Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Третье правило диверсанта. Книга 1. Июнь 1941 года

Глава 1

Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Тишина. Звенящая. Густая. Словно вата в ушах.

Свет. Белый. Режущий. Бьет по глазам даже сквозь сомкнутые веки.

Соленый вкус крови во рту.

Я дернулся.

Тело не слушалось. Будто чужое. Будто мешок с костями, который забыли завязать.

Запах. Сладковатый, тошнотворный запах палёной плоти. И что–то еще. Едкое, знакомое до дрожи.

Я попытался сглотнуть. Горло драло, как наждаком.

Взрыв. Был взрыв.

Я бросал гранату. Или мину? Да. Самодельный «фугас» на базе противотанковой «тээмки».

Блиндаж.

Там был блиндаж. Бетонный. Заглубленный. Как сказал «Батя» – «Крепкий орешек». Словно заговоренный.

Артиллерия не взяла. Снаряды вздымали черные фонтаны земли, перекопали всё вокруг на сто метров, но несколько прямых попаданий перекрытие выдержало. И гарнизон этого чертова «Орешка» встретил нашу пехоту пулеметным огнем.

Тогда пошли мы. Штурмовая группа. Я и еще двое.

«Ящер» полз первым. Молодой рыжий парень, из–под Воронежа. Вечно жевал спичку и улыбался, даже когда пули свистели. Он не дополз каких–то тридцать метров. Одиночный выстрел. Снайпер работал откуда–то слева. Пуля вошла под шлем. С глухим страшным звуком. Я видел, как он дернулся и замер. Спичка выпала изо рта. Упала в грязь.

Мы оттащили его за ноги в ближайшую воронку. В горячке боя адреналин в крови зашкаливал, я почти не чувствовал веса его тела.

«Бест» – Вовка Бестужев, командир нашей тройки – сплюнул и, прижав тангенту рации, сказал только одно слово: «Прикройте».

Наши ударили всем, что было, заставляя врагов прижаться к земле. Дело оставалось за малым – добежать. Всего–то ничего – тридцать метров. Целых тридцать метров…

Я схватил «фугас» собственного изготовления – корпус от старой противотанковой мины «ТМ–62» с запалом от «Ф–1», проволочные ручки для переноски. «Бест» взял второй «фугас».

Мы побежали.

Открытое пространство. Перепаханное поле. Комья глины. Воронки, полные мутной воды. Опутанные колючей проволокой колья. Бежать было тяжело. Ноги вязли. «Разгрузка» давила на плечи. Автомат колотил по спине. Я дышал, как загнанная лошадь – все–таки не мальчик, почти «полтинник» стукнул. Воздух был горячий и колючий. Пот заливал глаза.

Пули пели вокруг. Свои. Чужие. Каша. «Бест» рухнул на десятом шаге – пулеметная очередь стеганула по ногам. Я еще несколько секунд слышал его – он орал что–то матом. Потом голос сорвался на хрип и стих.

А я добежал. Упал плашмя прямо в грязь перед амбразурой. Из черной дыры воняло табаком и чужим страхом. Я слышал вопли врагов внутри. Мне показалось, что они молились. Или проклинали меня? Какая разница.

Выдернул чеку. Сталь обожгла палец. Звонкий щелчок – предохранительная скоба отлетела в сторону. Четыре секунды. У меня было четыре секунды.

Раз.

Замах.

Два.

Бросок. Точно в черный провал.

Три.

Я вжался в землю. Раскрыл рот. Прижал ладони к ушам.

Четыре.

И тут мир лопнул.

Оглушительный грохот долбанул по ушам. Даже с закрытыми глазами я видел оранжевую вспышку. Жар опалил щеку, бровь, левую руку. Земля подо мной вздыбилась, как живая. Воздушная волна ударила в грудь. Кишки свернулись в клубок. Позвоночник хрустнул. Мое тело подбросило вверх, как тряпичную куклу, и швырнуло в сторону. Комья земли застучали по спине, по шлему, забились в рот.

Наступила Тьма.

Теперь я здесь.

Прихожу в себя.

Руки. Я их чувствую. Под пальцами рыхлая земля.

Ноги. Тупое нытье в коленях.

Я попытался открыть глаза. Ресницы слиплись от крови. Или от грязи.

Рванул веки. Раз. Другой. Проморгался.

Мутная пелена рассеялась. Надо мной раскинулось небо. Яркое, нестерпимо голубое.

