Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Это было не боевое оружие, а именно инструмент – верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках – страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги – не мешала.

– Откуда такое чудо? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! – Зимин усмехнулся. – Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

– Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

– После войны сочтёмся, – он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил – сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро – километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче – улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации – только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

– Смотри, Вовчук, – сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. – Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась – видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

– А вон там, – Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, – городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. – Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. – Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь – познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…

Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском – один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой – оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь – эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

– А вот здесь располагался сам штаб дивизии! – тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению – несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель – стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно нервничая, принялся возиться с пулемётом, проверяя легкость его хода на вертлюге.

За Малоритой дорога стала лучше. «Шоссированная» – покрытая укатанной щебёнкой. Слева простирался луг, заросший высокой, по пояс, травой с вкраплениями луговых цветов: ромашек, колокольчиков, каких–то жёлтых соцветий. Справа – какие–то колоски, а дальше, примерно в километре, темнела полоска леса. Небо над головой было ярко–голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты.

Я хотел было прибавить скорость, но почти сразу мы уткнулись в хвост колонны. Сотни людей шли по дороге пешком, растянувшись до самого леса.

– Беженцы, – сказал я.

– Точно, – Орлов привстал в коляске, вглядываясь. – Много их. И с детьми…

Я сбросил скорость до минимума и медленно покатил, огибая процессию по обочине. Беженцы даже не поднимали глаза. Женщины, старики, дети. Почти все пешком, в пыльной, потной одежде. Некоторые толкали перед собой тележки, гружённые скарбом. Другие несли на плечах узлы, из которых торчали края одежды, кастрюли, детские игрушки. Несколько подвод, запряжённых низкорослыми лошадёнками, были доверху завалены домашним барахлом. На одной из подвод, поверх узлов, лежала швейная машинка «Зингер» с блестящим металлическим корпусом. Рядом сидела старуха в чёрном платке и прижимала к груди икону в золочёном окладе.

Высокая худая женщина с измождённым лицом несла на руках спящую девочку лет трёх. Девочка была в грязном ситцевом платьице, одна её босая нога безжизненно болталась, и было видно, что мать едва держится на ногах от усталости. Двое мальчишек, лет семи и девяти, шли рядом, держась за её юбку. Младший хныкал, просил пить.

Дед с белой, как снег, бородой толкал перед собой тачку, на которой сидела его жена – совсем дряхлая старуха, укрытая старым ватным одеялом. Старуха смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, и в её глазах не было ничего – только пустота.

Молодая женщина, почти девушка, вела за руку мальчика лет пяти. У мальчика была забинтована голова, из–под бинтов проступила кровь. Он не плакал – просто шёл, спотыкаясь, и молчал.

Был слышен только топот сотен ног по щебёнке, скрип тележных колёс, редкие детские голоса. И этот молчаливый исход казался ещё более жутким, чем если бы они рыдали навзрыд.

Мы долго, почти двадцать минут, ехали вдоль этого потока. На нас почти не смотрели – люди были слишком поглощены своим горем.

Я чувствовал, как где–то внутри закипает глухая ярость. Та самая, что помогала мне в бою. Холодная, расчётливая. Я знал, что будет дальше. Я помнил, что Брест падёт через день, хотя Крепость продержится гораздо дольше. Что эти люди, идущие сейчас по дороге, не спасутся – большинство из них погибнет под бомбами, в огне пожаров, в лагерях. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Пока – ничего.

Через полкилометра толпа стала реже, а ещё через километр мы оставили беженцев позади. Дорога нырнула в лес, и тишина обступила нас со всех сторон. По сторонам стеной стояли краснокорые сосны. Кроны почти смыкались над головой, и от этого здесь царил зелёный полумрак. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки косыми столбами, в которых танцевала пыль. Пахло нагретой смолой, хвоей и чем–то ещё – тонким, пряным, – диким чабрецом и сухим мхом. Лес звенел птичьими голосами: где–то в вышине пересвистывались иволги, в кустах трещали дрозды.

Здесь дорога была пустынна. Ни машин, ни подвод, ни пешеходов. Это напрягало. Я сбавил скорость и поехал медленно, внимательно вглядываясь в лес по обе стороны. Потом сдвинул кобуру с «Наганом» на живот и расстегнул клапан. Орлов, заметив мою настороженность, положил руку на приклад пулемёта.

