Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Орлов уже сидел в коляске, положив руки на приклад «дегтяря».

– Ну, поехали, – сказал я.

Мотоцикл тронулся с места, объехал сквер и выехал на улицу, ведущую на запад. Я оглянулся. Старшина стоял у гаубицы и ставил на место прицел. Потом поднял руку – не махал, а просто поднял, как бы салютуя. Коля, морщась от натуги, подтаскивал тяжеленный снаряд к орудию. Утреннее солнце освещало эту картину – и она навсегда отпечаталась в моей памяти.

Мы ехали по пустынной Советской улице, мимо горящих домов, мимо куч битого кирпича, мимо воронок от авиабомб, мимо редких прохожих, спешащих убраться из города. Я думал о Шаповаленко. О том, что такие люди, как он – соль земли. Они не произносят громких речей, не совершают подвигов на публику, не ждут наград. Они просто делают свою работу. И умирают, если надо, делая её до конца.

– Вовчук, а он правда будет ждать немцев? – спросил Орлов, перекрикивая шум двигателя. – Один?

– Не один, – ответил я. – С Колей.

– И как они только не боятся… – пробормотал Олег себе под нос, но я услышал.

Я не стал говорить товарищу, что Шаповаленко и его юный комсомолец – смертники. Что у них нет ни единого шанса. Что через пару часов, когда немецкая колонна войдёт в город, они сделают свои пять выстрелов и умрут. И они это знают.

Зачем–то я оглянулся ещё раз. Город горел. Чёрный дым заволакивал небо. Над крышами кружили испуганные галки. Всё это походило на картину апокалипсиса, набросанную грубыми мазками – чёрным, серым, оранжевым. И посреди этого апокалипсиса, в маленьком скверике, стояла гаубица и два человека, которые решили не бежать.

Мы проехали ещё несколько кварталов. Городская застройка начала редеть – мы приближались к западной окраине. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся выезд из города – там улица переходила в шоссе, обсаженное тополями. Солнце стояло уже довольно высоко, и светило нам в затылок, заливая всё вокруг белым, слепящим сиянием.

И вдруг я заметил впереди какое–то движение.

Сначала мне показалось, что это мираж – колеблющиеся в мареве силуэты. Но через секунду я понял, что не ошибся. По шоссе в город въезжала группа мотоциклистов. Три или четыре машины с колясками. Они двигались быстро, поднимая за собой облако пыли, которое искрилось в солнечном свете.

Я резко вывернул руль вправо и прижал мотоцикл к стене ближайшего дома. Была слабенькая надежда, что это могут быть наши – такие же делегаты связи, как мы. Или разведчики, возвращающиеся с задания.

– Что там? – спросил Олег, вытягивая шею.

Я выставил ладонь, приказывая ему замолчать, и прищурился, вглядываясь вдаль. Пыльное облако приближалось. Теперь уже можно было разглядеть детали – характерные очертания мотоциклов «BMW R75» с колясками. А в колясках – люди в серой форме. И каски с характерным силуэтом.

Немцы въезжали в Кобрин.

Глава 12

Вражеские мотоциклы двигались клином – головной чуть впереди, и два чуть сзади, по бокам. Расстояние между машинами – по три–четыре метра. Они ехали небыстро, но уверенно, словно не ожидая опасности. Пыль, поднятая колёсами, висела за ними рыжим шлейфом.

На каждом мотоцикле сидело трое – водитель с автоматом «МР–40» на груди, за ним, на заднем сиденье – стрелок с карабином «Маузер», в коляске – пулемётчик, сжимающий рукоятку «MG–34», установленного на вертлюге перед ним.

Я машинально отметил, что на головном мотоцикле нанесен тактический номер – белая цифра «3», обведённая жёлтой каймой. На колясках, кроме пулемёта, виднелись уложенные вдоль борта запасные стволы в жестяных футлярах, «улитки» с патронами, канистры. У стрелков на поясе, кроме подсумков с патронами, торчали гранаты «M–24» с длинными деревянными рукоятками.

Затевать с ними бой – самоубийство. Если они откроют огонь – мы ляжем на брусчатку через пять секунд. Надо отступить. Проблема в том, что разворачиваться придется у них на виду. Я ещё только просчитывал в уме траекторию разворота, когда Олег слегка довернул «дегтярь» на вертлюге и припал к прицелу.

