Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Второй снаряд угодил в лёгкую «двоечку». Тот вспыхнул мгновенно, словно спичечный коробок. Никто из экипажа не спасся.

Третий, четвертый, пятый – на поле вспыхнуло еще несколько «костров» – орудия ПТО долбили по немцам с левого фланга. Судя по всему, там стояла тщательно замаскированная батарея «сорокапяток». Открывшая внезапный кинжальный огонь в борта хваленых «панцерманов» с «пистолетной» дистанции.

Танки противника начали маневрировать, пытаясь уйти от расстрела в упор. Часть машин развернулась в сторону батареи ПТО и открыла ответный огонь. Снаряды рвались в крохотной рощице у подножия холма, вздымая фонтаны земли. Но батарея «сорокапяток» не замолкала – вспыхнули еще две «тройки».

Однако большая группа танков, не меньше пяти, так и продолжала неуклонно надвигаться на наши позиции. А пехота, сообразив, что фланговый огонь может стать для неё губительным, начала быстро смещаться правее. Туда, где находился стык рот.

Туда, где сидел я.

Я понял это не сразу, а когда понял, уже было поздно что–то предпринимать – почти напротив моей ячейки скопилось около двух десятков немцев. Чуть впереди, прикрывая наступающих, двигался лёгкий танк.

Я открыл беглый огонь, меняя магазины в бешеном темпе, перестав возиться с обоймами. Уже не стараясь тщательно целится – времени на это не осталось. Просто ловил в прорезь прицела серо–зелёные фигуры и жал на спуск. Если я их сейчас как следует не прорежу – больно станет не только мне…

Один упал.

Второй.

Третий.

Четвертый.

Пятый споткнулся, но продолжал идти.

Еще несколько выстрелов и…

Остальные залегли метрах в пятидесяти и открыли ответный огонь из карабинов.

Магазин опустел. Я выщелкнул его, загнал последний.

И тут из танка засекли мое местоположение – я увидел, как его башня поворачивается в мою сторону, как короткий ствол автоматической пушки заглядывает точно в амбразуру.

Пригнуться успел буквально в последний момент.

Очередь двадцатимиллиметровых снарядов разнесла бруствер. Меня оглушило, ударило горячей волной и комьями земли. Доска над амбразурой разлетелась щепками. Винтовку вырвало из рук и отбросило в угол ячейки.

Я сжался на дне, пытаясь прийти в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плавали цветные пятна. Легкая контузия. Но сознание не потерял – и на том спасибо.

Танк дал ещё одну очередь. Снаряды вспороли землю метрах в трёх за ячейкой, полностью запорошив меня пылью. Ещё одна очередь – и от меня мокрого места не останется.

Но танк почему–то «молчал». Сквозь звон в ушах я услышал крики – немецкие пехотинцы поднялись для последнего рывка, и теперь бежали со всех ног к нашим окопам – вот поэтому танкисты прекратили огонь, чтобы не зацепить своих.

Я выхватил из ниши «РГД–33». Руки дрожали от контузии, но я заставил себя действовать. Нащупал предохранитель на рукояти и повернул её. В прорези показался красный маркер. Граната была готова к броску.

Немцы приближались. Я уже слышал топот их сапог по сухой земле, хриплое дыхание, матерные вопли «Hurensohn!» и «Zum Teufel!». Чуть–чуть приподнялся над краем ямы, в которую превратилась стрелковая ячейка, и швырнул гранату прямо в набегающую на меня кучку запыленных и злых вражин. «Эргэдэшка» рванула точно между ними.

Осколки с воем пронеслись над головой, сразу несколько глоток завопили от боли – протяжно, с подвыванием. Хорошо им досталось!

Но порадоваться я не успел – на остатки моего окопчика заполз танк. Серое днище заслонило небо, гусеницы крутились в полуметре от лица.