Странное небо. Высокое. Чистое. Как летом. И солнце припекает. Пахнет сгоревшим тротилом, порохом, гарью и… нагретой травой. Словно ноябрь внезапно закончился и наступил июнь.

Я закашлялся. Грудная клетка горела. Как будто по ней проехал трактор.

Перекатился на бок. Потом на живот. Подтянул ноги. Приподнялся.

Я стоял на коленях. На бруствере окопа.

Бруствер? Точно! Мы же штурмовали «укреп». И бетонный «Крепкий орешек».

В голове шумело. Мысли путались.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь красная. Смахнул с бровей комья грязи вперемешку с кровью.

Одежда. Не моя «горка». На мне что–то другое. Я тупо уставился на свои руки. На рукава. Рубашка зелено–песочного цвета с манжетами? Не может быть. Откуда?

Взгляд упал ниже. На ногах шаровары того же цвета, а ниже колен – высокие черные кожаные сапоги. Я сто лет такие не носил.

И борода? Где моя «тактическая» борода? Меня не только переодели, но и побрили?

Бред. Контузия. Так бывает. Сейчас пройдет. Просто «отбитый» мозг рисует какую–то странную картинку.

Я пошарил вокруг. Автомат. Где мой «АК–12»? Мой вечный спаситель. Моя «правая рука». Ничего нет. Только рыхлая земля и зазубренные осколки.

Паника еще не пришла. Только глухое, тупое удивление. Так удивляется пьяный, глядя на чужое лицо в зеркале.

Я встал в полный рост. Зря.

Воздух взрезал знакомый свист. Пуля прошла в сантиметре от виска. Вжи–ик! Тонкий, комариный писк.

Я рухнул плашмя. Сработали рефлексы. Почти два года на ЛБС в составе добровольческого батальона «Буря». Штурмовой сапёр.

Прижался к сухой земле. Сердце колотилось где–то в глотке. Теперь я слышал.

Выстрелы. Слева. Справа. Спереди. Везде. Какофония. Враги контратакуют?

Резкие хлопки винтовок. Пулеметные очереди. И звонкие «бабахи» – словно бьют ломом по стальной плите.

Я поднял голову на пару сантиметров. Осмотрелся.

Поле. Огромное, уходящее вниз по склону пологого холма. Выжженная трава. Черные проплешины воронок. Проволочные заграждения в три кола. Окопы. Вроде всё как всегда.

Но… трава зеленая. И окопы. Какие–то они слишком… длинные. Тянутся метров на триста. В том «укрепе» такого не было. Да и не роют уже враги таких длинных траншей – их оборонять некому. А здесь людей хватало – из окопов густо стреляли, и ругались. Нормальным привычным русским матом. Правда, пару раз послышались какие–то непривычные выражения.

Всё было не так. Это было какое–то другое место. И время года другое.

– Не может быть, – прошептал я. Губы не слушались. Слова выходили каркающие.

И тут раздался крик. Отчаянный, надрывный.

– Танки с тыла! Тан–ки–и–и!!!

Его заглушил рев двигателей. Ледяная волна прошла по хребту. Всё–таки контратака. «Броня» с тыла. Хуже не придумаешь. Зажимают. Берут в клещи.

Я действовал. Тело опередило мысль.

Скатился с бруствера вниз. В окоп. Упал на что–то мягкое, но холодное. Успел заметить неестественно вывернутую руку и белую кость, торчащую из рукава. Труп.

Стены окопа укреплены плетнем и кольями. Пахнет порохом, потом и кровью. Тяжелый дух. Тошнотворный.

Под ногами перекатываются стреляные гильзы. Латунные. Не автоматные – длинные, винтовочные.

Руки автоматически зашарили по груди. Разгрузка. Где разгрузка? Где магазины к автомату, где подсумки с «РГД–5»?

Ничего.

Пусто.

Пальцы нащупали на животе только широкий кожаный ремень. С обычной рамочной однозубой пряжкой. На ремне висели две небольшие кожаные сумочки. С металлическими шпеньками. Патронташи?

Я рванул клапан одного. Пальцы дрожали. Ногти скребли по коричневой коже.

Патроны.

Блестящие латунные гильзы. Закреплены на металлической планке. Так это же обойма для винтовки Мосина!

Я пошарил в патронташах и обнаружил еще одну обойму. Всего десять патронов? И всё? Я привык таскать на себя не меньше шестисот – десять магазинов по тридцать, плюс еще триста штук в пачках в рюкзаке. А это – курам на смех – на две минуты боя!

Так, патроны–то есть, а где винтовка? Где, мать ее, винтовка? Винтовки рядом не было.

