Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Мы проехали километров пять, не меньше. Темнота полностью поглотила лес, и пришлось включить фару. В ее свете вдруг мелькнул валяющийся на обочине ствол сосны с нелепым срубом – мы приехали к месту вчерашней засады диверсантов из «Бранденбурга». Здесь, в кустах, мы припрятали мотоциклы, грузовик и десяток стволов оружия, сотни патронов. И, что самое важное в текущих обстоятельствах – несколько медпакетов.

Я остановился. Заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная, только кровь стучала в висках.

Первым делом я бережно вынул из коляски Орлова и усадил на траву, прислонив спиной к стволу сосны. В свете фары его лицо казалось восковым, глаза запали, губы запеклись, потрескались. Я осмотрел повязку – крови выступило немного, но это и было худшим симптомом – Олег умирал от внутреннего кровотечения, и я ничего не мог с этим поделать.

Орлов открыл глаза и прошептал.

– Пить… Вовчук… пить…

Я достал флягу, отвинтил пробку. Воды оставалось на донышке. Поднёс горлышко к губам товарища. Он сделал глоток, потом ещё один. Закашлялся. На губах выступила розовая пена.

– Хорошо… – выдохнул Олег.

Стемнело окончательно. Над лесом высыпали звёзды – яркие, июньские, совсем не военные. Где–то в кронах заухал филин. Орлов долго молчал, собираясь с силами. Я сидел рядом, держа его за руку. Ладонь была холодной и влажной, пальцы едва заметно подрагивали.

– Вовчук… Ты… ты стал совсем другим… – вдруг слабым голосом сказал Олег. – Не тем парнем, с которым я в детдоме рос… Словно чужой человек.

Я замер. И ответил лишь после долгой паузы.

– Ты прав, Олег. Твой друг, Вовчук Сошников… он погиб. Еще вчера, после артобстрела. А я… я сам не знаю, как это объяснить. Но мое сознание, или душа, заняли его тело. Меня тоже зовут Владимир Сошников, только я из другого времени. Из будущего. Из 21 века.

Орлов закашлялся, выплевывая сгустки крови.

– Вот оно что… Я почти сразу заметил, что с тобой что–то не так, – продолжал он, глядя куда–то в тёмное небо. – Я догадался, что не в контузии дело – никакая потеря памяти не объяснит изменение характера. И новые знания – нас не учили минировать мосты, а ты это делал так, словно не в первый раз.

– Да, Олег, ты меня разоблачил, – тихо ответил я.

– Разоблачил… – Орлов слабо улыбнулся. Помолчал и задал самый важный сейчас вопрос: – Скажи, мы победим?

Я ответил, с трудом подбирая слова:

– Конечно победим, Олег. У русских традиция такая – мы всегда побеждаем. Только потратим на это почти четыре года. Война закончится в сорок пятом. Наши парни поднимут красный флаг над поверженным Берлином. А мы, ваши потомки, будем праздновать день победы даже через восемьдесят лет!

– Значит… всё не зря? – медленно проговорил Орлов совсем слабым голосом.

– Не зря! Клянусь тебе, не зря! – ответил я, слегка сжав его ладонь.

Орлов затих, свесив голову на грудь. Его дыхание стало прерывистым. Но он вдруг вскинул на меня глаза, встретился взглядом и попросил:

– Расскажи… какое оно, будущее? На Луну полетели?..

И я стал рассказывать. О красивых и чистых городах, утопающих в зелени, о широких проспектах, залитых электрическим светом, по которым ездят тысячи ярко раскрашенных автомобилей, о многоэтажных домах, о скоростных поездах, о пассажирских самолетах, могущих унести тебя в любой уголок Земли, о космических кораблях, достигших Луны и Марса. Я не стал говорить ему о распаде Советского Союза, о новых войнах, о том, что наша Родина снова в кольце врагов. Зачем? Пусть умирает с верой, что всё было не зря.

Орлов слушал, закрыв глаза. Он больше не задавал вопросов, только иногда чуть заметно кивал.

– Хорошо… – прошептал он наконец. – Я знал, что в будущем всё будет хорошо.