Я увидел это боковым зрением: лицо Орлова застыло, глаза сузились. В них не было ни страха, ни сомнения. Только злая, отчаянная решимость, какая бывает у загнанного в угол человека.

Секунда – и он нажал на спуск.

Длинная – на полдиска – очередь хлестнула по головному мотоциклу. Я увидел, как пули вспарывают металл коляски, выбивая искры и ошмётки краски. Пулемётчик дёрнулся всем телом, будто его ударило током, и обмяк, свесившись наружу. Его каска слетела и закрутилась волчком на брусчатке.

Водитель, видимо, тоже получил пулю – машина резко вильнула влево, ударилась колесом о край деревянного тротуара и завалилась набок. Стрелок с заднего сиденья кубарем покатился по мостовой и остался лежать неподвижно. Коляска задралась к небу, беспомощно вращая колесом.

Оставшиеся два экипажа среагировали мгновенно. Водители ударили по тормозам, выворачивая рули в стороны. Один ушёл вправо, за ствол старой липы. Второй – влево, к дощатому забору. Немцы посыпались с машин, рассредоточиваясь.

Я услышал отрывистые команды на немецком – резкие, лающие, и рванул с места, уже не думая об оптимальных траекториях – только бы уехать с открытого места.

И тут они открыли ответный огонь.

Два «MG–34» ударили одновременно. К ним тут же присоединились стрелки с карабинами – один из–за липы, второй – из–за опрокинутого мотоцикла. Пули защёлкали по брусчатке, зацокали по металлу нашего «М–72». Звук был такой, будто по железу били молотками – часто, злобно, без перерыва.

Первая же очередь прошила мотоцикл по диагонали: пробило бензобак – я услышал характерный хлопок – и вниз, на брусчатку, хлынул бензин, растекаясь маслянистой лужей; разнесло фару – стекло брызнуло осколками; порвало колесо коляски – правая сторона осела, руль начало выворачивать из рук. Мотор чихнул, захлебнулся и заглох – перебило топливопровод.

Пули настигли нас практически посередине проезжей части, не дав закончить разворот. «М–72» по инерции прокатился еще несколько метров, сильно забирая вправо.

Олег выпустил по немцам вторую половину магазина. И даже в кого–то попал – немец заорал дурным голосом.

А потом ответная очередь ударила точно в наш «ДП–27».

Я услышал металлический звон – лопнула ствольная коробка. Пулемёт «всхлипнул», выбрасывая пружину. Диск разворотило, патроны из него рассыпались веером. Олег отшатнулся, непроизвольно вскинул руки, защищая лицо от осколков.

– Уходим! – крикнул я.

Орлов машинально протянул руку к стопорному болту, чтобы снять «дегтярь» с вертлюга. Видимо не осознавая в горячке, что оружие полностью уничтожено.

– Брось! – я дернул товарища за плечо. – Уходим!

Олег неловко, кулем, вывалился из коляски, подхватил «СВТ», рванул к ближайшему укрытию – стволу липы. Я бросился за ним, на бегу перекидывая «ППД» со спины на грудь.

Пули густо свистели вокруг нас – немцы быстро пришли в себя от неожиданного нападения. Спрятавшись за деревом, я быстро оглядел улицу. Справа – сплошные дощатые заборы, серые от времени, с облупившейся краской. Слева – такие же. Лезть через них или искать калитку – верная смерть. Единственное укрытие – растущие вдоль улицы старые, толстые, в обхват, стволы лип. Отходить придётся, прячась за ними, от дерева к дереву.

– Олег! Слушай меня! – крикнул я, перекрывая грохот выстрелов. – Отходим перебежками! Ты – первый! Я прикрываю! Понял?

Он коротко кивнул, не оборачиваясь, не сводя глаз с немцев.

– Пошёл!

Олег сорвался с места и побежал, пригибаясь. Бежал быстро, грамотно – зигзагом. Я вскинул «ППД», поймал в прорезь прицела фигуру немца, который высунулся из–за коляски опрокинутого мотоцикла, и дал короткую очередь. Немец нырнул обратно. Перевёл ствол правее – там, у забора, стоял стрелок с карабином. Ещё одна очередь – попал. Стрелок завалился в пыль, «Маузер» отлетел в сторону.