Меня начало трясти. Крупной, лихорадочной дрожью. Всё–таки контузия. Или что–то похуже. Мне это всё мерещится!

Но танковые двигатели ревели все ближе. И гусеницы лязгали. Земля под ногами завибрировала. Со стен окопа тонкими струйками посыпалась комья. Но звук движков был какой–то… тихий. И тонкий. Тысячесильные танковые дизели ревут раз в пять громче и басовитее.

Я выглянул из окопа.

И замер.

По полю ползли танки.

Серые. Угловатые. С плоскими башнями. Из которых торчали короткие пушки, похожие на обрубки сигар. Броня густо утыкана заклепками. С крестами на бортах.

Я знал технику врага. Мог легко опознать «Леопарды», «Абрамсы», «Челленджеры», «Т–64», «Т–72». Видел всё, что только можно: от ржавых «шайтанмобилей» до современных «БМП», увешанных динамической защитой.

Но эти были другие. Не из нашего времени. Похожие на довоенные чешские танки, доставшиеся Вермахту. Европейцы подкинули своим клевретам старьё со свалки?

Однако «старьё» упорно продвигалось вперед. Я завороженно смотрел, как они переваливаются через воронки. Как при этом задирается корма, а нос клюет в землю. «РПГ»! Мне нужен «РПГ». Для этих допотопных коробочек хватит простой «семерки» – ничего, даже отдаленно похожего на защитные экраны, на танках не было.

Но не было под рукой и гранатомёта.

Внезапно из какой–то воронки выскочил парень в старинной форме – гимнастерке без погон и стальном шлеме. Он дико заорал и метнул в ближайший танк гранату на короткой ручке. Целился в гусеницу, но промахнулся – граната попала в борт и отскочила. Парень не успел залечь – его посекло осколками. А танк даже не замедлился.

Это была вполне реальная смерть. Прямо на моих глазах. Холодок пополз по спине. Контуженый мозг отказывался принимать реальность.

Но думать было некогда – я пригнулся и побежал по окопу. Надо найти оружие. Любое. Хоть лопату.

И буквально метров через двадцать, в стрелковой ячейке наткнулся на бойца. Совсем молодого – лет двадцати. Лицо бледное, усыпано веснушками. Глаза закрыты. На груди расплывалось огромное кровавое пятно. Но живой – дышит еле–еле. Пуля вошла куда–то под ключицу и вышла в спине? Или застряла внутри. При каждом вдохе на ране надувался небольшой красный пузырь. Ранение легкого. Плохо.

На нем старинная форма – хлопчатобумажная гимнастерка. Когда–то оливково–зеленая – ткань выгорела на солнце. На расстегнутом воротнике – большие красные нашивки. На них – эмблема в виде скрещенных винтовок и малиновые квадратики. «Кубари»! Это – «кубари» – вспомнил я. По два «кубаря» на петлицах – лейтенант.

В правой руке парень сжимал револьвер. Не пистолет. Именно револьвер. Классический «Наган». В левой руке – граната. Не «лимонка» и не «эргэдэшка», – цилиндрический корпус на короткой ручке. «РГД–33». Я видел такие в учебниках по минно–взрывному делу. Я вспомнил, что способ подрыва у нее был заковыристый: надо повернуть предохранительную чеку на ручке так, чтобы появился красный маркер на рукоятке, а потом бросать как можно более энергично – ударник соскакивал с боевого взвода только от резкого движения.

Я присел рядом с умирающим лейтенантом. Он открыл глаза, мутные от боли. Взгляд сфокусировался на мне. В нем не было страха. Только усталость и какая–то просьба. Губы зашевелились. Но вместо слов – только кровавый пузырь в уголке рта. Лейтенант вздрогнул и обмяк, пузырь на губах лопнул, по подбородку побежала тонкая красная струйка. Отмучился, бедолага.

А гул танковых моторов стал невыносимым. Земля дрожала. Гусеницы лязгали совсем рядом. Один из танков шел прямо на наш участок окопа.

– Извини, брат, – сказал я и разжал его пальцы. Они были холодные и влажные. Забрал «Наган». Забрал гранату.

Прокрутил барабан – полный, семь патронов. И граната? Тоже готова к бою – запал установлен.

Выглянул из окопа – танк был совсем рядом. Метрах в двадцати. Отсюда он казался огромным. Угловатая башня с наклонными бронелистами. Короткая 37–мм или 45–мм пушка. На бортах черные кресты с белой окантовкой – «балкенкройцы». И заклепки!