Спустя несколько секунд он глубоко вздохнул. Потом ещё раз. И затих.

Глава 17

Я долго сидел рядом с телом Олега, не решаясь пошевелиться. Ночь стояла тихая, только в кронах сосен продолжал ухать филин. Звёзды над головой горели ярко – Млечный Путь тянулся через всё небо серебристым рукавом, и в его сиянии тонули редкие облака.

Я заставил себя подняться только через час. Нужно было исполнить последний долг перед человеком, ставшим моим напарником и другом, пусть и на очень короткое время.

Огляделся по сторонам, и тут мой взгляд упал на поваленную сосну метрах в пятнадцати от дороги. Буря вывернула из земли старое, сухое дерево – вместе с корнями, и теперь оно лежало, задрав к небу гигантский плоский диск корневища, похожий на растопыренную пятерню. Под этим диском зияла естественная яма – глубокая, с рваными краями, уже начавшая зарастать по краям молодым папоротником и мхом.

Я подошёл ближе, придирчиво осмотрел углубление. Яма была достаточно длинной и широкой, чтобы принять тело. Надо было только немного подкопать сбоку. Я вынул финку, спустился в яму и за несколько минут подрезал дёрн, расширил естественную нишу. Земля поддавалась легко – под дерном был слой рыжей супеси вперемешку с перегнившей хвоей. Работал молча, механически, не давая себе думать. Монотонная физическая нагрузка помогала забыться. Через некоторое время я углубился примерно на полметра, сделав своеобразный «козырек», и решил, что этого будет достаточно.

Опустил в яму лёгкое тело Орлова, поправил на нем ремень, одёрнул подол гимнастёрки, разгладил складки. Собственным рукавом стер с подбородка Олега потеки крови. Сложил руки на груди крест–накрест.

Потом вспомнил, как тяжело современным поисковикам опознавать наших бойцов – и покрутил головой в поисках подходящего материала для импровизированного «смертного медальона». Усмехнувшись, вынул из патронташа на поясе пустой магазин от «МП», достал нож – подарок сержанта Зимина, и начал корябать на боковой грани имя и фамилию погибшего товарища. Остриё оставляло на воронении тонкие светлые царапины. Вывел: ОРЛОВ ОЛЕГ. 19 ЛЕТ. ЛЕНИНГРАД. Подумал, и добавил на другой грани: ДЕТДОМ. Вложил магазин в руки Олега и вылез из ямы.

Первый ком бросил в ноги, как полагается, потом обрушил «козырек», засыпая тело полностью. Прямо руками выровнял землю, слегка утрамбовал ногами. Сверху набросал еловых лап. Выпрямился, критически осмотрел свою работу, вытер грязные руки о штаны.

– Спи спокойно, Олег, – сказал я вслух. – Обещаю тебе, что дойду до Берлина. Увижу, как наши парни поднимут красный флаг над Рейхстагом. И распишусь на его стене – за нас обоих. Так и напишу: Сошников и Орлов. А после войны разыщу Катю, и расскажу ей правду. Всю правду об этом страшном дне.

Я постоял ещё минуту и ушел, не оборачиваясь. Пора было заняться насущными делами.

После долгих поисков, но все же обнаружил в ельнике спрятанные мотоциклы. От «BMW», на котором приехал, решил отказаться – мало того, что у него не было аккумулятора, так еще и появление на нем на позициях родной дивизии вызовет ненужный ажиотаж – часовые запросто могу открыть огонь, даже особо не приглядываясь, кто там сидит в седле.

Из мотоциклов убитых делегатов выбрал «М–72» в хорошем состоянии с почти полным баком. Выкатил его на дорогу. Подкачал шины ручным насосом, проверил масло, сцепление. В коляску положил трофейную канистру с бензином и пояс с патронташами, набитыми пустыми магазинами к «МП–40»

Время перевалило за полночь. Полярная звезда висела точно над верхушкой сосны. Я сел за руль, нажал кик–стартёр – двигатель уверенно завёлся с пол–оборота, затарахтел ровно.

И только сейчас я оглянулся на могилу товарища, невидимую в темноте под кронами деревьев, и произнес:

– Прощай, Олег.