Олег добежал до ближайшей липы, упал на колено, вскинул «СВТ», и открыл огонь. Один из вражеских пулеметчиков дёрнулся и сполз вниз, внутрь коляски. То ли убит, то ли ранен – но больше не стрелял.

Теперь – мой черед.

Я побежал, низко пригибаясь, слыша, как пули свистят над головой. Одна чиркнула по брусчатке у самой ноги, выбив искру и крошку камня. Другая – ударила в ствол липы, вырвав кусок коры, и обдавая лицо древесной трухой

Я бежал изо всех сил, и в этот краткий миг, пока лёгкие рвали воздух, а подошвы сапог выбивали дробь, мой слух вдруг выхватил из грохота боя совершенно иные, нездешние звуки. Где–то в глубине двора, за дощатым забором, отчаянно закричал петух – протяжно, с надрывом, словно возмущаясь тем, что привычный утренний порядок нарушен. Ему ответила собака – залилась истошным лаем. И тут же, подхваченная сквозняком, хлопнула ставня на ближайшем доме. Эти звуки были настолько обыденными, настолько мирными, что на секунду мне почудилось: никакой войны нет, а есть только жаркое июньское утро, и хозяйка сейчас выйдет во двор кормить кур, и мальчишка выскочит с удочками к реке. А потом очередная пулемётная очередь прошлась над самой головой – и наваждение схлынуло.

Я упал за дерево, переводя дух. Сердце колотилось где–то в горле. Пот заливал глаза.

– Я тут! – крикнул я Олегу. – Давай!

Олег метнулся к следующему укрытию. Теперь прикрывал я. Дал две длинные очереди – не попал, но заставил немцев уткнуться носами в землю. Патроны таяли. Я чувствовал, как полегчал магазин – осталось меньше половины. Запасных не было. Всё, что набрал у пограничников, уже истратил.

Олег добежал до дерева, упал, приложился. Выстрелил. Немец, что пытался перебежать от забора к опрокинутому мотоциклу, – споткнулся на полпути и рухнул лицом вниз.

Я снова помчался, стараясь сжаться «в комочек». Теперь немцы били прицельнее – они уже поняли нашу тактику и ждали моего броска. Пули легли вокруг меня сериями – три, четыре, пять. Одна вспорола рукав гимнастёрки – я почувствовал рывок и горячее дуновение у плеча. Царапнуло. Неглубоко, но кровь засочилась сразу, пропитывая ткань.

Я рухнул за липу, прижался щекой к шершавой коре. Оглянулся на Олега. Он уже приложился, но не стрелял. Я увидел, как он рванул затвор «СВТ» на себя – заело. Перекос патрона. Он дослал снова – опять заело.

Немцы почувствовали заминку. Один из них поднялся в полный рост и побежал вперёд, сокращая дистанцию. Второй пулеметчик открыл беглый огонь из «MG–34», прижимая меня к дереву. Я не мог высунуться – пули выбивали щепу в считанных сантиметрах от моей головы.

– Олег! – заорал я. – Жми!

Он, матерясь сквозь зубы, резко ударил ладонью по рукоятке затвора – что–то лязгнуло, патрон вошёл в патронник. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Немец, который бежал, упал, схватившись за бедро. Покатился по брусчатке, воя. Олег добил его вторым выстрелом и перенес огонь на пулеметчика. Тот на время прекратил попытки достать меня.

Я перебежал.

Так, рывками, от дерева к дереву, мы разорвали дистанцию метров на пятьдесят. И тут я услышал новый звук.

Гул моторов. Тяжёлый, нарастающий, с лязгом гусениц.

На Варшавском шоссе показался угловатый серый корпус – немецкий бронетранспортер «Sd.Kfz. 251». Он двигался медленно, но уверенно, как сытый зверь. За ним в клубах пыли маячили ещё, как минимум, два таких же.

Пулемётчик на головном бронетранспортёре заметил нас. И сразу врезал длинными очередями, не жалея патронов и ствола.

Пули ударили в брусчатку, в стволы лип, в заборы. Высекали искры из камня, выбивали щепу из дерева, рвали доски. Я упал ничком, вжимаясь в мостовую.

