня, конвоиров, – и остановился на мне.

Недвигин легонько, почти по–свойски, ткнул его кулаком в бок:

– Ну, капитан. Говори!

Каждое слово давалось Тарасову с видимым трудом:

– Красноармеец Сошников свободен. Можете возвращаться в расположение взвода.

И сухо добавил:

– Верните ему оружие.

Вот так! Никаких извинений за самодурство, никаких «виноват», «погорячился» – просто констатация факта. Но и прежнего металла в голосе уже не было.

Зимин и бойцы–конвоиры с облегчением выдохнули.

Генерал кивнул:

– Вот так–то лучше.

Развернулся ко мне.

– Пойдём, Сошников, потолкуем.

Он зашагал по ходу сообщения, не оглядываясь. Я – за ним. Адъютант и остальные сопровождающие дёрнулись было следом, но генерал махнул рукой:

– Останьтесь. Я позову.

Мы прошли метров двадцать, обогнули изгиб траншеи и оказались у пустой стрелковой ячейки. Бруствер частично обрушился, на дне валялись стреляные гильзы и обрывок окровавленного бинта. Солнце светило прямо сюда, и в ячейке было жарко, как в бане.

Недвигин достал из кармана галифе мятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу. Протянул пачку мне – я мотнул головой.

– Не курю, товарищ генерал.

– Молодец. А я вот никак не брошу.

Он взял папиросу, но закуривать не стал. Просто вертел её в пальцах – туда–сюда, туда–сюда, задумчиво разглядывая табачные крошки, прилипшие к жёлтой папиросной бумаге. Потом поднял на меня глаза.

– Я смотрю, ты мыслишь нестандартно, Сошников. Это хорошо. Расскажи–ка мне, как ведут себя немцы. Всё, что заметил. Как идут, как стреляют, как дерутся.

Я набрал в грудь воздуха. Вот он – момент, когда можно сказать правду. Вернее, ту часть правды, которую я мог знать по наблюдениям в двух последних боях.

– Немцы наступают редкими цепями, тремя шеренгами, товарищ генерал. Первая шеренга – самая многочисленная, за ней, метрах в ста, вторая, и дальше – третья, резервная. Перемещаются короткими перебежками. Много стреляют с колена. Это замедляет их, но позволяет вести огонь на подавление прямо в движении.

Недвигин кивнул.

– Дальше.

– Основное огневое воздействие ведут пулеметы. Их у них примерно столько же, сколько у нас – по два на отделение. Но, во–первых, в отличие от «дегтяря», они довольно метко стреляют не залегая – со спины второго номера. А во–вторых, у «МГ–34» ленточное питание и более высокая скорострельность. Что вкупе дает гораздо более высокую плотность огня.

– Какое–нибудь еще стрелковое оружие они в атаке применяют? – уточнил Недвигин. – Мне тут рассказывали, что они массово используют пистолеты–пулеметы.

– Массово – нет. Большинство пехотинцев в цепях идут с карабинами «Маузер». Автоматы только у унтеров и офицеров – по одной штуке на тридцать–сорок человек. И никакой существенной роли они не играют. У страха глаза велики! – уверенно ответил я. – А массирование автоматического огня создается именно пулеметами.

– А как у них с рукопашным боем? Ты ведь сегодня уже несколько раз поучаствовал? – спросил Недвигин. И добавил после небольшой паузы: – Да и я разок успел сходить, тряхнул стариной…

Я чуть усмехнулся.

– А вот с рукопашной у них довольно плохо. Когда мы поднялись в контратаку, они пытались отстреливаться, но быстро «сломались». Буквально через минуту. Видно, что их не учили работать штыком. Как только начался настоящий «замес» – немцы побежали. Бросали оружие, подсумки, даже пулемёты. Это была настоящая паника, а не организованное отступление.

Недвигин перестал вертеть папиросу. Посмотрел на меня долгим взглядом.

– Дельные наблюдения, Сошников. Очень дельные. Про пулемёты я знаю – их «МГ–34» действительно скорострельнее наших «ДП». Но вот про панику при рукопашной… Это ценное замечание, Сошников. Если их можно сломать штыковой – мы это используем.

