Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

– Олег, и не забудь про тех двух козлов в засаде! – напомнил я товарищу. – А как только закончишь собирать оружие, встань в охранение! Посматривай в обе стороны дороги! И за лесом приглядывай. Ежели что – сразу стреляй, не рассусоливай!

– А ты куда? – уточнил Орлов.

– Я по–быстрому допрошу пленного, – сказал я.

Подхватив «капитана» за ворот гимнастёрки, поволок в лес, подальше от дороги, чтобы случайный свидетель не увидел того, что здесь сейчас произойдёт. Тело диверсанта было тяжёлым, обмякшим – безвольная кукла, от которой пахло кровью, порохом и потом. Метров через десять, я выбрал подходящее место – старая сосна с толстым, в два обхвата, стволом, покрытым грубой чешуйчатой корой, стояла в окружении плотной стены папоротника, доходивший почти до пояса – ну чем не «комната для допросов»?

Я привалил «капитана» спиной к сосне и первым делом проверил его раны. Так, правая нога – совсем плохо. Колено разворочено пулей из «дегтяря», осколки кости торчат наружу сквозь разорванную ткань галифе. В бедре левой ноги аккуратное входное отверстие, пуля прошла навылет, кость, похоже, цела. Но крови он потерял уже много – лицо приобрело землистый оттенок, губы побелели, на лбу выступила испарина.

Я снял с его запястий ремень портупеи, и им же наложил жгут выше раздробленного колена. Не из человеколюбия – мне нужно было, чтобы он не истёк кровью раньше времени. Потом стащил гимнастерку, чтобы осмотреть тело. Под ней оказалась белая рубашка из тонкого батиста, полностью промокшая от пота. На шее, на толстом шнуре висел большой серебряный православный крест и маленькая иконка в золотом окладе.

Диверсант глухо застонал, веки его дрогнули. Я присел перед ним на корточки и двумя короткими пощёчинами – хлёсткими, звонкими, от души – привёл в сознание.

Он открыл глаза, с расширенными от боли зрачками. Несколько секунд смотрел на меня, ещё не понимая, где находится. Я ответил ему спокойным взглядом – так смотрят на грязное пятно, которое предстоит оттереть с сапога.

– Ну, красавец, ты попал! – «обрадовал» я диверсанта с ноткой иронии в голосе. И тут же рявкнул: – Имя, звание, номер части!

Он ответил после длинной паузы. С трудом, превозмогая боль, но с тем особым пафосом, который свойственен людям, привыкшим, что перед ними трепещут:

– Оберлейтенант Теодор Фогель. Вторая рота, восьмисотый учебный полк.

Я вспомнил словечки, которыми он бросался при первом контакте: «Скотина… дурачина», вспомнил его реакцию на обращение «товарищ», сопоставил это с висящим на шее православным крестом и усмехнулся:

– Ты такой же немец, как я – балерина. Федька Птицын, что ли?

Пленный вздрогнул. Не просто дёрнулся от боли – именно вздрогнул, как вздрагивает человек, услышавший то, чего никак не ожидал услышать. Его серые глаза на мгновение расширились, а потом сузились в щёлки. Я мысленно присвистнул. Ого. Неужели попал в точку? Я ведь просто ляпнул первое пришедшее на ум имя. А оно вон как вышло.

– Надо же, угадал, – тихо рассмеялся я. – А в белой армии ты, наверное, штабс–капитаном был? Хотя, нет – не по возрасту – скорее всего, поручиком?

Он молча смотрел на меня около минуты, переваривая услышанное, и в глазах его читалась напряжённая работа мысли – диверсант пытался понять, откуда мне известно его прошлое. Потом, видимо, решив, что разоблачение уже состоялось, он процедил сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом:

– Заткни пасть, большевистский выродок. Не смей со мной так разговаривать. Ты – никто. Ты – быдло, плебей, мусор. Вы все – скоты, которых нужно резать, как баранов. И резать вас – одно удовольствие. С утра уже десяток в «штаб Духонина» отправил. Жаль, тебя не успел.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается волна какого–то спокойного, холодного презрения. Я много повидал врагов за свою жизнь. Идейных, продажных, просто заблудших. Но такие, как этот – бывшие свои, сознательно переметнувшиеся на сторону врага, – вызывали во мне чувство брезгливого отвращения. Не ненависти, нет. Именно брезгливости, как к таракану, которого надо раздавить, чтобы не разносил заразу.