Уцелевший пулемётчик на мотоцикле, пользуясь прикрытием коллеги, поменял ствол и «улитку» с патронами, и присоединился к «веселью». Теперь меня поливали сразу из двух «машингеверов». Олег за соседним деревом судорожно пытался вставить в «СВТ» новый магазин, но явно не успевал. Огонь был плотный, методичный. Немцы били попеременно, буквально «прочёсывая» улицу. Я лежал, чувствуя, как вибрирует от попаданий ствол липы. На голову сыпались мелкие ветки и листья. Наш верный «М–72» вдруг ярко вспыхнул – искра, выбитая пулей из брусчатки, подожгла разлитый бензин.

Я вывернул голову и посмотрел на Олега. Он лежал, сжимая винтовку, и смотрел на меня. Глаза у него были сухие. Злые. Губы сжаты в тонкую линию. Он не паниковал. Просто ждал развязки. Мы встретились взглядами. Я хотел что–то сказать, но не нашёл слов. Да и незачем. Олег понимал всё без моего объяснения.

Нас зажали. Это трындец.

Я прижался щекой к нагретой брусчатке. Мысли текли вяло, отстранённо, как бывает только на самом краю. Вспомнились дочки – взрослые уже, у каждой своя жизнь. Лиза с её вечным беспокойством: «Пап, ты там поосторожнее…» Катя, младшая – у неё недавно защита диплома удачно прошла, звонила, смеялась в трубку. Бывшая жена… давно чужая, а всё равно мелькнуло лицо – без злости, просто так. И парни из батальона «Буря» встали перед глазами – все добровольцы, все сами выбрали этот путь. Бородатый «Варяг», вечно хмурый «Мордвин», молодой Юрка Юсупов, который всё рвался в самое пекло. Комбат «Батя» – подполковник Александр Кузьмин, спокойный, надёжный, с седыми висками и вечной трубкой в зубах. Они там, в будущем, ещё воюют. Или уже нет? Теперь я этого никогда не узнаю. Всё, что было моей прошлой жизнью, сжалось в точку и отдалилось, как изображение в перевёрнутом бинокле. Осталась только брусчатка под щекой, свист пуль, запах бензина и этот проклятый лязг гусениц.

И тут грохнуло так, что заложило уши.

Звук пришёл не со стороны немцев. Он пришёл из города, из–за наших спин – тяжёлый, рвущий небо. Выстрел гаубицы.

В тот же миг головной бронетранспортёр исчез в ослепительной вспышке взрыва. Столб огня и дыма взметнулся над улицей, заслонив солнце. В воздух поднялись куски бортовой брони, колеса, какие–то ящики, перекрученный ствол пулемёта, а выше всего этого, кувыркаясь, взлетело человеческое тело, изломанное как тряпичная кукла. Осколки засвистели вокруг, застучали по брусчатке, по липе. Запахло горелой резиной и раскалённым металлом.

Шестидюймовый фугасный снаряд попал точно в цель.

Только что на дороге стояла угловатая серая машина, поливавшая нас огнём, и вдруг на её месте образовался большой кратер, вокруг которого валялись почерневшие куски корпуса.

На несколько секунд воцарилась тишина. Даже оставшиеся немцы прекратили огонь, ошеломлённые произошедшим. Я использовал эти секунды.

– Бежим! – заорал я, не слыша себя из–за звона в ушах.

Пробегая мимо Олега, я схватил его за рукав, рывком поставил его на ноги, и тычком в спину придал ускорение.

– Бегом, мать твою!

Мы рванули вперёд, где между заборами виднелась узкая щель переулка. Я бежал, не оглядываясь, волоча за собой Орлова. Пыль висела в воздухе густым облаком, оседала на губах, скрипела на зубах.

Мы бежали, шатаясь, ничего не соображая, на одних рефлексах. Я споткнулся о какой–то обломок, едва не упал, но выровнялся и побежал дальше.

Немцы не стреляли. Они ещё не опомнились после взрыва.

Едва мы успели нырнуть в черный проём, зажатый глухими почерневшими досками, как за спиной снова грохнуло. Второй выстрел.

Старшина не давал немцам поднять головы.

Мы бежали. Я считал шаги. Раз, два, три. Раз, два, три. Каждый удар сердца отдавался в висках. В боку закололо, но я не сбавлял темпа. До конца переулка оставалось метров пятнадцать, когда за спиной рванул третий взрыв.