– Думаешь, засада? – спросил он негромко.

– Не знаю, – ответил я. – Но здесь слишком тихо, и это мне не нравится.

В полной боевой готовности мы проехали километров пять. Пока впереди не показалось препятствие – что–то продолговатое лежало поперек проезжей части.

Я остановился и принялся вглядываться.

Бревно.

Здоровенное сосновое бревно перегораживало дорогу. Слева от бревна, на обочине, замерли два мотоцикла с колясками. «М–72» – такие же, как у нас. Только пулемётов на колясках не было. Рядом стояли четверо.

Все в красноармейской форме. Гимнастёрки с отложными воротниками, пилотки, сапоги. У всех – автоматы «ППД» на груди, с характерными дисковыми магазинами. Блокпост? Здесь, в лесу? Поголовно вооруженный автоматами?

– Вот мы, кажись, и приплыли, – сказал я Орлову, не оборачиваясь.

Глава 6

До импровизированного блокпоста оставалось около ста метров. Я не стал глушить мотор – просто сидел в седле, положив руки на руль, смотрел и прикидывал в уме дальнейшие действия. Связываться с этими непонятными ребятами не хотелось категорически.

– В смысле – приплыли? – удивился Олег. – Ты чего остановился?

– Сдается мне, это немецкие диверсанты, переодетые в нашу форму! – ответил я негромко, почти не разжимая губ.

– С чего ты решил? – уточнил Олег. И покачал головой. – Да нет, не может быть! Вон у них – и оружие наше, и…

– Сам подумай, что нашим делать посреди леса? – перебил я товарища. – Что охранять?

– Документы проверять! – предположил Олег. – Мало ли…

– Проверять документы гораздо удобней возле моста, до которого еще километров пять! – веско сказал я.

– Да, ты прав… – озадаченно протянул Олег и нахмурился. – Что будем делать?

– Хороший вопрос…

Попробовать объехать через лес? Сосны здесь стояли стеной, вперемешку с разлапистыми елками. И везде за деревьями виднелся заросший папоротником бурелом – сухие трухлявые стволы, лежали крест–накрест, вповалку, перегородив торчащими ветками любой просвет. Ни пройти, ни, тем более, проехать. И где–то уже совсем неподалёку, если судить по карте, поперек шоссе протекала речка Рита. Её было никак не миновать по пути в Кобрин – мост в этих местах был один.

Развернуться и уехать? Поискать другую дорогу? Для этого придётся вернуться в Малориту, и уже из неё пилить километров сорок на восток, и потом поворачивать строго на север. Получался огромный крюк, километров под восемьдесят, и до конца дня мы точно не успеем. А ехать в темноте по незнакомой местности было бы сложно даже при наличии спутникового навигатора.

К тому же сам разворот будет выглядеть до крайности подозрительным. Даже если на блокпосту свои – а я в этом сильно сомневался – они могут открыть огонь в спину. А на дистанции в сто метров из четырёх автоматов они изрешетят и мотоцикл, и его экипаж, даже не вспотев.

Попытаться прорваться с боем? Если ударить из «дегтяря» прямо отсюда – есть шанс положить двоих–троих. Но уцелевшие сразу залягут, начнется перестрелка, в которой преимущество будет на стороне противника. Наверняка ведь я вижу не всех «встречающих» – стопудово у них там кто–нибудь на подстраховке в кустах сидит. Нет, вариант с лобовой атакой отпадал.

Оставалось одно. Подъехать вплотную и разыграть спектакль. Убедиться, что это враги. И действовать по обстановке.

Я посмотрел на Орлова. Он сидел в коляске, вцепившись обеими руками в приклад пулемёта, и напряженно смотрел на меня. Лицо бледное, веснушки проступили резче обычного, кадык ходит ходуном – нервничает парень. Но глаза внимательные, собранные, серьёзные. Молодец, не паникует.

– Значит так, Олег, – сказал я. – Придется подъехать к этим ребятам и разобраться на месте. Говорить буду я. Ты молчи и смотри за их руками. Если кто–то начнет наводить ствол в нашу сторону или попробует обойти с фланга – не жди, стреляй сразу на поражение. Понял?