– Не успел? Да просто у тебя ничего не вышло, Птицын!– сказал я, и в моём голосе прозвучало столько откровенной насмешки, что он аж зубами скрипнул. – Обосрался ты, и помощнички не выручили, все сдохли! Ладно, рассказывай…

– Ничего я тебе не скажу, сука краснопузая, – перебил он меня, кривясь от унижения и боли. – Немедленно перевяжи меня, как положено и вези в госпиталь!

Он произнёс это с таким апломбом, с такой непоколебимой уверенностью в своём праве требовать, что я на мгновение даже опешил. Вот это наглость.

– Ага, уже бегу, волосы назад, – медленно протянул я, не скрывая издёвки. – А харя у тебя не треснет, Птицын? С чего ты взял, что я потащу тебя в госпиталь? Ты ж только что хвастался, как моих соотечественников резал. Теперь полежи, подумай о жизни.

– Я военнопленный! – взвизгнул он, брызгая слюной. – Ты обязан оказать мне медпомощь и обращаться гуманно! Есть конвенции!

– Ты не военнопленный, ты бандит с большой дороги, пойманный с поличным! – сказал я спокойно, почти буднично. – Ты переодет в чужую форму, ты убивал исподтишка, без соблюдения правил. Во все времена таких упырей вешали на ближайшем суку без суда и следствия. И ты ещё смеешь мне про конвенции вякать?

– Ты не имеешь права проводить бессудные казни, краснопузый! – злобно прошипел диверсант, но в его голосе послышалась не прежняя спесь, а что–то похожее на страх.

– Ну, вешать я тебя, конечно, не буду, – продолжил я тем же ровным, почти дружелюбным тоном. – Я тебя даже пальцем не трону, Птицын. Вот тебе моё слово. Я просто оттащу тебя подальше в лес, чтобы прохожие не обидели, и привяжу к дереву. Крепко привяжу, не сомневайся. Так что поживёшь ещё. Часов двенадцать, я думаю. Глядишь – к утру преставишься.

– Чтоб тебя раздолбило железным дрыном через жопу в рот! – выкрикнул он с такой яростью, что на губах выступила пена, смешанная с кровью. – Чтоб ты в нужнике утонул, сволочь! Чтоб тебя черви живьём сожрали!

– О, как поэтично, – я восхищённо покачал головой. – Образно. Ярко. Сразу видно тонкое дворянское воспитание. Привык, мудила, на денщиков орать.

– Ты, коровья морда, мне угрожать вздумал? – прохрипел он, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. – Да я таких, как ты, под Волновахой пачками в расход пускал. Тебе меня не сломать, щенок.

Я пропустил эти слова мимо ушей – что толку слушать пустые оскорбления – и достал из кармана «Наган», который нашел в кобуре Птицына при обыске. Револьвер был царского образца, со стертым до голого металла воронением, с костяными накладками на рукоятке, потёртыми и пожелтевшими от времени. Я покрутил его в руках, любуясь, как солнечный луч играет на стволе.

– Смотрю, у тебя старый «Наган», – задумчиво произнёс я. – Небось, с Гражданской его таскаешь? Смотри–ка, сохранил. А ты, выходит, сентиментален, Птицын. Память о прошлом хранишь.

Он молчал, сверля меня взглядом. Я, не торопясь, вынул из барабана шесть патронов и сунул их в карман. Потом взвел курок и положил револьвер на землю ровно посередине между нами

– Хочешь, оставлю его тебе? – спросил я вкрадчиво, почти шёпотом. – С одним патроном. Уйдёшь сам, быстро и легко. Как и полагается русскому офицеру.