Шаповаленко и его помощник комсомолец Коля вели бой.

Переулок кончился. Мы вылетели на параллельную улицу – узкую, застроенную такими же одноэтажными домами с дощатыми заборами, но не мощеную. Я остановился, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие хрипели. В боку кололо так, будто туда загнали гвоздь.

Олег упал на одно колено, тяжело дыша. Его «СВТ» упёрлась стволом в землю. Он поднял на меня глаза – мутные, красные от пыли.

– Живой? – спросил я.

Он кивнул. Потом спросил:

– А ты?

– Вроде бы тоже.

Я выпрямился и огляделся. Улица была пуста. Ни немцев, ни местных. Преследования не было. Оторвались.

Где–то далеко кричали, на каком языке не разобрать. Снова послышались пулемётные очереди. Длинные, злые.

Я ждал четвёртого выстрела гаубицы. Но его всё не было и не было.

Я представлял себе старшину Шаповаленко отчётливо, как наяву. Вот он, припав к прицелу, доворачивает маховик горизонтальной наводки – плавно, без суеты, потому что спешка в его деле смерти подобна. Лицо у него сосредоточенное, губы сжаты, на лбу испарина. Он видит в перекрестье прицела то, чего не вижу я: восьмиколесный бронетранспортёр, который пытается проскочить вдоль забора, подобраться поближе. И небольшой танк, с крохотной башенкой, из которой торчит тонкий хоботок малокалиберной пушчонки, которую тот разворачивает в сторону сквера. Старшина знает, что у него всего один шанс. Хотя снарядов – два. Поэтому он не торопится, прицеливается тщательно. А Коля Воробьев, этот смешной паренёк с ушами торчком, уже держит наготове последний снаряд – сорок килограммов стали и взрывчатки, – и руки у него не дрожат. Они оба знают, что жить им осталось считанные мгновения. Но пока они живы – они будут делать свою работу.

Я ждал выстрела. Секунда шла за секундой. Тишина давила на уши. Я даже задержал дыхание, словно это могло помочь услышать далёкий, рвущий небо грохот.

Но четвёртый выстрел так и не прозвучал.

Вместо него раздалась гулкая очередь скорострельной пушки.

И тогда я всё понял.

Я прикрыл глаза, мысленно прощаясь с братишкой, которого знал всего полчаса, но который оказался мне роднее иной родни. А потом открыл глаза и тихо сказал:

– Спасибо тебе, старшина. Вовек не забуду.

Совершенно неожиданно Олег перекрестился.

Мы молча простояли почти минуту, воздавая почести погибшим артиллеристам.

– Что дальше, Вовчук? – спросил Орлов.

Я осмотрел товарища и себя – пыль осела на наших гимнастёрках серым налётом. У меня на левом плече, чуть выше локтя, расползалось тёмное пятно – кровь из царапины. Олег был цел, но его лицо, измазанное копотью и грязью, выглядело постаревшим лет на десять. Отсоединил магазин висевшего на груди «ППД» – он был пуст. Оставался «Наган» в кобуре и «Вальтер» в кармане. Орлов проверил подсумки, у него обнаружились два полных магазина к «СВТ».

Негусто – патронов практически нет. Гранат нет. Мотоцикла нет. Карта и конверт с донесением остались в полевой сумке, а та – в коляске сгоревшего мотоцикла.

– Двигаем пешком, – сказал я. – К южной окраине. Выйдем из города, потом – лесами. Ты эти места знаешь?

– Не очень, – вздохнул Олег. – Знаю, что если забраться южнее – там болота начинаются. Не лучше ли в Малориту по шоссе вернуться? Или хотя бы идти вдоль него?

– Хорошо, так и сделаем, – кивнул я. – Сейчас главное – выбраться из Кобрина, пока они город полностью не захватили.

И мы пошли дальше – двое красноармейцев без командования, без связи, почти без патронов, но с твёрдым намерением добраться до своих и продолжать воевать.

Мы шли, и над нашими головами в бледно–голубом небе всё так же кружили перепуганные галки.

Глава 13

Мы выбрались из города «огородами» – через дворы, пустыри, заросшие бурьяном проулки. Кобрин остался за спиной – столбов дыма над крышами прибавилось. Солнце поднялось уже довольно высоко и начало припекать по–настоящему. Утренний холодок рассеялся без остатка, воздух стал густым, вязким, наполненным пылью и гарью.