– Рад стараться, товарищ генерал! – брякнул я, вытягиваясь в струнку.

– Как ты сказал? Рад стараться? – удивился Недвигин. – С Империалистической этого выражения не слышал. Где нахватался?

– От какого–то старика слышал в детстве, – растерянно пожал я плечами. – И почему–то запомнилось.

– Ты хороший боец, Сошников! – с самым серьезным видом похвалил Недвигин. – Смелый, грамотный и, самое главное, – думающий. Жаль, что Тарасов этого не понял.

Он немного помолчал, а потом сказал с отеческой заботой:

– Но мой тебе совет: приведи себя в порядок. Головной убор надень. Гимнастерку хоть немного почисти. Понимаю – после боя не до этого, но ты теперь на виду. Будь примером!

– Так точно, товарищ генерал! – ответил я.

Недвигин коротко рассмеялся.

– Ну вот, опять выражение из царской армии! Тебя тот старик покусал что ли?

– Никак нет! – машинально брякнул я, и мы рассмеялись уже вдвоем.

– Разрешите вопрос, товарищ генерал? – сказал я, решив воспользоваться доброжелательным настроением начальства.

– Спрашивай, Сошников! – генерал обмахнулся ладонью, продолжая улыбаться.

– Как общая обстановка? На фронте?

Улыбка мгновенно пропала с лица Недвигина, так и не прикуренная папироса треснула в пальцах, он усмехнулся – кривовато, горько.

– Вот как… Уже и «на фронте» говоришь? А ведь правильно, Сошников. Это теперь фронт. – Он вздохнул, провёл ладонью по подбородку. – Обстановка, если честно, хреновая. С командованием связи нет. Послал троих делегатов на мотоциклах, никто не вернулся. Штаб Четвёртой армии, похоже, даже не знает, что мы ещё живы. А может, и сам штаб уже неживой.

Он замолчал, глядя куда–то поверх бруствера.

– Но есть и хорошие новости. Два полка дивизии, которые с утра были окружены у Буга, прорвались. С потерями – но вышли к Малорите. Занимают позиции правее вас. И артиллерия ожила – артполк и гаубичный полк получили, наконец, снаряды на складе. Теперь могут поддержать нас огнём. Так что позицию, думаю, удержим. По крайней мере – до темноты.

Он посмотрел на меня.

– Ещё вопросы?

– Нет, товарищ генерал.

– Тогда приведи себя в порядок, поешь, передохни. Если в течение двух часов не будет новой атаки – вызову тебя в штаб. Ты мне понадобишься для одного задания. – Он помедлил. – Так что береги себя, Сошников.

Я хотел козырнуть, но вспомнил, что всё ещё без пилотки. Просто вытянулся по стойке «смирно».

– Спасибо, товарищ генерал. Постараюсь.

– Ступай.

Я двинулся обратно по ходу сообщения. Чувства были смешанные. С одной стороны – меня только что выслушал и поддержал командир дивизии. С другой – впереди было ещё столько неизвестного, что радость быстро угасла.

Блиндаж разведвзвода встретил меня знакомым полумраком и запахом. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Внутри было человек десять. Они разместились на лавках вокруг стола. Во главе которого сидели Зимин и Орлов. На столе стояли несколько вскрытых банок тушёнки и большой жестяной чайник, исходящий паром. Тут же лежали ломти крупно нарезанного чёрного хлеба.

Зимин поднялся навстречу:

– Ну что, Володька, жив? – ухмыльнулся. – Я ж говорил – прорвёмся. Присаживайся. Война войной, а обед по расписанию.

Орлов уже суетился – пододвинул ко мне кружку с горячим чаем, придвинул банку тушёнки, дал горбушку хлеба. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но пах потрясающе.

– Ешь, Вовчук, – тихо сказал Олег. – Мы тебя ждали.

Я сел. Взял кружку. Сделал глоток – чай был горячий, сладкий, с каким–то травяным привкусом. Тепло разлилось по телу.