Шоссе Кобрин–Малорита было пустынным – и час поздний, глухая ночь, да находился я почти в самом центре огромного пустого «оперативного кармана» – основные бои шли севернее и южнее. Сначала я вёл мотоцикл медленно, почти «на ощупь», с трудом приноровившись к свету фары, выхватывающей из тьмы всего тридцать–сорок метров дороги. И только когда на востоке небо начало светлеть, предвещая рассвет, видимость улучшилась, я прибавил скорости.

Иногда, на прямых участках, спидометр показывал «феноменальные» для такой техники «семьдесят», встречный поток воздуха выбивал слёзы, и я прищуривал глаза, едва различая тянущиеся вдоль обочин кусты и деревья – всё сливалось в сплошную серую ленту.

Километрах в трех от города, я обнаружил впереди, справа и слева от шоссе, полосы свежей земли. Окопы. Они тянулись полукольцом, огибая Малориту с севера и востока. И это вдобавок к тем, что были на западном направлении. Похоже, что дивизия заняла круговую оборону.

Я притормозил, снял с шеи трофейный автомат, сунул его в коляску, и дальше поехал предельно медленно, оглядываясь по сторонам – неохота было нарваться на «дружественный огонь». Но все равно пропустил момент, когда из–за бруствера вынесенного вперед «секрета» поднялись две фигуры с винтовками в руках. В первых лучах солнца блеснули длинные граненые штыки. Свои! Добрался!

Один из красноармейцев остался у окопа, второй медленно двинулся ко мне. Когда он подошел ближе, я разглядел бойца: совсем молодой, как и большинство встреченных до этого, гимнастёрка в пятнах засохшего пота, россыпь веснушек на носу, в глазах – смесь настороженности и усталости.

– Ты кто такой? – спросил он звонким юношеским голосом.

Я поднял руки, показал пустые ладони.

– Свои. Делегат связи из штаба дивизии. Возвращаюсь с задания.

– Документы есть?

Я достал из нагрудного кармана комсомольский билет и помятое командировочное предписание. Он прочитал внимательно, зачем–то глянул на пустую оборотную сторону бумаги и задумчиво почесал лоб под каской.

– Вроде всё верно. Но я тебя просто так не пропущу. Пойдём к комбату. Он разберётся. Мотоцикл здесь оставь!

– Э, нет! – мотнул я головой. – Не имею права – казенное имущество! Я за него перед самим Михаилом отвечаю!

Красноармеец растерянно оглянулся на своего напарника, но тот только пожал плечами – мол, решай сам. Боец потоптался, обдумывая проблему и, наконец, махнул рукой.

– Толкай его вперед! Я сзади пойду! Не вздумай сбежать!

Я послушно слез с мотоцикла, покатил его по дороге. Красноармеец голосом указывал направление – метров через сорок пришлось свернуть с шоссе – похоже, что дальше оно было заминировано. Медленно и печально, как в старом анекдоте, мы добрались до фланга системы окопов – здесь находилась позиция станкового пулемета, а дальше вел ход сообщения. Сидевшие рядом со своим «Максимом» пулеметчики, дремали вполглаза и чуть не пристрелили нас обоих с перепугу. Да и после опознавания таращились на меня, словно на привидение.

Тут я и оставил мотоцикл. Ход сообщения оказался узким и неглубоким, примерно по пояс и копали его явно второпях – стенки уже осыпались, на дне местами хлюпала грязь. Попадающиеся нам по пути стрелковые ячейки – с низкими брустверами. Это были не те добротные укрепления, в которых я очнулся после переноса сознания. Те строились еще до войны, солидно, прочно и с размахом, с амбразурами, подбрустверными нишами и блиндажами с перекрытием в три наката из толстых брёвен.

Командный пункт комбата прятался неподалеку от центра позиций и представлял собой крохотную землянку, прикрытую двумя слоями досок. Вход занавешивала плащ–палатка. Мой сопровождающий откинул её, нырнул внутрь и через минуту высунулся:

– Заходи.