– Это трындец! – прошептал я пересохшими губами, пытаясь нащупать в нише бутылку с «КС». – Сейчас закопает…

Глава 20

Танк начал разворачиваться на месте. Гусеницы с лязгом вгрызались в сухую землю, наваливая на меня грунт. Меня хоронили живьём – ноги я почти не чувствовал, левая рука оказалась заломлена за спину, и я не мог ею пошевелить, правую прижало к туловищу, но пальцы успели зажать гладкое стекло бутылки.

Мотор «Pz.II» надсадно ревел, выбрасывая из выхлопных патрубков сизые столбики дыма. Прямо перед глазами крутились стальные траки – блестящие в местах трения и ржавые по краям. От лязга закладывало уши, вибрация отдавалась в позвоночнике тупой болью. Я попытался дёрнуться, высвободить хотя бы одну руку, но земля держала крепко, словно бетон.

Танк, сделав полный круг, начал отъезжать в сторону – «панцерманы» решили, что я покойник. Грунт, без давления сверху многотонной махины, слегка осел, и я смог сделать первый вдох полной грудью.

Левая рука онемела, но, пошевелив плечом, я понял, что она цела. Правая освободилась легче – я просто выдернул ее из–под земли, ободрав костяшки пальцев о какой–то острый обломок. Бутылка была цела, но конечность слушалась с большим трудом – мышцы словно тысячей иголок пронзило. Я застонал, но попытался сесть. Сухой грунт осыпался с плеч, с головы, с лица. Я дернулся сильнее, вытащил левую руку и теперь сидел по пояс в рыхлой земле, словно свеженький зомбак, вылезший из неглубокой могилы.

Корма танка нависала надо мной, обдавая струями выхлопных газов. Расстояние до нее – не больше пяти метров. Я видел каждую царапину на серой краске, каждый болт, дрожь горячего воздуха над створками жалюзи моторного отсека.

Я медленно размахнулся и метнул бутылку в танк. Она описала короткую дугу и ударилась в стык между двумя створками. Стекло лопнуло с негромким хрустом, который я непонятным образом услышал на фоне рева двигателя, и желто–зеленая жидкость растеклась по горячему металлу широким маслянистым пятном. В нос ударила резкая химическая вонь, от которой защипало в горле и заслезились глаза. «Кошкина смесь» пахла как растворитель или дешёвый клей.

Всё это продолжалось какие–то доли секунды, но я успел ощутить всю гамму чувств – от звука до запаха.

А затем «КС» вспыхнула.

Ей не нужны были спички – достаточно контакта с воздухом и горячей поверхностью. Оранжевое пламя с чёрной копотью взметнулось вверх, лизнув башню танка, и тут же нырнуло вниз, на раскаленный двигатель. Раздалось негромкое «вуфф» – и из моторного отсека повалил густой чёрный маслянистый дым.

Танк проехал по инерции ещё метров пять, прессуя гусеницами сухую траву. Двигатель вдруг взревел на секунду, потом захлебнулся, чихнул и заглох. Боевая машина крутанулась, поворачиваясь ко мне левым бортом, и замерла, накренившись. Из моторного отсека в небо ударил столб пламени – вспыхнуло топливо.

Я смотрел на дело своих рук и чувствовал мстительное торжество. Твари, чуть не закатавшие меня в сырую землю, сейчас поджарятся на собственной жаровне.

Люк механика–водителя, расположенный в лобовом листе корпуса, с лязгом откинулся. Из проёма повалил дым. А вслед за дымом показалась фигура танкиста. Он карабкался наружу, судорожно цепляясь за края люка, кашляя и задыхаясь. На нём была короткая чёрная куртка с розовыми петлицами, а на голове, вместо привычного мне танкошлема – пилотка. Лица я не разглядел – оно было перемазано копотью настолько, что черты сливались в одну сплошную маску, на которой белели только расширенные от ужаса глаза.