Кто–то из бойцов негромко проворчал:

– Хорошо, что генерал нашему ротному укорот дал! Где это видано – за расстегнутый воротник на губу сажать!

– Тарасов легко отделался, – поддержал его второй.

Зимин поднял руку:

– Отставить базар. Командира роты не обсуждаем. Что было – то было. Сошников здесь, с нами. Генерал разобрался. Всем отдыхать.

Он повернулся ко мне, протянул «Наган»:

– Держи оружие. И ешь давай. Горяченького бы сейчас, но где его взять….

Я кивнул и принялся за еду. Тушёнка была нежирная, с крупными кусками мяса. Хлеб – ржаной, чуть кисловатый. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются.

Зимин, сидя напротив, отхлебнул чаю, и, нагнувшись ко мне, сказал вполголоса:

– Володька, пока ты с генералом разговоры разговаривал, я тут прикинул наши дела. Во взводе двенадцать человек осталось. Боеприпасов – по сотне патронов на винтовку, и по двести к пулеметам. Дюжина гранат.

– Немного, – огорчился я.

– На ротном пункте боепитания больше ничего нет! – уныло кивнул Зимин. – Обещали к вечеру с дивизионного склада подвезти.

– А пополнение будет? – поинтересовался я.

– Точно – нет! В линейных батальонах потери еще выше.

Орлов, примостившийся с краю, тихо сказал:

– Слушай, Вовчук. Про Тарасова. Ты на него не обижайся. Он не со зла. Он просто так устроен. Ему порядок важнее людей. Не потому что плохой – он по–другому не умеет.

Я молча кивнул.

– Ладно, – Зимин хлопнул меня по плечу, – давай чай пить. А то остынет.

Глава 5

После обеда мои сослуживцы разошлись по блиндажу, занялись какими–то мелкими, но очень важными «делами»: кто–то чистил оружие, расстелив промасленную ветошь, кто–то дремал, положив голову на скатку, кто–то вполголоса обсуждал текущую обстановку. После пятой за день атаки тишина казалась неестественной, звенящей.

Я налил себе еще кружку и залез на нары, привалившись спиной к стене. Горячий чай приятно обжигал горло. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. Через час снаружи негромко «бумкнуло», потом еще и еще. Все «подорвались» с мест, но тревога оказалась ложной – это оказался не очередной артобстрел, а начало работы нашего «бога войны» – разместившийся за ближайшим лесочком гаубичный полк приступил, наконец, к обработке немецких позиций.

И, по видимому, попал в место скопления вражеской пехоты и техники – на берегу Буга поднялось несколько столбов черного дыма. Это привело к срыву очередной атаки – время шло, а нас никто не беспокоил. Разозленные немцы вызвали своих «богов» – и вскоре завязалась напряженная артиллерийская дуэль – тяжелые снаряды летали над нашими головами в обе стороны.

Про нас, к счастью, забыли, чем мы и пользовались – вышли из блиндажа, чтобы поправить осыпавшиеся стены траншей и стрелковых ячеек.

Я получил от Зимина большую пехотную лопату и отправился на правый фланг, в пулеметную ячейку. «ДП–27» так и стоял в ней, полностью запорошенный пылью. И первым делом я почистил так хорошо зарекомендовавший себя смертоубийственный агрегат. А потом, тихонько матерясь (и еще разочек прищемив палец), набил патронами все четыре диска. И лишь после этого, укрыв пулемет мешковиной и закатав рукава, принялся исправлять то, что наворотила вражеская граната – ремонтировать развороченную амбразуру. За этим одухотворяющим занятием меня и застал запыхавшийся посыльный – совсем молодой парнишка в выгоревшей добела пилотке, с каплями пота на переносице. За его спиной маячил Зимин.

Вестовой, оглянувшись на сержанта, негромко уточнил:

– Это и есть красноармеец Сошников?

Вероятно, мой внешний вид снова был далек от уставного.

Я поднял руку.

– Он самый! Сошников Владимир Михайлович.

– Тебя командир дивизии вызывает! Пошли в штаб! Я провожу.