Внутри было тесно и сумрачно. Об низкий потолок я тут же приложился макушкой. Небольшая карбидная лампа, стоящая на ящике, больше отравляла воздух, чем давала свет. На дощатом настиле у дальней стены сидел мужик лет тридцати, часто–часто моргая, как только что проснувшийся человек. Ворот гимнастёрки и волосы – мокрые, словно он облился водой, чтобы побыстрее прийти в себя. Глаза – усталые и злые одновременно. Оно и понятно – его разбудили в три часа утра, причем из–за явной ерунды, я бы тоже в таких обстоятельствах разозлился.

– Это что за чучело? – мужчина встал, и я увидел на его петлицах одиночные рубиновые «шпалы». – Корнеев, ты же сказал – приехал какой–то штабной!

– Товарищ капитан, – я вытянулся, снова ударившись макушкой о потолок. – Красноармеец Сошников, делегат связи. Возвращаюсь из Кобрина. Следую в штаб дивизии к генералу Недвигину. Вот документы.

Я вручил комбату свой помятый комплект бумаг. Капитан развернул их с брезгливой миной на лице, поднёс к лампе, потом поднял на меня глаза и вдруг прищурился.

– Сошников, говоришь? Владимир Сошников?

– Да, товарищ капитан.

– Постой–ка… – он отложил бумаги, встал, подошёл ближе. – Я тебя помню. Ты же тот самый боец, что шпиона поймал. За неделю до войны, на перекрёстке у складов. Ты заметил, что он как–то не так говорит, доложил. Я как раз дежурным по гарнизону был. Фамилию твою запомнил.

Я молча кивнул. Про этот случай мне рассказывал сержант Зимин.

– К Недвигину, значит, – уже совсем другим тоном – благожелательным, сказал капитан и махнул рукой сопровождающему меня бойцу. – Корнеев, возвращайся на пост! И больше меня сам не дергай – докладывай командиру взвода.

Красноармеец вытянулся по стойке «смирно», долбанулся каской о потолок, смутился, и из–за этого развернулся через правое плечо, смутился еще больше, и неловким движением пропорол штыком плащ–палатку на входе. Покраснев как рак, что было видно даже при таком скудном освещении, Корнеев наконец убыл на свой пост.

Капитан проводил его грустным взглядом, выражавшем всего одну мысль: «Вот видите, с кем приходится работать!»

Повернулся ко мне и спросил с жадным любопытством:

– Ну, что там в Кобрине?

– Кобрин захвачен немцами. Я с боем прорвался.

– Если в Кобрине немцы, то и в Бресте… – растерянно пробормотал капитан.

– Скорее всего – да! – кивнул я. – Сам лично не видел, но один товарищ сказал, что Жабинку немцы взяли еще в первый день.

– Вот, стало быть, как… – пробурчал капитан и поморщился, словно от зубной боли. – Ладно, Сошников, я понимаю, что тебе к комдиву надо. Не задерживаю. Но одного не пущу – тут у нас, в связи со сменой дислокации, неразбериха, еще под пулю угодишь или на мину наскочишь. Дам сопровождающего.

Он высунулся наружу, крикнул:

– Коваленко! Ко мне!

Через полминуты в блиндаж протиснулся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином – ощутимо старый, с поцарапанным воронением кожуха ствола и стертым лаком на деревянном прикладе. Боец был из тех, кто и на войне чтит устав – подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах.

– Вот что, Коваленко, проводи бойца до штаба дивизии. – Капитан кивнул на меня. – А то он только что с задания вернулся, новых мест дислокации не знает, может заплутать. Доставишь в целости – и обратно. Вопросы?

– Нет, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

– Выполняй.

Мы вышли из землянки. Из–за горизонта уже выполз край солнца. Воздух был еще прохладный, пах влажной от росы травой. Где–то на западной стороне линии обороны короткими очередями стучал пулемёт – судя по скорострельности – немецкий.

Мы прошли на фланг позиции, провожаемые удивленными взглядами вылезающих из укрытий красноармейцев.

Увидев мой «М–72» Коваленко посмотрел на меня с уважением (до этого демонстрировал вежливую отстраненность – видимо, из–за моего неряшливого внешнего вида).

– Твой агрегат? – спросил сержант, зачем–то пиная колесо коляски.