В его серых глазах мелькнуло удивление, а потом что–то вроде понимания. Он решил, что я хочу сыграть в благородство. Но он ошибался – этим жестом я не проявлял к нему уважения – я не уважал предателей. Я предлагал ему сделку. Холодную, расчётливую сделку, в которой его смерть была лишь разменной монетой.

– Или мне пристрелить тебя, как бешеную собаку? – надавил я.

– Думаешь, я боюсь смерти, краснопузый? – произнёс он с отвращением. – Я её давно принял. Ещё тогда, в двадцатом, в Крыму, когда мы грузились на пароходы. Но умирать от рук такой твари, как ты – оскорбительно.

Он помолчал, глядя на ветки сосны, нависавшие над нами. Потом посмотрел на револьвер, лежащий на траве, и я понял – он сломался, он предпочтет быструю смерть мучительной многочасовой агонии.

– Что ты хочешь знать, щенок? – спросил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из–под земли.

– Вот это деловой разговор, – я с улыбкой кивнул, доставая из подаренного Недвигиным планшета блокнот и карандаш, и готовясь записывать. – Назови состав группы, поставленные задачи, позывные и места схронов. Расскажи, сколько ещё таких шаек действует в нашем тылу. И о планах немецкого командования – всё, что знаешь.

– Моя группа – восемь человек. Действуем автономно. Я – командир, – нехотя проговорил Птицын.

– Восемь? Но здесь только шестеро было? Где еще двое? – спросил я, непроизвольно оглянувшись, словно «потерянные» диверсанты уже подкрадывались с тыла.

– Двое погибли при нападении на одного из делегатов связи, – сквозь сжатые зубы признался диверсант. – Тот оказался не робкого десятка – успел выстрелить, прежде чем его взяли в ножи.

– А чего твои клевреты стояли столбами при разговоре? И почему ты им на немецком команды отдавал? – уточнил я.

– Так они же немцы! – попытался пожать плечами Птицын. – По–русски всего несколько слов понимают.

– Недоработка! – усмехнулся я. – Неужели необходимого количества предателей из «бывших наших» найти не смогли?

– Да людей–то хватало, эмигрантов и прибалтов, малороссов аж целый взвод, но в прошлом году наш батальон преобразовали в полк, и численность нижних чинов выросла в несколько раз. – Объяснил диверсант. – Естественно, что большинство из них – немцы. Для контакта с красными в каждой группе есть один или два человека, говорящие по–русски.

– Как ты сказал, твоя часть называется – восьмисотый учебный полк? – припомнил я и сопоставил его слова с информацией, прочитанной когда–то в Рунете. – «Бранденбург–800»? Бывший восьмисотый строительно–учебный батальон особого назначения?

– Откуда ты знаешь? – вытаращил глаза диверсант.

– Слухами земля полнится, Птицын, – неопределенно ответил я. – Давай дальше излагай: какие задачи были поставлены твоей группе?

– Уничтожение линий связи, перехват связных, дезорганизация тыла 4–й Армии, – четко, как «по писаному», ответил диверсант, видимо, уже смирившись со своей участью.

– Как осуществлялась связь с командованием? – продолжил я.

– Связь по рации раз в сутки, позывной «Берег–27». Рация в грузовике, – подробно ответил Птицын.

– Давно вы здесь? – уточнил я.

– Перешли на эту сторону сразу после захвата автомобильного моста через Буг, – ответил диверсант. – На рассвете. Здесь нас встретили двое… Один из них, говорящий по русски, уже погиб. Они пребывали на вашей территории с конца мая. Их сбросили на парашютах. Они должны были подготовить в лесу укрытия и тайники с оружием и боеприпасами.

Я немного удивился такому подробному ответу, но, Птицын, видимо, уже увлекся' нашей «милой» беседой.

– Где находятся укрытия и тайники? – спросил я.

– Места обозначены на карте, которая лежит в планшетке, в грузовике, – ответил диверсант.

– Сколько ещё таких групп в квадрате? – продолжил я.