Мы с Зиминым переглянулись. Он пожал плечами и кивнул – мол, иди, раз зовут. Я тщательно отряхнул гимнастерку, одернул полы, расправил складки под ремнем, раскатал рукава, застегнул пуговицы на воротнике, надел заткнутую за пояс пилотку. Посмотрел на пулемет. Заметив мой немой вопрос, сержант сказал:

– Оставь «дегтярь» здесь, я присмотрю. Если немцы вдруг попрут, он пригодится. А для «Нагана» я тебе кобуру дам. Пошли в блиндаж.

– Генерал велел срочно! – неуверенно «мяукнул» юный боец.

– Мы быстро! – сурово нахмурив брови, ответил Зимин.

И не обманул – едва нырнув в укрытие, тут же вышел и вынес поцарапанную кожаную кобуру для револьвера. Помог нацепить ее на ремень, вручил горсть патронов – штук двадцать. Пристально оглядел меня с ног до головы, поправил воротник, выровнял ремень и удовлетворенно кивнул.

– Ну, вот теперь ты, наконец, похож на нормального бойца Красной Армии, а не махновца с балалайкой.

Я не стал спрашивать, почему с балалайкой – должно быть, это была какая–то местная шутка. Пожав сержанту руку, словно прощаясь, я тяжело вздохнул и повернулся к нетерпеливо переминающемуся на месте вестовому.

– Ну, пошли, дружок! Показывай дорогу!

Боец торопливо зашагал по ходу сообщения в тыл. Солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западу – без часов я не мог определить точное время, но должно быть около четырёх пополудни. Жара стояла невыносимая – воздух дрожал над бруствером, как над раскалённой сковородой. Пахло сухой землёй, полынью и пороховой гарью, которая, казалось, въелась в каждый сантиметр почвы, в каждую травинку, в каждую складку одежды. Над нами по–прежнему продолжали летать тяжелые снаряды, но уже гораздо реже. Где–то вдалеке, за левым флангом, где окапывались прорвавшиеся с берега полки, шла перестрелка местного значения – два или три пулемета вели беспокоящий огонь.

Мы обогнули голую вершину холма, вышли на обратный скат и по знакомой тропинке спустились к подножию. Я думал, что мы пойдем в Малориту, но штаб дивизии уже покинул «насиженное» место в городке и разместился в домиках того маленького хутора, окруженного вишнями и яблонями. Вестовой привел меня к калитке ближайшей хатки. Под плетнём, в высокой траве, валялся порванная сумка от противогаза и пустая консервная банка с засохшими остатками каши на жестяных краях.

Во дворе, под прикрытием раскидистой липы, стояли два мотоцикла «М–72» с колясками. Рядом, на патронных ящиках, сидели пять красноармейцев в пятнистых от пота гимнастёрках. Они негромко переговаривались, но сразу замолчали, увидев меня.

У входа в дом стоял часовой с винтовкой, примкнутый гранёный штык поблескивал на солнце. Увидев моего провожатого, он молча посторонился.

Внутри было прохладно и сумрачно. Окна задёрнуты плотными светомаскировочными шторами из грубой мешковины. В горнице стояли сразу несколько столов, занимая всё пространство. Возле них толпились командиры с черными и малиновыми петлицами. Пахло табачным дымом, лежалой бумагой и карбидом от ламп. На стенах висели большие карты, исчерченные красными и синими карандашными линиями. Телефонные аппараты с блестящими эбонитовыми трубками молчали.

Генерал Недвигин сидел в дальнем, «красном» углу, под «образами», словно почетный пост на крестьянском празднике. Перед ним лежала развёрнутая карта–километровка, на углу которой стоял граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. В остывшем чае плавала дохлая муха. Недвигин поднял глаза, когда я вошёл, снял очки в тонкой металлической оправе, потёр переносицу и жестом указал на табурет напротив.

– Садись, Сошников. Разговор есть.