Я пошарил возле пояса, нащупал в рыхлом грунте кобуру и вытащил «Наган». Рукоять легла в ладонь и я мгновенно успокоился, руки перестали трястись. Взвёл курок большим пальцем. Немец вылез из люка почти наполовину, когда я нажал на спусковой крючок.

Выстрел показался мне очень громким, даже на фоне недавнего рёва танкового двигателя над головой. Пуля вошла танкисту в голову, чуть выше уха. Он дёрнулся, и сполз вниз, оставив на броне брызги крови и мозгов.

Я ждал появления второго члена экипажа, но все равно он появился внезапно – башенный люк откинулся рывком. Из него ловко выбрался парень в фуражке со смятым верхом – командир машины. Но уже наверху зацепился за штырь антенны и замешкался на пару секунд – дым, видимо, ел глаза, и он ничего не видел перед собой. Мне хватило этого недолгого промедления – я выстрелил и попал ему в плечо. Он заорал от боли и начал заваливаться набок. Я выстрелил ещё раз – теперь уже наверняка, целясь в грудь. Крик оборвался.

Должен был показаться третий – заряжающий. Я ждал, сжимая «Наган» и вглядываясь в клубы дыма, валящие из боевого отделения. Прошло почти десять секунд – никто не вылезал. Я уже было подумал, что «панцерман» угорел и опустил револьвер. Но вдруг из башенного люка показалась ладонь. Скрюченные пальцы судорожно вцепились в край люка. Я вскинул оружие. Однако сам танкист так и не вылез. И через несколько мгновений пальцы разжались, и ладонь исчезла в дыму.

Я перевёл дух и огляделся – надо было срочно отползать подальше – ядовитый дым заволакивал ячейку, лез в нос, оседал на языке горькой плёнкой. Я сунул «Наган» за пояс, упёрся ладонями в края ямы, напрягся и, превозмогая боль, начал выкарабкиваться.

Это оказалось тяжелее, чем я думал. Ноги не слушались, руки дрожали, каждое движение отзывалось острой болью во всем теле. Я выползал из своей несостоявшейся могилы медленно, сантиметр за сантиметром, цепляясь за корни растений. Ладони были сбиты в кровь, но я продолжал ползти, пока не выбрался на относительно ровную поверхность.

То, что я увидел на поле, заставило меня замереть.

Противотанковые пушки больше не стреляли. Я глянул влево, на рощицу у подножия холма, откуда еще десять минут назад били «сорокапятки». Там поднимались к небу столбы дыма. Батарея, судя по всему, была полностью уничтожена.

Атака немцев продолжалась. Вдоль всей линии окопов кипел бой – немцы подошли вплотную. Около тре-четырех машин – в основном средние «Pz.III», утюжили наши позиции, поливая их из пулемётов. Красноармейцы кидали в них бутылки с зажигательной смесью и подожгли парочку.

Немецкие пехотинцы с дистанции в двадцать–тридцать метров метали в окопы гранаты с длинными ручками – «колотушки» «М–24». И после серии взрывов ворвались в траншею. Там тут же завязалась рукопашная – я услышал громкие крики, мат, звон металла о металл.

Всё смешалось в сплошную кашу из дыма, огня, криков и лязга. Я лежал на краю неглубокой ямки, которая осталась от моей стрелковой ячейки, пытаясь отдышаться, как вдруг заметил новую опасность – ко мне подбирались два солдата.

Они шли осторожно, пригнувшись, держа карабины прикладом к плечу. Они пока не видели меня за жалкими остатками бруствера. Но еще несколько шагов – и я буду у них, как на ладони.

Я оглянулся в поисках винтовки. «СВТ» поблизости не видно. Тогда я достал из–за пояса «Наган». В барабане оставалось четыре патрона. Четыре патрона против двух немцев с карабинами. Плохой расклад.