– Две. В первой шесть человек. Они переодеты в форму НКВД. Позывной «Берег–11». Командир – лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии, хорошо говорит по–русски. Их задача – уничтожение красных офицеров, желательно высшего звена. Во второй группе – четырнадцать человек в армейской форме. Позывной «Берег–3». Командир – Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков. Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов – в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски. Обе группы действуют автономно, связь со мной не поддерживают – каждая работает по своему заданию.

Это была поистине бесценная информация – я торопливо скрипел карандашом – Птицына, что, называется, «несло» – даже пытками я бы не выбил из него такие подробности. Теперь, если быть внимательным, то при контакте можно вычислить диверсантов до того, как они всадят в спину нож.

– А что ты знаешь про планы немецкого командования? – спросил я, уже не особо рассчитывая на ответ.

Птицын поморщился – не то от боли, не то от досады, что приходится выдавать такое.

– Основной удар Вермахта на этом направлении идёт не на Малориту, а севернее – на Кобрин. 255–я пехотная дивизия, с которой дерётся ваша 75–я, должна сковать ваши силы, не дать перебросить резервы на главное направление. Главные силы – 4–я Танковая дивизия и 1–я Кавалерийская – идут в обход, с целью перерезать шоссе Кобрин–Брест и окружить всю брестскую группировку. Если это удастся – через три вся 4–я Армия окажется в котле.

Я перечитал записи, потом еще раз задал те же вопросы, сверяя со сказанным прежде – номера частей, позывные, имена командиров, численность групп. Птицын отвечал, уже не пытаясь огрызаться – видно было, что силы покидают его, и единственное, что его сейчас держит, – это «Наган» с одним патроном, лежащий на траве между нами.

– А ты действительно Федор Птицын? – спросил я, убирая блокнот. – Поручик белой армии?

– Федор Петрович Птицын, поручик Марковского полка! – гордо ответил бывший белогвардеец. – Потомственный дворянин.

– И как тебя угораздило в Вермахт попасть? – заинтересовался я.

Птицын заговорил – сначала медленно, цедя слова сквозь зубы, потом всё быстрее, словно торопясь избавиться от груза.

– Я родился в Воронеже, в семье надворного советника. В шестнадцатом году окончил Николаевское училище, получил звание подпоручика. В восемнадцатом вступил добровольцем в Марковский полк. В двадцатом, при эвакуации Крыма, ушёл с армией Врангеля за границу. В двадцать два года от роду остался без родины. Галлиполийский лагерь, потом – Германия. Нищета. Работал такелажником в порту Гамбурга, за гроши. Я, офицер, дворянин, таскал мешки с селитрой под окрики немецких мастеровых. В тридцать восьмом меня нашёл человек из Абвера. Спросил, хочу ли я вернуться на родину. Я ответил – да. С оружием в руках. Меня стали готовить, как агента. А в начале прошлого года зачислили в «800–й учебно–строительный батальон», который через несколько месяцев развернули в полк «Бранденбург–800». Задачи полка – диверсии и террор в тылу Красной Армии, захват стратегических объектов: складов, мостов, штабов.

Птицын замолчал и теперь смотрел на меня тяжело, исподлобья. Лицо его осунулось, черты заострились, и теперь он был похож не на бравого диверсанта, а на загнанного зверя – раненого, но всё ещё опасного. Я посмотрел на него и вдруг, сам не зная зачем, задал вопрос, который вертелся на языке с самого начала допроса.

– Ты мне вот что скажи, Птицын, – начал я лениво, с той же издёвкой, что и прежде. – Когда ты нацепил немецкие петлицы и поклялся вонючим колбасникам в верности, ты хоть понимал, что твои новые хозяева таких, как ты, за людей не считают? Для них ты – помойная крыса, которую пустили впереди себя. Расходный инструмент, который не жалко сломать и выкинуть на свалку. Ты настолько жалок, что согласился на это?

Он взорвался. Как перегретый паровой котёл, в который плеснули холодной воды. Лицо его побагровело, глаза налились кровью, на губах выступила розоватая пена.