Я молча сел, не став докладывать о прибытии. Генерал махнул рукой толпящимся в горнице командирам и они гуськом вышли из дома, оставив нас наедине. Недвигин внимательно посмотрел на меня, пожевал губами, словно раздумывая, с чего начать.

– Ты уже в курсе, что связи со штабом корпуса нет, – сказал он, наконец, голос прозвучал глухо, с хрипотцой. – Я посылал делегатов связи на мотоциклах. Троих. Ни один не вернулся. Что с ними – неизвестно. Может, погибли. Может, просто не добрались. – Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы были жёлтые от табака, с въевшейся под ногтями черной каймой. – Но связь нужна, как воздух. Командование должно знать, что наша дивизия жива и держит позиции. Что мы ждём приказов. Подкреплений. Боеприпасов. Авиационной поддержки. Всего, что полагается. Я хочу послать тебя. Ты сегодня показал себя ловким и удачливым. И думаешь ты не как обычный красноармеец. Правильно думаешь, здраво оцениваешь обстановку. Поэтому выбор пал на тебя.

Он замолчал и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

– Понимаю, товарищ генерал, – ответил я. – Я не подведу.

– Отправишься в Штаб 4–й Армии. Это в Кобрине. Надеюсь, что он на месте, в отличие от штаба корпуса. – Недвигин откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. – До Кобрина примерно тридцать километров, если по шоссе. Ты умеешь управлять мотоциклом?

– Так точно, товарищ генерал! – я снова машинально ответил «по–старорежимному», но тут же поправился: – Да, товарищ генерал, умею.

– Это хорошо. Я дам тебе мотоцикл с коляской. Бензина в баке – под завязку. Возьмёшь с собой кого–нибудь, – предложил генерал. – Вдвоём сподручнее. И безопаснее. Кого хочешь из своих, сам выбирай.

Я не раздумывал ни секунды.

– Орлова возьму. Олега Орлова. Моего товарища.

– Ванечка! – позвал Недвигин. В горницу вошел молодой адъютант и вопросительно посмотрел на «шефа». – Пиши приказ, Ваня!

Лейтенант сел за соседний стол, придвинул к себе пишущую машинку марки «Ундервуд», заправил в нее три листа бумаги, проложив их копирками, снова вопросительно посмотрел на генерала.

– Приказ по дивизии. Откомандировать красноармейцев Сошникова и Орлова в распоряжение штаба для выполнения особого задания.

Адъютант быстро напечатал приказ. Ловко выдернул листочки из машинки, и подал Недвигину. Тот перечитал текст, проверяя правильность и, достав из нагрудного кармана перьевую «авторучку», размашисто расписался на каждом экземпляре. «Ванечка» всё так же безмолвно, достал откуда–то печать, три раза шлепнул и передал мне один из листов.

– Отдашь Тарасову! – пояснил Недвигин. – Он формалист, без бумаги запишет тебя в дезертиры. Ваня, не забудь в книгу приказов занести. И номер поставь!

– Обижаете, Семен Иванович! – впервые подал голос лейтенант. – Когда это я забывал?

– Задача понятна, Сошников? – Недвигин опять пристально посмотрел на меня, словно пытаясь просветить насквозь.

– Да, всё ясно и понятно, – четко ответил я. – Добраться до Кобрина, найти штаб армии, доложить обстановку, получить приказы, вернуться.

– Верно! – кивнул Недвигин. – Я тебе еще и пакет с донесением дам. В нем обстановка на участке дивизии, потери, состояние техники и вооружения, количество боеприпасов. Передашь там… кому–нибудь. Лучше всего – генералу Сандалову, – генерал выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда кожаный планшет на длинном ремешке. – Держи! Там карта местности – километровка, компас, карандаши красный и синий, блокнот. Где пакет?

Последний вопрос предназначался адъютанту.

«Ванечка» подал мне большой конверт из плотной коричневой бумаги, перевязанный крест–накрест шпагатом, с красной сургучной печатью. Я убрал его в планшет, под клапан.

– В случае вероятности захвата противником, пакет следует уничтожить! – строго предупредил Недвигин. – Ну, вроде бы всё… Вопросы?