Мы обогнули город с юга и вышли к шоссе на Малориту. Здесь было безлюдно – немцам не было особой нужды соваться на юго–запад.

– Олег, посмотри пока по сторонам, – сказал я, отходя в сторону от дороги.

Орлов кивнул, взял «СВТ» наизготовку и встал в картинной стойке часового с плаката.

Я выбрал укромное местечко за кустами ольшаника и присел на травку. Рана на плече перестала кровоточить, но болезненно саднила – надо было заняться ей, пока не загноилась. Задрал рукав гимнастёрки, взглянул – реально царапина – пуля прошла по касательной, разорвав рукав и оставив неглубокую борозду. Кровь уже запеклась, но края ранки припухли и покраснели. Достал из кармана брюк трофейный перевязочный пакет, разорвал вощёную обёртку – внутри, как и ожидалось, лежал стерильный бинт. Туго замотал плечо, опустил рукав. Почему–то сразу стало легче, словно я использовал не обычный бинт, а обезболивающее.

– Ты как? – спросил Орлов, не оборачиваясь – бдил «в карауле».

– Ерунда, царапина, – сказал я, поднимаясь. – До свадьбы заживёт.

– До чьей свадьбы? – усмехнулся Орлов. – Твоей?

– До любой, – отмахнулся я, не поддержав шутку. – Пошли. Держи ушки на макушке. Засечешь любой подозрительный звук – говоришь мне. А если услышишь моторы – сразу прыгай через кювет в лес.

Мы двинулись обратно по дороге, приведший нас в Кобрин каких–то три часа назад. Солнце немилосердно припекало затылок, пришлось сдвинуть пилотку как можно дальше назад. Пыль под нашими сапогами поднималась невесомым облачком, запорошила голенища, проникала в складки у ремня, набивалась в волосы, скрипела на зубах. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались поля, перемежающиеся перелесками и ирригационными канавами, заросшими камышом, на межах росли редкие одиночные дубы. В небе не было ни облачка, только высоко–высоко в синеве кружили, широко распластав крылья, аисты – похожие на «мавики», они словно патрулировали этот край, равнодушные к тому, что творится внизу.

Я думал о том, что предпримет комдив, когда я доложу ему обстановку. Штаб 4–й Армии эвакуировался, связь потеряна окончательно, 75–я дивизия предоставлена сама себе. Недвигин, судя по всему, не побежит, не отступит. Он будет держать оборону до последнего.

Примечание: 22 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия была поднята по тревоге в 4 часа утра. За 20 минут до этого немцы захватили все шесть мостов через Буг на участке 4–й армии (два железнодорожных и четыре автомобильных). Сразу после этого начался массированный авиационный и артиллерийский налет. Немецким войскам удалось захватить Брест и большие плацдармы на восточном берегу Буга. Контратаками 6–й, 42–й, 75–й стрелковых дивизий и 14–го механизированного корпуса остановить противника не удалось.

На 22 июня 1941 года в 75–ю стрелковую дивизию входили: три стрелковых полка (28–й, 34–й, 115–й), артиллерийский полк (68–й), гаубичный полк (235–й), истребительно–противотанковый дивизион (82–й), зенитный артиллерийский дивизион (282–й), отдельная разведывательная рота (54-я). Всего в соединении было 12 342 человек. Дивизия дислоцировалась южнее Брестского укрепленного района, штаб дивизии – в Малорите. Интересный факт: всеми тремя стрелковыми полками командовали люди в звании майора: 28–й стрелковый полк – майор Бондаренко; 34–й стрелковый полк – майор Бардеев; 115–й стрелковый полк – майор Лобанов.

Благодаря героическим усилиям бойцов 75–ой стрелковой дивизии удалось остановить части Вермахта в районе Малориты. Против соединения генерала Недвигина действовали к исходу дня 22 июня 1941 года: 4–я танковая, 255–я пехотная и 1–я кавалерийская дивизии противника. При этом 28–й и 34–й стрелковые полки сражались в окружении, 115–й стрелковый полк успешно удержал свои позиции.

Связи со штабами 28–го стрелкового корпуса, 4–й армии и Западного фронта генерал–майор Недвигин не имел с первого часа Великой Отечественной войны.