Пулями его не взять. Бросить под гусеницу гранату? Можно. Но даже если попаду – он просто встанет.

Так как же мне тебя уничтожить, железное чудовище?

Я знал, что обзор из любого танка – дерьмо. Механик–водитель видит только узкую полоску перед собой, командир в башне – чуть лучше. Вот поэтому танкисты периодически, рискуя собой, высовываются из башенного люка – чтобы нормально оглядеться и оценить обстановку, а не через мутный триплекс.

А из этого танка, наверное, вообще почти ничего не видно – смотровые щели узкие. А вот крышка люка слегка подскакивает – он просто прикрыт, но не зафиксирован.

Решение созрело мгновенно – залезть на борт. Кинуть гранату в башенный люк.

Все просто.

Но это безумие.

Однако другого выхода нет.

Я сунул «Наган» за пояс. Сжал в правой руке гранату.

Танк поравнялся с окопом. Теперь я мог разглядеть каждую заклепку на борту. Серый металл. Сколы краски. Ржавые подтеки у выхлопной трубы.

Я выдохнул. И рванул вверх.

Внезапно тело сработало, как распрямившаяся пружина. Как будто мне не было пятидесяти лет. Словно мне сейчас двадцать. Сапоги скрежетнули по броне. Я схватился левой рукой за какую–то скобу на башне. Металл обжег ладонь, горячий, как сковородка. Ноги едва уместились на узкой надгусеничной полке.

Танк качнуло при наезде на бруствер. Меня мотнуло, как тряпичную куклу. Пальцы левой руки скользнули. Ногти обломались о сталь. Я еле удержался. В глазах потемнело от напряжения. Но я подтянулся и влез на крышку моторного отделения.

В башне раздались крики. Почему–то кричали по–немецки. Я с трудом разобрал, что–то вроде «иван забрался на крышу». Башня начала вращаться, чтобы сбросить меня, но слишком поздно – я повернул предохранительную чеку, взмахнул гранатой, услышал, как внутри сработал капсюль, приподнял край люка и сунул «РГД» в образовавшуюся щель. Она нырнула в темноту, стукнувшись о казенник пушки.

Изнутри раздался дикий визг. Нечеловеческий, полный ужаса.

Я оттолкнулся ногами от брони и кубарем скатился вниз. Угодил прямо в окоп и слегка подвернул ногу. Острая боль прострелила щиколотку.

Грохнуло.

Тяжело. Глухо. Как будто великан ударил молотом по пустому котлу.

Изнутри танка ударило пламя. Оно вырвалось через люк, через смотровые щели башни. Языки огня лизнули броню. Черный, жирный дым повалил столбом. Запахло горелым мясом и порохом.

Боезапас сдетонировал?

Бах!

Второй взрыв. Еще мощнее. Башню качнуло. Она приподнялась на пару сантиметров и с тяжелым скрежетом осела обратно, перекосившись.

Танк замер. Мотор взвыл в последний раз и заглох. Наступила тишина.

Я сидел в окопе, привалившись спиной к земляной стене. Руки тряслись. Дыхание с хрипом вырывалось из глотки.

– Молодец, Сошников! – рядом раздался голос.

Громкий, хорошо поставленный… Командирский.

Я дернулся. Обернулся.

Неподалеку стоял мужчина. Немолодой. Лет пятидесяти. Лицо обветренное, темное, кирпичного цвета. Глубокие морщины у глаз. Щетина с проседью. Головной убор отсутствует. Волосы темные, зачесаны назад.

На нем была зеленая гимнастерка. Но воротнике большие малиново–красные петлицы с двумя золотистыми звездами. Командир? На поясе кобура, через плечо – портупея. В руке «ТТ».

Мужчина смотрел на меня. Спокойно. Оценивающе. Кивнул. Одобрительно.

– Молодец, Сошников! – повторил он. – Лихо ты его. Я прикажу другим делать, как ты.

Я открыл рот, но не издал ни звука. Слова застряли. Он назвал меня по фамилии, но откуда он меня знает?

– Надо отсечь пехоту! – не став ждать от меня ответа, крикнул командир, перекрывая шум возобновившейся пальбы. – Проверь пулемет! На правом фланге «Максим» молчит уже несколько минут! Если фрицы в траншею заскочат, нам хана!

И показал рукой направление. Ход сообщения уходил вправо, изгибаясь и теряясь в пороховом дыму.

Я кивнул. Язык все еще не слушался.