– Есть один вопрос, товарищ генерал, – сказал я, вешая планшет через плечо.

В тылах сейчас наверняка неразбериха и паника. В «полный рост» расцветает шпиономания. А у нас, как я успел заметить, не то, что «военного билета», даже элементарного удостоверения личности, подтверждающего, что мы красноармейцы, просто нет. Только комсомольский билет. Но в нем ни звания, ни должности, ни номера части.

– Говори! – кивнул Недвигин.

– Нужен ещё один документ!

Недвигин удивленно поднял бровь и переглянулся с адъютантом.

– Командировочное предписание. Без него нас любой патруль может задержать. Мол, такие–то следуют туда–то, выполняя приказ командования.

Недвигин прищурился, в его глазах мелькнуло что–то похожее на одобрение.

– Верно мыслишь, Сошников! – похвалил он и снова посмотрел на адъютанта. – Ваня, пиши! Красноармейцы Сошников и Орлов по приказу командира 75–й стрелковой дивизии следуют из города Малорита в Кобрин, в распоряжение штаба 4–й армии. Срок командировки – трое суток. Для предъявления на всех постах.

Через минуту новый документ занял место в планшете рядом с приказом об откомандировании. Я знал, что военную бюрократию можно победить, только встроившись в ее механизм. Как гласила солдатская мудрость: больше бумаг – чище жопа!

– Спасибо, товарищ генерал.

– Было бы за что, Сошников. Ты, главное… – он запнулся, подбирая слова. – Береги себя, боец. Такие люди, как ты, сейчас на вес золота, – и добавил нарочито суровым тоном: – Не вздумай там где–нибудь сдохнуть!

Я встал и вытянулся. Табурет проскрежетал по дощатому полу. Генерал смотрел со странным выражением – смесью надежды и тревоги. Так старшие товарищи смотрят на молодого командира перед первым самостоятельным заданием.

– Разрешите идти?

– Иди. Ваня, проводи бойца. Покажи ему мотоцикл.

Я вышел из штаба. Солнце слепило глаза, жар обжигал лицо. В ушах ещё стоял глухой голос генерала. Я глубоко вдохнул горячий июньский воздух, пахнущий пылью, нагретой листвой и далёким дымом пожаров и посмотрел на «Ванечку».

– Смотри сюда, боец! – в отсутствии генерала голос адъютанта вдруг перестал был почтительным, став хамовато–презрительным. – Вот того «рысака» бери!

Лейтенант барственно тыкнул пальцем в один из стоящих во дворе мотоциклов и вальяжно удалился. Один из сидящих в тенечке красноармейцев подскочил со своего места и кинулся к крыльцу, но на полпути остановился и обреченно махнул рукой. Видимо, это бы владелец «рысака», из–за «дурацкого» приказа начальства вынужденный отдать лелеемое транспортное средство в чужие руки.

Я медленно обошел вокруг мотоцикла по кругу, разглядывая каждую деталь. «М–72» – тяжёлый, приземистый, с оппозитным двигателем, выкрашенный в тёмно–зелёный цвет, местами поцарапанный до грунтовки, внушал уважение своей солидностью. На коляске, на шкворне, крепился вертлюг для пулемёта – сейчас пустой, с торчащим стопорным болтом. Сиденье водителя – кожаное, потрескавшееся. Руль широкий, с рифлёными рукоятками. Рычаги сцепления и тормоза – массивные, грубые, но надёжные.

– Уважаемый! – вежливо обратился я к ставшему «безлошадным» бойцу. – Твой аппарат?

– Мой, – кивнул парень, грустно опуская голову. Видимо уже мысленно простившись с «аппаратом» навсегда.

– Как зовут? – я знал, что надо наладить с этим парнем добрые отношения – от этого зависело в каком состоянии мне передадут технику. А то сейчас он от обиды закрутит какой–нибудь краник на бензопроводе или проводок отсоединит.

– Мишка! – обиженно шмыгнул носом парень.

– Михаил, покажи, как что работает! – предложил я. И решил подсластить пилюлю: – Я ж не забираю твой ценный механизм! А только одалживаю на некоторое время. Обещаю обращаться бережно!