25 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия по приказу генерала Недвигина вновь контратакует врага. К тому времени дивизия находилась в глубоком тылу (фронт был уже в районе Слуцка), но генерал Недвигин об этом не знал. В ночь с 26 на 27 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия была полностью окружена, при этом практически полностью закончились боеприпасы и горючее для техники.

Генерал–майор Недвигин принял самостоятельное решение о прорыве тремя группами. 29 июня 1941 года немцы начали преследовать 75–ю стрелковую дивизию. Отходили в направлении на Сарны, раненых несли на руках. В этот момент к соединению генерала Недвигина присоединились разрозненные подразделения из 6–й и 42–й стрелковых дивизий, небольшие группы лишившихся техники танкистов и летчиков. 2 июля 1941 года окруженцы успешно вышли к Сарнам. Откуда направились в Пинск, где снова заняли оборону.

Солнце подбиралось к зениту, когда я услышал шум моторов. Я остановился и прислушался. Гудели двигатели грузовиков – несколько, не меньше трёх–четырёх. К ним примешивался более высокий, надсадный рёв мотоциклов. Звук быстро нарастал, нас явно догоняла большой моторизованный отряд.

– С дороги! – скомандовал я, хватая Орлова за плечо. – Быстро!

Мы перепрыгнули через кювет и залегли в густых зарослях лещины. Здесь было сыро, прохладно, пахло прелой листвой и тиной. Я приподнял голову ровно настолько, чтобы видеть дорогу, и машинально уложил поудобнее «ППД», только через пару секунд вспомнив, что его магазин пуст.

Через минуту из–за поворота показалась колонна.

Впереди двигались два мотоцикла «BMW R75». Головной – с «MG–34» на коляске, второй – без пулемёта, с солдатом, вооружённым «МР–40». За ними, поднимая клубы пыли, катили три грузовика. Угловатые, приземистые «Опель–Блитцы» с характерными покатыми кабинами, выкрашенные в серый цвет. В кузовах со снятыми тентами сидели пехотинцы. Я насчитал примерно по восемь–десять человек в каждом – итого около тридцати рыл, не считая мотоциклистов. Большинство – с карабинами «Маузер», но было и полдюжины пулеметов. И почему–то все солдаты без касок. Один из немцев, сидевший в кузове второго грузовика, лениво наигрывал на губной гармошке какой–то простенький мотивчик – кажется, «Лили Марлен». Остальные смеялись чему–то, перебрасывались фразами. Никто не смотрел по сторонам. Никто не ждал опасности. Для них война пока что была лёгкой прогулкой.

На дверцах кабин грузовиков я разглядел тактические знаки – перевёрнутую букву «Y» с тремя палочками. Но мне это ничего не говорило. Эта группа шла налегке, без бронетехники, без артиллерии. Видимо, передовой дозор, задачей которого было прощупать дорогу на Малориту, выявить огневые точки, захватить переправу.

Колонна прогромыхала мимо, обдав нас волной пыли и выхлопных газов. Задний борт последнего грузовика был откинут, и я увидел, как там, свесив ноги, сидят немецкие солдаты. Один из них – молодой, белобрысый, с закатанными по локоть рукавами – грыз яблоко и смотрел прямо на кусты, в которых мы прятались. На мгновение наши взгляды встретились. Я замер. Но немец не заметил меня – или ему просто было всё равно. Он зевнул, выбросил огрызок на дорогу и отвернулся, сказав что–то своему соседу. Тот засмеялся. Грузовик проехал.

– Пронесло, – выдохнул Орлов, когда шум моторов начал стихать вдали.

– Ох, чует мое сердце, мы ещё встретимся с ними, – пробурчал я, выбираясь из укрытия и отряхивая гимнастёрку. – Мы же в одном направлении движемся.

Я вылез на дорогу и долго смотрел вслед удаляющейся колонне. Пыль, поднятая колёсами, ещё висела в воздухе, медленно оседая на придорожные кусты. Я понимал, что через несколько часов немцы упрутся в мост, охраняемый пограничниками. Завяжется бой. И парней Терентьева неминуемо сомнут – противостоять такой силище, как три десятка пехотинцев с пулеметами – просто без шансов.