– Выполняй! – рявкнул командир и исчез за поворотом окопа.

Я встал. Нога ныла, но держала.

Бежать. Надо бежать.

Окоп снова петлял. Начали попадаться трупы. Они лежали вповалку. Молодые парни, поголовно одетые в старинные гимнастерки, со стальными шлемами на головах, сжимающие в руках винтовки Мосина. Почему–то с примкнутыми гранеными штыками. Окровавленные, бездыханные. Я машинально считал тела, но сбился на втором десятке. Начал просто перепрыгивать через них и двигаться дальше.

Я бежал, а в голове билась мысли. Где я? Что это за бой? Почему наши русские парни одеты в старинную форму, времен Великой Отечественной войны? Почему у них древние винтовки?

Наконец я добрался до фланговой стрелковой ячейки. Она оказалась довольно большой, с сектором обстрела на сто восемьдесят градусов. Широкая амбразура была прикрыта сверху бревном и замаскирована жердями и срезанными ветками.

Посередине, на чем–то вроде земляного «стола» возвышался ОН.

Пулемет «Максим». Дедушка. Легенда.

Огромный, с массивным ребристым кожухом ствола, и большим стальным щитком. На колесном станке. Толстый «хобот» смотрел в поле.

Рядом лежали два бойца. Первый уткнулся лицом в казенную часть ствольной коробки, на его затылке виднелось выходное отверстие пули. Второй привалился плечом к колесу, на спине расплывалось огромное кровавое пятно. Он сжимал в руках длинную холщовую ленту. Пустую. Патроны были рассыпаны вокруг. Блестящие, маслянистые. Тут же валялись раскрытые цинки. Видимо, смерть застала бойца в тот момент, когда он собирался набить ленту.

Я схватил наводчика за плечи и бережно оттащил в сторону. Потом осмотрел пулемет. Я не только видел такие, но даже несколько раз разбирал–собирал – нам в батальон привезли почти два десятка со складов резерва, выпущенных на Ковровском заводе в 1943 году. Их ставили на турели и использовали в качестве локального ПВО.

Рванул рукоятку зарядки. Она поддалась, но тяжело, туго. Однако механизм работал. Тогда я откинул крышку. Внутри было чисто, затвор поблескивал от масла. Вот только лента в лентоприемнике отсутствует. Я огляделся. Но ни одной снаряженной ленты не обнаружил. Неужели пулеметчики расстреляли весь боезапас? А, нет – вот, есть одна с патронами.

Я аккуратно, чтобы не допустить перекоса, вставил ленту в приемник. Опустил крышку. Еще раз рванул рукоятку. Дослал патрон.

Всё! «Максим» приведен в боевое положение.

Я взялся за удобные деревянные рукоятки гашетки, выглянул в смотровую щель.

И остолбенел.

В поле, метрах в пятидесяти от моей позиции, шла в атаку шеренга пехоты. Я наблюдал их немного сбоку – оказался точно у них на фланге.

Их было очень много – под сотню или даже больше. Я уже давно не видел, чтобы враг ходил в атаку такими густыми цепями. А эти шли в полный рост. Почти ровной линией, как на параде. На них были надеты серые мундиры, короткие сапоги и характерные «натовские» каски. В руках они держали винтовки «Маузер». А у некоторых я увидел пулеметы «МГ–34».

Наёмники? Они выглядели точь в точь, как немцы. Те самые, из фильмов про Великую Отечественную.

Я не колебался ни единой секунды – да похрен, кто это, немцы или папуасы – эти уроды шли по моей земле, шли убивать русских людей – большие пальцы с силой нажали на тугую гашетку.

Первая же длинная очередь уложила сразу десяток этих непонятных «немцев» – самое страшное для пехоты в чистом поле не артиллерия и не авиация, а кинжальный фланговый огонь станкового пулемета.

Я довернул ствол и дал вторую очередь. Вот чем хорош «Максим» – можно лупить длинными очередями, не заботясь о расплаве ствола. И отдача тяжелого станкового пулемета минимальна – веди себе стволом вдоль мелькающих фигурок, как в тире.

В молодости я занимался биатлоном и с тех пор отлично стрелял. Но сейчас мне было не нужно показывать чудеса призовой стрельбы – только крепче держать рукоятки и стараться ровно вести стволом. Всё остальное пулемет делал сам!

Пехотинцы, безжалостно расстреливаемые практически с пистолетной дистанции, метались и орали:

– In Deckung!!! Schießen von der Flanke! (В укрытие! Стреляют с фланга!)