– Нет, одолжил у хороших знакомых, – ответил я, вынимая трофейный автомат, и вешая его через плечо.

Коваленко при виде вражеского оружия напрягся, но потом махнул рукой и первым забрался в коляску, положив, правда, обе руки на «ППД».

– Рули туда! – скомандовал сопровождающий, указывая кивком головы направление.

Я завёл мотоцикл, и потихоньку тронулся. Сержант показывал объезд минных полей и противотанковых заграждений.

Знакомый хутор показался из–за деревьев внезапно – те же вишни и яблони, только многие повалены или обломаны взрывами. В траве вокруг зияли воронки. Но штаб, похоже, был на прежнем месте – у калитки первой хаты стоял часовой с «трёхлинейкой» наперевес. Увидев нас, он шагнул вперёд и громко выкрикнул:

– Стой! Кто идёт?

Я заглушил двигатель, слез, и привычно назвался:

– Красноармеец Сошников. Делегат связи к комдиву.

Часовой, не опуская винтовки, повернул голову и крикнул в темноту:

– Товарищ старшина! Тут какой–то незнакомый красноармеец! Хочет к комдиву!

Откуда–то из–за хаты появился немолодой старшина с фонарём, посветил на меня, долго разглядывал и негромко потребовал:

– Документы!

Снова достал весь свой набор бумажек. Старшина долго их рассматривал, но, наконец, вынес вердикт:

– Вроде свой. Я твою наглую морду на днях видел. Следуй за мной, провожу.

Коваленко вылез из коляски, кивнул мне на прощание и как–то бочком–бочком, как краб, ускользнул подальше от штаба.

А я вслед за старшиной вошёл во двор. Под старой липой, где давеча сидели бойцы, теперь никого не было – только пустые ящики сиротливо темнели в предрассветных сумерках. Мотоциклов тоже не видно. Над хутором стояла тишина, лишь где–то за холмом продолжал долбить немецкий пулемёт.

Я направился было к большой хате, где позавчера размещался штаб. Но старшина придержал меня за рукав и кивнул в другую сторону – из–за соседней, меньшей хаты, метрах в двадцати, вышел адъютант Ванечка. Он был в расстёгнутой неподпоясанной гимнастёрке, с полотенцем на плече, лицо заспанное, волосы взлохмачены. Увидев меня, он скривился и, не здороваясь, процедил сквозь зубы:

– Явился. Где тебя столько времени носило? Мы уж подумали – сгинул ты со своим дружком. Или дезертировал.

Я сдержался. Не время отвечать на эти хамские выпады. Ответил ровно, глядя ему прямо в глаза:

– Я выполнял приказ генерала Недвигина. Прошу немедленно доложить комдиву о моем прибытии.

– Семён Иванович спит, – отрезал Ванечка. – Только час назад прилёг. Третьи сутки на ногах.

– У меня важные сведения из Кобрина, – веско сказал я. – Если вы не доложите, товарищ лейтенант, вся ответственность за задержку ценной оперативной информации ляжет на вас лично.

Адъютант дёрнулся, его губы сжались, но слово «ответственность» сработало. Он бросил короткое «жди» и скрылся в меньшей хате – видимо, там и отдыхал командир дивизии.

Я остался у крыльца. Оглядел разрушенный сад, яблони со сломанными ветвями, чёрные на фоне светлеющего неба. Свежий утренний холодок пробирался под гимнастёрку. Прошла минута, другая. Вдруг откуда–то сбоку, из–за штабной хаты, ко мне решительно направилась фигура. Я узнал его, только когда человек подошёл вплотную. Миха. Тот самый водитель мотоцикла. Вид у него был потрёпанный: гимнастёрка порвана на плече, на щеке свежая царапина, под левым глазом синяк. Он лишь мельком взглянул на стоящий у калитки «М–72», по каким–то приметам понял, что мотоцикл – не его, и лицо исказила гримаса ярости и боли.

– Где мой конь⁈ – выкрикнул он, сжимая кулаки. – Ты обещал вернуть в целости и сохранности! Я тебе всё показал, все секреты рассказал! А ты… Где он⁈

Я вздохнул. Парень имел право на гнев.