Орлов кивнул. Потом, помедлив, спросил:

– А если они всё–таки наши?

– Вот сейчас и выясним! Слушай наш разговор предельно внимательно. Если я крикну условную фразу – гаси их всех без промедления.

– Какую фразу? – Орлов смотрел на меня, почти не моргая.

Я на секунду задумался, подбирая слова. Фраза должна быть естественной, такой, чтобы не вызвать подозрений, но чтобы Орлов её ни с чем не спутал.

– Фраза будет: «Вы охренели!». Услышишь – сразу открывай огонь. Я поддержу из «Нагана».

– Понял, Вовчук, – Орлов кивнул и и проверил предохранитель пулемёта.

Я вытащил «Наган» из кобуры на правом боку, и сунул его за пояс на спине, стволом книзу.

Тронулись. Я повёл мотоцикл медленно, словно неуверенно, слегка подгазовывая. Глазами буквально впился в стоящих за бревном четверых, подмечая и анализируя каждую деталь, каждую мелочь.

Они стояли в ряд. У всех на груди, на переброшенном через шею ремне – «ППД» с дисковым магазином. За оружие не хватаются, стволы на нас не наводят – и это подозрительно само по себе. Бойцы на настоящем блокпосту в прифронтовой полосе, заметив нашу остановку, просто обязаны были встретить нас приказом остановиться, подкрепив требование наставленными стволами. А эти мирно стояли и ждали, когда мы приблизимся. Словно боялись спугнуть.

Я осматривал окружающее пространство, почти не поворачивая головы, одними глазами. Бревно, перегородившее дорогу – свежесрубленная сосна. Я присмотрелся к срубу. Там было месиво из щепы и задиров. Человек, рубивший этот ствол, явно первый раз взял в руки топор. Это странно – в России почти все взрослые мужики умеют работать этим инструментом – как минимум – дрова колоть, как максимум – ложки вырезать. А тут будто городской интеллигент старался, неумело и зло.

Чуть дальше, за бревном, метрах в пяти, стояли два мотоцикла с колясками – «М–72», такие же, как у нас. Но пулемётов на вертлюгах не было. А ещё дальше, в кустах, я заметил что–то металлическое. Присмотрелся и понял – там валялся еще один мотоцикл. Без коляски. Лежал прямо на голой земле. Словно его кинули туда второпях. А ещё дальше по дороге, метрах в тридцати, темнел край кузова грузовика, затянутого тентом. Его марку я разглядеть не смог.

Мы подъехали ближе, метров на десять. Теперь я мог в мельчайших подробностях рассмотреть людей. Первое, что бросилось в глаза – форма. Чистые, отглаженные гимнастёрки, тёмно–синие галифе. Сапоги хоть и не начищенные до блеска, но тоже довольно чистые. Всё это выглядело таким свежим и неношеным, словно они получили форму все вместе, одновременно, причем буквально вчера – гимнастерки еще не успели обмяться, сесть по фигуре, топорщились на боках. На сапогах не было «гармошки» – голенища были идеально прямыми.

На головах у двоих – фуражки с черным околышем, у остальных – пилотки, надвинутые низко на лоб. Петлицы чёрные, со скрещёнными топорами – эмблемой инженерных войск. У одного, того, что стоял чуть впереди, на петлицах поблескивала рубиновая «шпала» – капитан. У второго, что маячил за его плечом, – три «кубаря» в ряд, старший лейтенант. У оставшихся двоих – по три треугольника, сержанты.

Все удивительнее и удивительнее – мало того, что пост выставили инженерные войска, так еще и подбор личного состава – два офицера и два сержанта – нонсенс. Не по рангу офицерам такого ранга (ох, простите, – командирам) ходить в караул на дорогу – для этого есть рядовые. А тут целый «букет» – капитан и старлей, причем оба с автоматами.

Я заглушил мотор и слез с мотоцикла. Не спеша, вразвалочку, подошёл к четвёрке, стараясь встать так, чтобы не перекрывать Орлову линию огня. Он остался в коляске, положив руку на приклад «дегтяря».

Теперь нас разделяло только лежавшее на дороге бревно. Четверо странных военных просто стояли за ним и смотрели на меня. Не здоровались. Не хватались за оружие. Но когда я подошёл ближе, заметил – рукоятки затворов на всех четырёх автоматах находятся в заднем положении. Взведены. Готовы к бою.