Боец поднял голову и взглянул на меня с надеждой.

– Особенно если сам расскажешь обо всех особенностях аппарата! Тогда точно верну в целости и сохранности! – «добил» я «байкера».

– Ладно, всё покажу и объясню! – согласился Михаил. – Ну, смотри – ты обещал!

Миша включил зажигание и крутанул ногой рычаг кик–стартера. Двигатель ожил после третьего рывка, зарокотал глухо и ровно. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

– Коробка передач – четырёхступенчатая, с задним ходом, переключение – ножным рычагом слева, – горделивым голосом начал «обзорную экскурсию» Миша. – Сцепление – ручное, на левой рукоятке. Газ – на правой. Тормоз – ножной и ручной. Аппарат немного неповоротлив на малых скоростях, но на прямой держит дорогу уверенно. Садись, брат!

Я осторожно сел в седло и положил руки на руль, приноравливаясь к управлению.

– А ты до сих пор мотоцикл–то хоть раз водил? – запоздало спохватился Миша.

– Было дело, – усмехнулся я, включая первую передачу и подкручивая манжету сцепления, одновременно с акселератором. «М–72» на удивление плавно, без рывков, тронулся с места. Я медленно объехал по периметру двора, провожаемый странными взглядами остальных красноармейцев. Ну, еще бы – в это время водитель, он же «шофёр» – профессия редкая, и потому ценная. Их знания – сакральная мудрость! А тут пришел какой–то парень, из презираемой этими «небожителями» пехоты, и с ходу принялся управлять мотоциклом, словно делал это всю жизнь.

Я выехал на дорогу и там встал, жестом подозвав «байкера».

– Михаил, а какие у тебя есть секретики? – громко спросил я, перекрикивая рычание двигателя.

Водитель замялся.

– Миха, только от тебя сейчас зависит, в каком состоянии вернется твой «рысак»! – нажал я.

– Ладно, – скривился, как от лимона, Михаил. – Проверяй провод на свечах – контакт от тряски становится слабым!

– Спасибо, братишка! – поблагодарил я и рванул с места. От подножия холма, подпрыгивая на ухабах, я пулей взлетел прямо по тропинке наверх, но на вершину, конечно, выезжать не стал. Загнал мотоцикл в небольшую промоину на обратном скате, заглушил движок и дальше пошел пешком.

Бойцы разведроты, увидев меня, оживились, кто–то присвистнул, кто–то помахал рукой. Я что – уже успел стать в подразделении легендой?

Капитан сидел в своём блиндаже, маленьком и тесном, заваленном какими–то ящиками. Пахло табачным дымом и йодоформом – он только что сменил повязку на раненой руке – возле самодельного стола лежал окровавленный бинт. Увидев меня, Тарасов сразу нахмурился, да так, что брови сошлись к переносице.

– Сошников. Что у тебя?

Я молча протянул ему приказ за подписью Недвигина. Он взял бумагу здоровой рукой, пробежал глазами. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он явно был недоволен. Но ничего не мог с этим поделать.

– Ясно, – сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. – Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

– Как только соберусь. Минут через десять.

– Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто – иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

– Чего тебя в штаб вызывали, Володь? – спросил Зимин, щурясь от солнца.

– Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, – ответил я. – Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… – я протянул сержанту бумагу.

– Мы в Кобрин поедем? – даже как–то обрадовался Орлов. – Здорово!

– Ну, вдвоём веселее, – сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. – Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

– Нет, нас личным транспортом обеспечили! – усмехнулся я. – Выдали мотоцикл с коляской.

– Ух, ты! – еще больше обрадовался Орлов.

– Тогда… Возьми с собой пулемет! – сказал Зимин. – С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

– Спасибо, «Зима», – искренне поблагодарил я. – «Дегтярь» – это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял – тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле – почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

– Вот, припасы. Мало ли – застрянете где! – заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял – крепко, по–мужски, похлопав по спине.

– Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

– Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял – вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями – видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию – острое, как бритва.