Я поднял револьвер, тщательно прицелился в того, что был ближе, – и нажал на спуск. Выстрел. Мимо. Пуля взбила фонтанчик земли чуть правее немца. Тот мгновенно упал на одно колено, вскидывая карабин. Я выстрелил ещё раз. Снова мимо – на этот раз пуля ушла левее. Третий выстрел – и опять промах. В глазах всё плыло, и поймать в прорезь прицела серо–зелёную фигуру оказалось почти невозможным. Четвёртый патрон я потратил, бахнув почти не целясь, просто чтобы заставить немцев залечь.

Немцы действительно залегли – и дружно открыли ответный огонь. Их пули просвистели над головой, но попасть в меня им было трудно. Тогда они решили взять меня в клещи – разошлись в стороны и начали подкрадываться. Но я слышал их шаги.

«Наган» был пуст. Я отбросил его в сторону и сунул руку в карман штанов. Пальцы нащупали нагретую телом сталь «Вальтера». В магазине – семь патронов. Я вытащил пистолет и прижался спиной к остаткам бруствера, стараясь дышать как можно тише.

Слева шаги стали громче. Немец подбирался ближе, и я услышал его тяжёлое дыхание – он тоже нервничал, хоть и был в выигрышной позиции. Ещё несколько шагов. Я повернул голову и увидел его силуэт – он появился метрах в трёх от меня.

Я вскинул «Вальтер» и выстрелил пару раз, целясь в середину корпуса. Немец вскрикнул и начал заваливаться назад, хватаясь за грудь. Карабин выпал из его рук и стукнулся о землю. Я выстрелил ещё раз, уже наверняка. Немец упал навзничь.

И в ту же секунду справа грохнул выстрел. Я почувствовал резкий удар в правую кисть, и «Вальтер» вылетел из руки, словно его выбили пинком. Глянул – пистолет валялся в метре от меня, с погнутым стволом и разбитой рамкой затвора.

Тогда я поднял глаза.

Второй немец стоял в двух метрах от меня. Он был настолько близко, что я мог в деталях рассмотреть каждую пуговицу на его мундире. У него было молодое лицо, почти мальчишеское, и голубые глаза – ну, чисто ангелочек.

Вот только этот «ангелочек» смотрел на меня, как охотник на дичь.

Он видел, что я безоружен. Я лежал перед ним в неглубокой ямке, перемазанный землёй с головы до ног, с пустыми окровавленными ладонями. Бежать было некуда. Укрыться тоже негде. Встать я не мог – ноги всё ещё не слушались.

Немец догадался о моей беспомощности. И потому не торопился.

Он как–то по–особенному неторопливо, почти лениво, передёрнул затвор. Пустая гильза вылетела, блеснув на солнце латунью. Новый патрон вошёл в патронник. Немец медленно, словно смакуя, поднял карабин к плечу. На его губах мелькнула злорадная усмешка.

Я смотрел в чёрный зрачок ствола и не чувствовал страха. Я ведь уже умирал один раз. Только дикая злость клокотала внутри, вымывая все остальные чувства – злость на самого себя – что слишком мало успел сделать.

Глава 21

Грохот автоматной очереди ударил по ушам, заставив меня инстинктивно вжать голову в плечи. Пули вспороли грудь «голубоглазого ангелочка», отбросили его в сторону. Карабин выпал из разжавшихся пальцев и стукнулся о землю, подняв облачко серой пыли.

Я оглянулся и увидел Зимина с «ППД» в руках, вылезающего из полузасыпаного хода сообщения. Сержант выглядел мрачно: рукав гимнастерки разорван от плеча почти до локтя, на щеке глубокая кровоточащая царапина, глаза злые, суженные в щелочки. Ствол его автомата еще дымился.

– Вовка, живой, черт! – рявкнул сержант отрывисто, и одним мощным рывком, ухватив меня за ворот гимнастерки, поднял на ноги.

Я покачнулся, но устоял, хотя земля плыла под ногами. Перед глазами все еще крутились цветные пятна, а в голове стоял неприятный гул, словно внутри черепной коробки работал маленький дизельный движок.