Я шмыгнул носом, поскреб ногтями подбородок, растянул губы в глуповатой улыбке и приветственно помахал рукой.

– Здоровеньки булы, хлопцы! – сказал я нарочито громко, растягивая гласные. – Чего это вы тут дорогу загородили? Напугали, ей–богу! Я уж подумал, что здесь германцы. А тут – вы!

Они продолжали молчать. «Капитан» – высокий, худощавый, лет сорока, с резкими «породистыми» чертами лица и холодными серыми глазами – демонстративно оглядел меня с ног до головы.

– Ну, здравствуй, солдатик! – голос у него оказался звучным баритоном. Таким хорошо в церкви петь.

– Как дела, братишки? – я продолжал ломать комедию, чувствуя себя при этом, словно шёл по минному полю с завязанными глазами. – Что вообще происходит? А то я еду, еду – ни души. Думаю, куда все подевались? Мне сказали, что германец с Буга прёт. Точно прёт? Вроде бы тут тишина. Может, брешут?

Я трещал без умолку, как заправский балабол, и параллельно осматривал дорогу. В паре метров от бревна, на укатанной щебёнке, темнели пятна. Небольшие, бурые, слегка присыпанные пылью – но присыпанные небрежно, наспех. Похоже на кровь. Тела убрали, но следы затереть поленились.

«Капитан» сделал шаг вперёд.

– Документы есть? – спросил он резко, не представляясь.

Я похлопал себя по груди, по карманам, словно запамятовал, куда сунул бумаги.

– А как же! Есть, командир, есть! – я вытащил комсомольский билет и протянул ему. – Вот, справный документ!

«Капитан» брезгливо взял билет двумя пальцами, раскрыл, пробежал глазами, и его брови сошлись к переносице.

– Ты что мне суёшь, скотина? – он вскинул на меня взбешённый взгляд. – Где удостоверение личности?

Я мысленно отметил: наш бы сказал – где красноармейская книжка.

– Так ведь нет больше ничего, товарищ, – я развёл руками, сохраняя на лице выражение туповатой невинности. – Не выдали. Молодой я ишшо, всего–то второй месяц служу!

При слове «товарищ» «капитан» еле заметно поморщился. Лишь на долю секунды, но я заметил. Остальные трое стояли, тупо глядя на меня – ни улыбки, ни усмешки, ни злого окрика. Они не реагировали на мои эскапады так, как реагировали бы обычные красноармейцы. Русский человек хоть раз бы да улыбнулся – если не над шуткой, так над глупостью. Эти же стояли, как манекены. А, уже нет – начали потихоньку, едва заметно, сдвигаться в стороны. Один – чуть левее, другой – правее. Так, чтобы выйти из сектора стрельбы нашего «дегтяря».

«Капитан» сжал челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном.

– Кто ты такой и куда направляешься? Отвечай! Быстро!

Я почесал затылок, изображая напряжённую мыслительную работу.

– Дык, я того… на этого… – пробормотал я. – Еду… туда! – и неопределённо махнул рукой в сторону.

«Капитан» злобно скрипнул зубами и швырнул в меня комсомольский билет.

– Зачем ты туда едешь, дурачина? – процедил он, и в голосе его зазвенела плохо скрытая ярость. – Отвечай внятно!

– Дык, это… Начальство сказало… Это… Проверить, что в Бресте творится! – сказал я доверительным тоном, понизив голос. – Говорят, там немцы уже. Вот и послали – разведать.

– Одного тебя? – «капитан» прищурился, и в его серых глазах мелькнуло что–то острое, недоброе – ответь я утвердительно, тут мне и конец.

Я неторопливо спрятал в нагрудный карман свой единственный документ и беззаботно махнул рукой:

– Не, за мной рота на грузовиках, я в головном дозоре.

Лицо у «капитана» вытянулось от удивления. Всего на мгновение. Он быстро оглянулся на своих – но те стояли всё с теми же каменными мордами. «Капитан», осознав, что его подчинённые не поняли ни слова из моего словесного поноса, скривился так, словно съел лимон целиком. Я отметил и это – они абсолютно точно не понимают русской речи. «Носителем языка» является только командир.