– Пошли быстрее, – сказал я Орлову. – Постараемся сильно не отстать. Вдруг получится подобраться к ним, когда они начнут бодаться с погранцами?

– Ты хочешь напасть на них с тыла? – Орлов, широко шагая, посмотрел на меня с сомнением. – Вдвоем?

– Там решим, по обстановке. В лобовую атаку с тем количеством патронов, что у нас осталось, бросаться, конечно, не будем, – ответил я. – А вот укусить их пару раз чувствительно за мягкое место вполне могут и два человека. Иногда и один человек может сделать больше, чем целый батальон.

Олег помолчал пару минут, механически переставляя ноги, а потом вполголоса выдал:

– Раньше ты таким отчаянным не был… Когда пару лет назад мы сцепились на Охте с фэзэушниками, ты просто сбежал.

Я не нашелся, что ответить.

Мы шли в быстром темпе. Шоссе по–прежнему тянулось прямой линией через лес, лишь изредка вокруг появлялись поляны. К полудню жара стала невыносимой. Воздух плавился над дорогой, искажая перспективу. Я щурился до рези в глазах, всматриваясь вперёд, и вдруг увидел в низине, где шоссе делало плавный изгиб, немецкие грузовики.

Я мгновенно спрыгнул с проезжей части, спрятался за дерево и присел на одно колено. Олег повторил мои действия без напоминания.

Немцы расположились на просторном лугу справа от дороги, поросшем высокой сочной травой. Место было выбрано грамотно – неподалеку протекал ручей – мелкий, прозрачный, с песчаным дном. Именно возле него они и устроили свой лагерь. Грузовики стояли прямо на обочине, а мотоциклы были припаркованы чуть в стороне, в тени раскидистого дуба – старого, могучего, с кроной, похожей на зелёное облако.

Мы с Олегом залегли на небольшой возвышенности, метрах в ста от места стоянки, и принялись наблюдать. Это был тот самый отряд, что обогнал нас час назад.

Похоже, что немчура решила устроить себе долгий привал – на берегу ручья горел костёр и два солдата, сняв мундиры, деловито крутили над огнем насаженную на вертел целую свиную тушу. Я присмотрелся – нет, это был не здоровенный хряк, а подсвинок, килограммов на тридцать–сорок. Но всё равно – на его приготовление уйдет еще часа полтора.

Остальные вольготно разлеглись на траве в одних майках, сняв сапоги и болтая в воздухе босыми ступнями. Они были расслаблены до предела. Карабины «Маузер» составлены в три пирамиды, а пулеметы так и вообще оставлены в кузовах «Опелей». «MG–34» с головного мотоцикла все–таки сняли, но он стоял в одиночестве неподалеку от костра – видимо его хозяин нашел себе занятие поинтереснее, чем присматривать за своим оружием.

Никакого боевого охранения, кроме одного–единственного часового, который топтался на дороге, возле головного грузовика. И тот, судя по позе, больше мечтал о кружке холодного пива, чем об исполнении своих обязанностей – оперся спиной о капот «Опеля», и курил, лениво выпуская дым в небо. Его «МР–40» висел на плече стволом вниз. Я обвёл взглядом остальных – ну чисто туристы на пикнике в ожидании главного блюда – треплются, ржут, курят, перекидываются в картишки, пиликают на губной гармошке. Отдыхают, словно война уже выиграна, а русские разбежались и попрятались по лесам. Хорошо еще, что не бухают. Хотя, может быть, втихаря к фляжкам прикладываются – иначе с чего бы они такие веселые.

И куда только офицеры смотрят? Кстати, вот как раз офицеров я не увидел. Похоже, что и этим отрядом, как десантниками, командовал фельдфебель.

Нам с Олегом не составило никакого труда обойти эту «теплую компанию» по противоположной стороне дороги, углубившись в лес метров на двадцать. Но, уже отойдя от стоянки почти на полкилометра, я остановился, облизал пересохшие губы и задумался. Во–первых – пешком мы все равно далеко не уйдем – до моста еще километров десять и немцы, даже отдохнув пару часиков, все равно нас обгонят. Во–вторых: уж очень соблазнительной целью они сейчас были. Непуганые, на полном расслабоне. Не врезать по ним, хотя бы слегонца – грех! Да и транспорт угнать не мешало бы.