– Извини, Миха, твой мотоцикл сгорел в бою. Я сам едва выбрался.

– Сгорел⁈ – он сжал кулаки и резко шагнул ко мне, толкнув в грудь. – Ты… Да ты… Я ж его с завода лично получал! Сам доводил до ума, каждую гайку… Это же мой конь! Ты понимаешь, что ты наделал⁈

Я даже не попытался сопротивляться, давая ему выпустить пар. Он ещё раз толкнул меня, потом отступил, тяжело дыша.

– Ты хоть понимаешь, чем он для меня был? – его голос сорвался почти на шёпот. – Это ж не просто железка. Я его берёг пуще глаза. А ты…

– Понимаю, – тихо сказал я. – И я перед тобой виноват. Но нас там так прижали… Я сделал всё, что мог. Забирай этот, – я кивнул на свой «М–72», – он без хозяина остался. Принимай, так сказать, на баланс.

Миха постоял, опустив плечи. Молчал долго, потом глухо произнёс:

– Ладно. Возьму нового коня на кошт. Только ты… больше ничего у меня не проси. Не дам! Понял?

– Понял, – ответил я. – Извини, братишка.

Он резко развернулся и, не прощаясь, пошел к мотоциклу. Я смотрел ему вслед и думал, что для некоторых потеря боевой техники – сродни потере боевого товарища.

Хлопнула дверь хаты. На крыльце появился Ванечка, лицо всё такое же кислое, но голос уже подобострастнее:

– Проходи, Сошников, комдив ждёт.

Внутри хаты было темно – свет восходящего солнца едва пробивался внутрь через задёрнутые мешковиной окна. В горнице пахло табаком и одеколоном. Генерал Недвигин сидел за столом. Без сапог, в одних шерстяных носках, без гимнастёрки, в нательной рубахе с расстёгнутым воротом. Седые волосы взлохмачены, под глазами мешки, усы обвисли. Он явно только что проснулся. Увидев меня, генерал тряхнул головой, выпрямился, сосредоточился.

– Сошников. Живой. Уже хорошо. Докладывай.

Я вытянулся, но генерал махнул – садись. Я сел на табурет напротив, собрался с мыслями.

– Кобрин пал вчера, двадцать третьего июня. Когда я прибыл туда утром, город горел. Штаб Четвёртой армии эвакуировался накануне вечером, предположительно – к Ясельде. Пакет с донесением я передать не успел – штаба уже не было на месте. Донесение я потом… сжег.

Генерал помрачнел, его пальцы принялись отбивать по столешнице стаккато.

– Вот оно что… Если Кобрин захвачен, то и Брест тоже. В первый же день, черт возьми… Получается, что мы предоставлены сами себе. Никакой поддержки, ни авиационной, ни артиллерийской, – не будет. Пополнения боеприпасов и личного состава – тоже. Придётся держаться своими силами. Сколько продержимся – хрен знает.

Он замолчал, потирая небритую щёку, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из серого камня.

– Ладно. Ступай, боец. Спасибо за службу. Возвращайся в роту. Она на том же месте. Только это… – он замялся. – Твой командир, капитан Тарасов, погиб вчера.

Я молчал.

– Погиб как герой, – продолжил Недвигин тихо. – Когда немцы прорвались на левом фланге, лично поднял бойцов в контратаку. Остановил прорыв ценой жизни. Теперь ротой командует командир второго взвода лейтенант Смирнов.

Я всё так же молча кивнул. Тарасов… Тот самый, что арестовал меня за мародёрство. Формалист, требовавший устава даже во вред. А погиб как герой. И я не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Только усталость. Ещё одна смерть в длинном списке.

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Иди, Сошников, иди, родной! – махнул ладонью Недвигин.

Я встал, вышел из хаты, аккуратно прикрыл дверь. Солнце уже почти полностью вынырнуло из–за горизонта, и в его свете поломанные яблони казались не мёртвыми, а просто спящими. Где–то за холмом снова застучал немецкий пулемёт. Но на этот раз ему ответил наш.

Я спустился с крыльца и пошёл искать свою роту.