– Заткнись! – заорал он, брызгая слюной. – Заткни свою поганую пасть, тупая скотина! Ты ничего не понимаешь, ты вообще не способен понимать! Германия – единственная сила, способная уничтожить вашу красную чуму! Ту заразу, что вы принесли в Россию! Я служу великой идее очищения! Я служу будущему, которого у таких, как ты, никогда не будет! А ты – просто грязь под ногами, тебя раздавят и даже не заметят!

Я слушал его вопли и сохранял на лице выражение добродушной заинтересованности, словно наблюдал за редким зоологическим явлением, вроде спаривания капибар. Когда он выдохся и замолчал, тяжело дыша и хватая ртом воздух, я покачал головой:

– Очищение, значит, – произнёс я задумчиво. – Красивое слово. А скажи–ка, «очиститель», почему ты в передовые части Вермахта не записался? Чего пошёл в диверсанты? Почему выбрал самую грязную работу – связных на тыловой дороге резать, а?

Он не ответил, только смотрел на меня с невыразимой ненавистью. Я продолжал, всё тем же обманчиво–ленивым тоном:

– А я тебе скажу, почему. Потому что у тебя кишка тонка на честный бой против нас выйти. Ты же нас боишься, Птицын. Всегда боялся, с самой Гражданской. Ты испугался ещё тогда, в двадцатом, когда твой хвалёный Марковский полк драпал от красных, бросая обозы и артиллерию. Ты испугался, когда грузился на пароход, лишь бы не остаться на родной земле. И сейчас ты тоже испугался – именно поэтому ты не пошёл в обычную пехоту, а спрятался за спины таких же перебежчиков. А как только напоролся на достойного противника – сразу всё слил. Мы вас шестерых вдвоём размотали, без собственных потерь. Два молодых пацана, по сути. Ты не воин, Птицын. Ты падальщик. Шакал.

Я решительно взял с земли «Наган» и поднялся. Птицын смотрел на меня, и в его серых, водянистых глазах читалось что–то похожее на облегчение. Он думал, что сейчас я отдам ему револьвер, как обещал, и он сможет уйти сам, красиво, как офицер. Он уже представлял себе этот момент – последний выстрел, и всё, и нет больше ни боли, ни страха, ни позора. Но он ошибался. Никакого «благородного ухода» для него не будет. Я и не собирался давать ему этот шанс – с самого начала не собирался. Моё обещание было всего лишь приманкой, на которую он, мучимый страхом медленной смерти, жадно клюнул. Всё, что ему светило, – это казнь за предательство своей страны и своего народа. И я должен провести ее собственноручно.

– Сдохни, мразь! – сказал я и нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Пуля вошла ему в живот. Птицын дёрнулся, захрипел и затих, уставившись в небо остановившимся взглядом. Я бросил «Наган» ему на грудь – старый револьвер с костяными накладками, хранивший память о его прошлом, отныне будет лежать с ним в сырой земле.

Я постоял над трупом, прислушиваясь к своим ощущениям. Внутри было пусто. Ни радости, ни торжества, ни сожаления. Просто констатация факта – одним врагом стало меньше. Третье правило выполнено. За спиной не осталось живого врага, который мог бы выстрелить в спину.

На звук выстрела прибежал Олег со «светкой» наизготовку.

– Кто стрелял? – его взгляд упал на труп предателя.

– Диверсант… умер! – усмехнулся я. – Но успел рассказать много интересного. Пошли, надо проверить грузовик. А потом – дальше! И так времени много потеряли.

Лес звенел тишиной. Солнце уже начало клониться к закату, пробиваясь сквозь кроны длинными, косыми лучами, похожими на золотые шпаги. Пахло смолой и увядающей лесной геранью. Где–то совсем близко, в кустах, громко и требовательно затрещала сорока.