И тут я краем глаза заметил движение. За поросшим мхом завалом из старых поваленных деревьев, метрах в десяти левее блокпоста, кто–то шевельнулся. Там явно сидел «в засаде» человек. И вот он точно услышал и понял мои слова про роту на грузовиках. И тоже разволновался.

«Капитан» взял себя в руки и снова уставился на меня.

– Далеко? – спросил он отрывисто.

– Чо? – я выпучил глаза, старательно изображая недопонимание, и как бы невзначай поставил правую ногу на бревно, приготовившись прыгать. Сосна терпко, одуряюще пахла свежей смолой.

– Твоя рота, дурак, далеко? – «капитан» отчеканил каждое слово, словно гвозди забивал.

– Да не, минут через пять здесь будут, – говоря это, я неторопливо перелез через бревно, оказываясь с четвёркой на одной линии. Ближайший ко мне – здоровенный «сержант» с пышными рыжеватыми усами и квадратной челюстью – стоял в метре.

Увидев мои действия «капитан» негромко, но очень чётко произнёс:

– Fertig!

По спине пробежали мурашки – маски сброшены! Он дал команду «Готовсь!» Это абсолютно точно были немецкие диверсанты.

Я увидел как медленно, словно в «слоумо», они одновременно, словно на учениях, вскидывают автоматы – хотя, на самом деле, это заняло доли секунды.

Я заорал, срывая голос:

– Вы охренели!

Но Орлов почему–то не выстрелил.

А «сержант» уже наводил на меня ствол. Его палец лежал на спусковом крючке, и я видел, как он начинает выбирать свободный ход. И тут капитан рявкнул во всю глотку:

– Kein Schuss! Messer!

Не стрелять. Бить ножами. Значит, он решил не шуметь – ведь целая «рота на грузовиках» где–то рядом. «Сержант» на мгновение замер и этого замешательства мне хватило – я выхватил «Наган» из–за пояса и выстрелил вражине в живот. Фактически в упор. От неожиданности звук выстрела показался мне необычно громким, как у пушки. Эхо заметалось меж сосен. Диверсант охнул, согнулся пополам, зажимая рану, и между его побелевших пальцев тут же заструилась кровь.

В этот момент ударила пулеметная очередь. Орлов всё–таки нажал на спуск. «ДП–27» басовито рыкнул, и две фигуры в нашей форме повалились на дорогу – второй «сержант» и «старлей». «Капитан» отпрыгнул в сторону с невероятной прытью – я не успел довернуть ствол, и выстрелил мимо. Он ушёл с линии огня, перекатившись за мотоциклы.

Тогда я разрядил оставшиеся патроны в сторону «засады», где видел шевеление. Стрелял особо не целясь, просто чтобы заставить их там вжать головы в землю. Барабан быстро опустел. Я сунул разряженный револьвер за пояс и рванул с убитого сержанта «ППД».

«Капитан» открыл ответный огонь, встав на колено за мотоциклом. Его пули прошли выше – он стрелял не в меня, а в Орлова, как в более опасную цель. Но не попал – пули процокали по металлу коляски, выбили фонтанчики щебёнки у самого колеса. Но Олег уже довернул пулемёт и второй очередью, длинной, на полдиска, полоснул по диверсанту. Тот вскрикнул и рухнул ничком, выронив автомат.

– Олег, огонь по тем кустам! – заорал я, перекрикивая звон в ушах. – Мочи козлов!

И мы вдвоём расстреляли заросли, как в фильме «Хищник». Ветки летели во все стороны, древесная труха поднялись облаком, и сквозь грохот я услышал приглушённый крик – кажется, кого–то мы всё–таки достали. Орлов всадил туда остаток диска из «дегтяря». У меня ушла только половина магазина.

Я опустил автомат и быстро огляделся. Двое диверсантов лежали на дороге в неестественных позах – один ничком, раскинув руки, второй скрючившись на боку – похоже, «готовы» оба. «Сержант» с пулей в животе ещё был жив – он сипел, зажимал живот ладонями, но силы явно покидали его. «Капитан» отползал с дороги в лес, работая локтями, ноги его не слушались – видимо, Олег перебил ему обе. Короткой очередью я добил «сержанта», строго выполняя правило – не оставлять за спиной живых врагов.