– Живой, – выдохнул я, сам не узнавая свой голос. Губы пересохли, в горле першило от гари, смешанной с химической вонью горящего танка.

– Тогда подбери оружие, боец! Бой еще не закончен! – Зимин немедленно вернул меня в реальность, кивнув на валяющийся «Наган».

Я, превозмогая слабость после контузии, наклонился и схватил револьвер непослушными пальцами. И тут же осознал – оставаться с разряженным оружием в разгар боя – чистое безумие. Сунул «Наган» в кобуру, и огляделся. Рядом лежал «Маузер» убитого «ангелочка». Быстро подобрал карабин, машинально передернул затвор. При этом из патронника вылетел нестреляный патрон – тот, что предназначался мне. Я подобрал его, тщательно вытер о штанину и убрал в карман.

Потом вытащил из подсумка убитого немца несколько обойм.

Зимин, пока я возился с оружием, прикрывал меня, оглядываясь и держа «ППД» наготове. Увидев финал моих манипуляций, скомандовал:

– Пошли быстрее! Там немцы прорвались! Надо нашим помочь!

Мы обогнули пылающий танк, и тут я увидел общую картину поля боя.

Впереди, по всей линии окопов, кипел рукопашный бой. Крики красноармейцев – злые, матерные, с надрывом – смешивались с немецкими воплями. Прямо перед бруствером, в пяти–десяти метрах от него, горели несколько «троек». На подмогу к своим бежали еще десятки немецких пехотинцев – вторая волна атакующих. Я видел, как они перепрыгивают через воронки, огибают пылающие танки, пригибаются под пулями. Их было много, очень много – как бы не полторы сотни. Если они успеют ворваться в траншею – нам конец.

Зимин потащил меня за собой по ходу сообщения, схватив за рукав. Стенки траншеи осыпались, дно было завалено обломками «плетней» и стреляными гильзами. Я, шел за сержантом, как бычок на привязи, механически переставляя ватные ноги, спотыкаясь о трупы красноармейцев и немцев, валяющиеся поломанное оружие, пробитые осколками каски. Потом Зимин отпустил меня – впереди, метрах в десяти, показался живой враг – пехотинец с безумно выпученными глазами. Сержант успел выстрелить первым – две пули попали немцу в грудь. Тот упал, даже не вскрикнув.

Дальше мы продвигались медленно и осторожно. За каждым изгибом окопа шла рукопашная. Бойцы дрались штыками, прикладами, ножами, лопатками, а то и просто кулаками. Я видел, как знакомый красноармеец, молодой парень с белесыми бровями, схватил немца за горло и неумело душил. Видел, как лейтенант Смирнов в упор пристрелил из «ТТ» двух солдат, прорвавшихся к пулеметному гнезду. Видел, как раненый в живот боец отмахивался топором от наседавшего на него с ножом кряжистого немца.

Зимин действовал хладнокровно и методично: стрелял из «ППД» короткими, экономными очередями, тщательно выцеливая фигуры в серых мундирах. Чтобы не задеть своих, ему приходилось иной раз почти вплотную подходить к дерущимся. Я шел в паре шагов сзади и страховал.

Внезапно сверху, прямо с бруствера, на Зимина прыгнул здоровенный немец с засученными рукавами. Блеснуло широкое лезвие – явно не штатный штык–нож, а что–то самодельное. Сержант не успел среагировать. Солдат всей массой обрушился ему на плечи, но Зимин, крякнув, устоял – только присел под тяжестью, широко расставив ноги для упора.

Я действовал не раздумывая. Сделал шаг вперед, приставил дуло карабина прямо к каске немца, и нажал на спуск. Каска, пробитая пулей, отлетела в сторону, глухо брякнув о стенку окопа. Немец сполз с сержанта, оставляя на его гимнастерке кровавый след. Зимин бросил короткий взгляд через плечо, дернул щекой, и сказал:

– Спасибо, Вовка.