Поздно. Я клал их десятками.

Щиток «Максима» пару раз звякнул и дернулся от ответного огня. Лента уходила в приемник, как живая змея. Ствол нагревался. Кожух зашипел от вскипающей воды. Еще несколько секунд и пулемет замолк – кончились патроны. Но дело уже было сделано – шеренга рассыпалась, атака захлебнулась. Уцелевшие залегли, пытались вжаться в землю, прятались за кочками, за телами убитых товарищей.

Пошарил по дну ячейки, но быстро убедился, что лента была последней. Выдохнул и вытер пот с лица дрожащей от отдачи рукой. Я сделал всё, что смог.

И тут раздался громкий крик.

– В атаку!

Я поднял голову.

Из окопов поднимались они. Парни в старинных гимнастерках. Со штыками наперевес. Молодые, злые, грязные. С горящими от ярости глазами. Они дружно заревели «Ура–а–а–а–а–а–а!» и бросились на врага. Командир с красными петлицами бежал впереди с пистолетом в руке.

Кровь ударила мне в голову. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок. Выскочил из ячейки и помчался вперед. Это был какой–то боевой психоз – я был частью этой атаки.

– Бей гадов! – вопил я.

Ноги сами несли меня к фигурам в сером. Они поднимались с земли. Кто–то из них стрелял. Пуля свистнула у щеки. Я не обращал внимания.

Вот он. Первый. Молодой парень. Черная челка выбились из–под каски. Глаза белые от страха. Он пытался перезарядить свой «Маузер». Затвор заклинило. Он дергал его, бил рукой.

Я выстрелил почти в упор. Пуля вошла ему в грудь. Он упал, не вскрикнув.

Второй. Здоровый. Широкий. Он не стал стрелять. Оскалился, как бешеный пес и попытался ударить меня винтовкой, как дубиной. Я ушел вправо и выстрелил в лицо. Вражина булькнул и завалился на бок.

Рукопашная.

Она кипела вокруг. Звон металла о металл. Хрипы. Мат. Стоны. Хруст костей. Я видел, как наш боец, совсем пацан, вогнал штык в живот немцу, но вытащить не успел. Его ударили прикладом по голове сзади. Он упал. На него наступили.

Я стрелял, пока барабан не опустел. Тогда я подобрал с травы оброненную кем–то пехотную лопатку.

Разогнуться я не успел – на меня налетели сбоку и сбили с ног. Я неловко упал навзничь, ударившись затылком о землю. Попытался подняться, но вражина напрыгнул сверху и практически уселся на грудь. Его руки сомкнулись на моем горле. Я чувствовал запах чужого пота и чеснока.

Он давил как–то очень умело, словно делал это не в первый раз. Пережимал сонную и яремную артерии. В глазах потемнело.

Из последних сил я махнул лопаткой. Она внезапно вошла во что–то мягкое, как будто была заточена до бритвенной остроты. Враг взвыл. Хватка ослабла. Я тут же врезал еще раз. Снизу вверх, целясь в шею. И попал.

Немец замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня. Потом его рот приоткрылся и оттуда вытекла струйка слюны с кровью. Он обмяк.

Я сбросил его. Поднялся. Поле боя было усеяно серыми и зелеными фигурами.

Крики и матерщина затихли. Немцев перебили.

Я стоял, шатаясь. И тут получил хлопок по плечу.

Я обернулся. Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый мужик с красными петлицами и скалил зубы в жуткой улыбке.

– Отличная работа, красноармеец Сошников! – гаркнул он. – Здорово ты их положил! Я представлю тебя к награде!

Он хлопнул меня еще раз и пошел дальше, поднимая бойцов, командуя оказывать помощь раненым, собирать оружие и боеприпасы.

А я стоял столбом.

Красноармеец? Он назвал меня красноармейцем?

Теплый летний ветер рассеял дым.

Я медленно, очень медленно обвел взглядом поле боя.

Четыре танка горели у кромки траншей. А перед ними лежали трупы. Много трупов. Солдаты в серой форме. Я подошел к одному. Всмотрелся. Наклонился.

Форма. Добротная. Серая ткань. На воротнике темно–зеленые петлицы. Ремень с тяжелой пряжкой. На пряжке надпись: «Gott mit uns». С нами Бог.

Немцы. Натуральные. Не «укропы» в натовском обмундировании. Не наемники.

Я поднял винтовку. «Маузер 98К». На клейме выгравировано: Waffenamt. И год выпуска – 1940.

Руки опустились.

Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые

Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.

Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.