Орлов, не став возиться с перезарядкой пулемета, выскочил из коляски с «СВТ» в руках, и встал за бревном на одно колено, обводя взглядом поле скоротечного боя.

– Проверь кусты! – крикнул я ему, махнув рукой в сторону «засады». – Осторожно только! Сбоку зайди!

Олег кивнул и побежал в лес, пригибаясь, держа «светку» наперевес. А я пошёл к «капитану».

Тот всё ещё полз, цепляясь за траву и корни. Фуражка с него слетела, и я увидел у него на макушке аккуратную круглую плешь. Я подошёл, примерился и несильно ударил прикладом точно в нее. Диверсант дёрнулся и затих.

Вернулся Олег. Он тяжело дышал, на лбу блестели капли пота, ноздри раздувались.

– Там двое сидели, – доложил он, переводя дыхание. – В нашей форме. С автоматами. Я проверил – оба мертвы.

Я кивнул. Потом посмотрел на него в упор.

– Ты почему не стрелял, когда я тебе условную фразу крикнул?

Орлов отвёл глаза. Он молчал пару секунд, потом выдавил:

– Извини, Вовчук. Не смог я так сразу… по своим. Понимаешь – по своим!

– Свои все дома сидят, вокруг только чужие шастают! – брякнул я, постепенно «отходя» от горячки.

Я понимал его. Ему нужно было стрелять в людей, одетых в ту же форму, что и мы сами. Это ломает мозг. Ничего, пройдёт. Война быстро лечит от иллюзий.

– Ладно, проехали, – я хлопнул его по плечу. – Для начала – обойди вокруг, глянь, что там и как. Особенно вон те кусты проверь, где мотоцикл валяется. И возле грузовика глянь. Только осторожно.

Олег радостно кивнул и побежал выполнять распоряжение. А я, скрутив руки «капитана» за спиной его же ремнем портупеи, принялся собирать оружие. Три автомата сложил в коляску мотоцикла диверсантов. Четвертый повесил себе на шею, предварительно заменив магазин на полный, снятый с пояса «сержанта». Потом принялся обыскивать трупы. Для начала снял со всех ремни с кобурами. В кобуре «старлея» оказался «ТТ», а у «капитана» – старый, поцарапанный, со стертым добела воронением «Наган».

Потом я начал проверять карманы. У «сержантов» в карманах галифе лежало по компактному стволу – «Вальтеру РРК». У «лейтенанта» – сразу два, «Вальтер Р38» и «Браунинг 1903».

К капитану я подходил с особым интересом – после раритетного антикварного «Нагана» можно было ожидать чего–то интересного. Но в правом кармане ничего не было, тогда я полез в левый.

За этим занятием меня и застал вернувшийся Орлов. Он нахмурился и буркнул с ноткой недовольства в голосе:

– Опять по карманам шаришь?

В этот момент я вынул из галифе диверсанта «Маузер М1910» и молча показал его Олегу.

– Извини, – буркнул Орлов. – Не подумал.

– Что–нибудь нашёл?

Он посмотрел на меня, и лицо его стало мрачнее тучи.

– Там три трупа. В нашей форме. Без оружия. Убиты ножами. Лица знакомые – парни из штаба дивизии.

Я кивнул. Вот и нашлись пропавшие делегаты связи.

– А грузовик? – спросил я.

– Чуть дальше стоит. В кустах замаскирован. Не наш, – ответил Олег.

– А чей? – иронично спросил я. – Китайский?

– Не знаю, – растерянно пожал плечами Орлов. – Может и китайский. Я же в них не разбираюсь. На капоте зигзаг такой… – Олег рукой изобразил в воздухе фигуру.

– «Опель», – догадался я. – «Опель–блитц». Там кто–нибудь был?

– Пусто. Только в лобовом стекле дырка и сиденье в крови.

Я задумался. Интересно. Похоже, что немцы схлопотали от кого–то пулю и понесли потери еще до стычки с нами? Впрочем, сейчас не этого.

– Ладно, эту загадку нам решать не надо, – сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. – Других дел хватает. Собери всё оружие – и не забудь по карманам пошарить, не надо брезговать. А я пока с пленным поговорю…

Я посмотрел на лежащего без сознания капитана. Плешь на его макушке белела в тени сосен, так и напрашиваясь на «фофан». И в моей голове уже начал складываться план разговора.