Голос у него при этом был спокойный, деловой, будто ничего особенного и не произошло. Словно я ему солонку за обедом передал. Но я заметил, как он на секунду зажмурил глаза – то ли перевел дух, то ли мысленно попрощался с жизнью. Потом встряхнулся и снова стал прежним Зиминым – собранным, быстрым, внимательным.

Возле нашего взводного блиндажа я увидел просто клубок борющихся тел – сразу несколько красноармейцев и немцев, рыча и хрипя, катались по крохотной площадке перед входом. Зимин не стал стрелять – риск попасть в кого–то из своих был слишком велик. Он выругался сквозь зубы и начал бить немцев прикладом автомата, норовя попасть по затылку. Вырубил одного, второго, третьего… Я тут же сделал «контроль», прострелив им головы. Два красноармейца выпали из распавшегося клубка, и, тяжело дыша, отползли в сторонку.

– Парни, соберитесь! – скомандовал им Зимин. – Еще ничего не закончилось! Ноги в руки – и вперед!

Бойцы начали подниматься, шатаясь, словно пьяные. А мы с сержантом двинулись дальше по траншее – туда, где еще кипела рукопашная схватка.

И в тот самый момент, когда бой достиг пика напряжения, и казалось, что еще немного – и немцы окончательно сомнут нашу оборону, донесся нарастающий крик «Ура!». Он родился где–то справа, на фланге наших позиций, и накатывал волной, становясь все громче и громче. Это были не разрозненные выкрики – это был единый, мощный, многоголосый рев, от которого у меня мурашки побежали по спине. Такой крик я слышал всего пару раз в жизни, и оба раза – в самых отчаянных ситуациях, когда люди осознанно шли на смерть, зная, что терять больше нечего.

Мы с Зиминым немедленно выглянули из окопа. Увиденное заставило мое сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. С правого фланга, наперерез второй волне немцев, двигалась большая группа красноармейцев и командиров. Всего человек сорок. И самое интересное – командиров среди них было больше половины. Впереди всех с пистолетом в руке, в полный рост, не кланяясь пулям, бежал генерал Недвигин.

Из окопов, мимо которых пробегал генерал, вылезали окровавленные бойцы и присоединялись к контратаке.

Зимин усмехнулся с мрачным восхищением.

– Сам комдив… Ну, держитесь, суки!

Мы с ним, не сговариваясь, полезли наверх, чтобы поддержать общий порыв. Я перевалился через бруствер, чувствуя, как земля осыпается под локтями. Сержант опередил меня и уже бежал вперед, низко пригибаясь, держа «ППД» у пояса. Я рванулся за ним, непроизвольно заорав «Ура!» вместе со всеми.

Немецкие пехотинцы, практически добежавшие до линии наших окопов, начали останавливаться и разворачиваться к угрозе с фланга. Но тут кто–то из них, не выдержав вида надвигающейся орущей орды, дрогнул и кинулся назад. За ним второй, третий… Начался «эффект домино» – не принимая боя, всё больше солдат из второй волны рванули обратно.

Атака захлебнулась. Немцы отступали по всему полю, бросая раненых. Я по инерции пробежал еще метров двадцать и остановился, переводя дух. Зимин остановился рядом и сплюнул на землю.

– Бегут, суки, – произнес он хрипло. – Смотри–ка, бегут.

Я стоял, опираясь на трофейный карабин, как на костыль, и смотрел вслед драпающим фрицам. Мир вокруг словно «перезагрузили» – выключили и снова включили, но уже с другим звуком и другими красками. Я слышал свое дыхание – тяжелое, с хрипом, – и слышал, как колотится сердце, отсчитывая удары где–то в висках.