Мы подошли к грузовику, стоящему метрах в тридцати от места засады, «мордой» в кусты. «Опель–Блитц», трёхтонный, с характерным тупым носом и зигзагообразной эмблемой на капоте. В лобовом стекле зияла пробоина от пули, на водительском сиденье запеклась лужа тёмной крови. В кузове, крытом брезентовым тентом, я обнаружил армейскую рацию «Телефункен» в металлическом кожухе, с гарнитурой и запасными лампами, а также несколько ящиков с боеприпасами – патроны для «ППД», гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками, и два пулемёта «ДП–27», снятые, видимо, с мотоциклов связных. Возле рации лежал немецкий офицерский планшет – из черной эрзацкожи. Я раскрыл его – внутри, как и говорил Птицын, обнаружилась карта этого района с нанесёнными на неё условными знаками – местами укрытий и схронов. Там же увидел несколько блокнотов – как чистых, так и с шифрами.

Всё это богатство следовало доставить в штаб – пусть изучают. Но сейчас у нас было четкое определенное задания.

– Олег, слушай сюда! – сказал я товарищу, вылезая из кузова. – Нам бы, по–хорошему, надо похоронить своих и убрать чужих. Но времени на это нет. Сделаем так: я сейчас выгоню на дорогу этот катафалк, мы погрузим в него трупы и оружие, и поедем в Кобрин. Там сдадим «кому надо»!

– А мотоциклы бросим? И свой тоже? – деловито уточнил Олег, даже и не подумав оспаривать мой приказ.

Я мысленно чертыхнулся. Оставлять на дороге четыре исправных мотоцикла с полными баками горючего – пример настоящего вредительства. Бросать такую ценную технику – недопустимо. Но и тащить их с собой мы не могли.

– Мы их припрячем, – решил я. – Замаскируем в лесу, а потом, если будем возвращаться этой дорогой, заберём. Или сообщим в штаб, чтобы кого–нибудь прислали.

Орлов молча кивнул и посмотрел на меня с тем особым выражением, с каким смотрит солдат на командира, которому доверяет. Но все же спросил:

– А по нам не будут стрелять, если мы приедем в Кобрин на немецком грузовике?

Я с досадой шлепнул себя ладонью по лбу – туплю, никак не привыкну к новым условиям реальности – это в моем времени производитель автомобиля не имел большого значения – никто не удивлялся «иномарке», но здесь…

– Тогда так: прячем грузовик и лишние мотоциклы, едем на своем! – я второй раз за минуту переиграл задумку. – Загоним поглубже в лес, чтобы с дороги видно не было. Давай, за работу

Мы работали быстро и сноровисто, словно всю жизнь только этим и занимались. Три мотоцикла – два с колясками и один без – мы откатили в лес и спрятали за густым ельником, метрах в двадцати от дороги. Замаскировали ветками, присыпали прошлогодней хвоей, чтоб не блестели металлические части на солнце.

Потом я подогнал грузовик к месту засады, Олег зацепил тросом бревно и я сдернул его в сторону. На загрузку в кузов трупов ушло еще полчаса. Но зато на месте боя не осталось никаких следов, кроме стреляных гильз и дырок от пуль в стволах деревьев. Для «Опеля» нашлось подходящее местечко в полукилометре дальше – узкий проем между соснами уводил в глубину леса метров на сорок.

– Всё, Олег, на сегодня хватит. Пора выдвигаться в Кобрин, – устало сказал я, садясь в седло нашего мотоцикла. С собой «на память» я прихватил только планшетку с картой, «ППД» с четырьмя запасными магазинами и трофейный «Вальтер РРК».

Дорога снова легла под колёса. Мотор ровно гудел, в коляске побрякивали диски. Олег внимательно следил за обстановкой, поводя стволом пулемета. Впереди нас ждал мост через Риту. И дальше, километров через тридцать – Кобрин. Я знал, что чем ближе мы будем подъезжать к городу, тем выше шанс нарваться на новую засаду. Но пока впереди, насколько хватало глаз, не было видно ни души. Только шоссе, да тёмные стены леса по сторонам. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени и окрашивая облака в нежно–розовые тона, и я подумал, что этот долгий день, двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого, наконец–то подходит к концу. Как же я ошибался…