Поле перед нашими позициями было усеяно трупами в серых мундирах. Сотнями трупов – они лежали по всему склону холма, в самых разных позах: кто скорчившись, кто раскинув руки, кто лицом вниз, уткнувшись в землю. Между ними валялось брошенное оружие – винтовки, автоматы, пулеметы. Россыпи стреляных гильз сверкали в примятой траве. Над горящими танками дрожал горячий воздух, создавая причудливые миражи – казалось, что черно–серые громады, это какие–то огромные мертвые звери. Из открытых люков валил черный маслянистый дым, поднимаясь столбами в голубое небо. Пыль, поднятая сапогами и гусеницами, висела в воздухе рыжеватым облаком, медленно опускаясь на траву, на окровавленные тела, на дымящиеся остовы техники. Солнце, пробиваясь сквозь эту завесу, окрашивало все в багровые и оранжевые тона, словно само поле боя пылало огнем.

Два легких «Pz.II», единственные уцелевшие из всей танковой роты, развернулись и на полной скорости неслись к лесу, подпрыгивая на неровностях. За ними устремились несколько бронетранспортёров, примерно половина от первоначальной численности. Прикрываясь их корпусами, отступали пехотинцы – жалкие остатки той армады, которая накатила на нас всего лишь час назад. Я машинально подсчитал «на глазок»: немцы потеряли больше половины личного состава.

Это была победа. Тяжелая, кровавая, но победа.

Краем глаза я заметил движение. К нам приближался генерал Недвигин. Он шел один, без свиты, с пистолетом «ТТ» в руке. Гимнастерка на нем была расстегнута, ворот нательной рубахи под ней потемнел от пота. Фуражку он потерял где–то в ходе атаки, и его седеющие волосы были взъерошены. Лицо – багровое, в капельках пота, но глаза горели тем особым огнем, который бывает у людей, только что вышедших из боя и еще не остывших от его ярости. Он остановился в нескольких шагах и тоже посмотрел на поле. Я видел, как он тяжело дышит – грудь вздымалась и опускалась под гимнастеркой, как кузнечные меха. Потом он перевел взгляд на меня.

– Сошников, и ты здесь?

Это был риторический вопрос, скорее констатация факта, чем попытка получить ответ. Я пожал плечами – движение отозвалось болью в отдавленных грунтом мышцах, и спокойно ответил:

– А где мне еще быть?

Генерал хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, в которой все еще сжимал «ТТ». Затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Значит, магазин пуст. Недвигин израсходовал по врагам все патроны.

– Еле отбились, – Недвигин говорил медленно, словно еще переваривая произошедшее. – Я на НП был, когда немцы в окопы ворвались. Увидел, что еще немного – и все, оборона рухнет. Собрал всех – штабных, охрану, связистов… А что еще оставалось?

Я посмотрел на него. Генерал–майор, командир дивизии лично повел в контратаку последний резерв – собственный штаб. Это было жестом отчаяния.

– Спасибо, товарищ генерал, выручили, – искренне поблагодарил я.

– Я уж думал, нам конец! – добавил Зимин. – От взвода пять человек осталось. Остальные там… полегли.

Он махнул рукой в сторону траншеи, где лежали те, с кем я еще сегодня утром спал на одних нарах. Сержант помолчал и только теперь, казалось, осознал, что стоит перед комдивом. Он вытянулся, насколько позволяла усталость.

– Простите, товарищ генерал.

Недвигин махнул рукой – мол, не до «политеса». Потом молча повернулся и пошел прочь, на ходу сунув пистолет в кобуру и начав застегивать гимнастерку – пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели входить в петли. Но, отойдя на несколько шагов, генерал вдруг остановился. Повернулся. Солнце ударило ему в лицо, и я увидел, как глубоко залегли морщины на его лбу и вокруг рта. Он медленно обвел взглядом меня, Зимина, потом поле боя, усеянное трупами и горящей техникой, – и сказал негромко, но отчетливо:

– Держитесь тут, братцы, сколько сможете. Подкреплений не будет.