Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Я стоял в стрелковой ячейке правого окопа, рядом с Терентьевым, и смотрел на северо–восточный берег. Вода журчала под сваями, солнце пекло макушку. Минуту назад из леса на том берегу прозвучало несколько выстрелов – одиночных, винтовочных. Скорее всего, это боец Сафонов, посланный в дозор, засёк немцев и обстрелял их, как приказал лейтенант. Значит, враг близко.

Я прикрыл глаза и мысленно перебрал, что было сделано за последний час. Аккумулятор с «BMW» мы сняли быстро – я открутил клеммы, вытащил тяжёлую чёрную коробку, поставил в нишу окопа, прикрыл плащ–палаткой от пыли. Потом мы с Орловым на плоскодонке подплыли к опорам. Лодка была старая, рассохшаяся, с облупившейся зелёной краской на бортах. Вёсел не нашлось – гребли руками, по очереди. Вода в Рите оказалась довольно холодной, градусов пятнадцать, не больше. Течение у опор было быстрым, лодку норовило развернуть бортом, и Орлову пришлось приложить немало сил, чтобы удержать нас на месте.

Я прикрепил ящики с толом к сваям. Ни веревки, ни стальной проволоки у нас не было, поэтому использовал куски кабеля – обматывал вокруг бревна и завязывал узлом. Потом вставил электродетонаторы в толовые шашки, проковыряв гнёзда под них ножом, подарком Зимина. Подсоединил провода, протянул их под настилом на берег. Там мы замаскировали кабель песком и дёрном, присыпали сухой травой.

От поливания настила бензином я отказался в последний момент. Уже снял с коляски канистру – и вдруг остановился. Что–то щёлкнуло в голове. Во–первых, бензина было слишком мало. Десяток литров, не больше. На поджог такого большого сооружения не хватит – вспыхнет, прогорит несколько досок и погаснет. Во–вторых, на жаре он быстро испарится – через час от него ничего не останется. А в–третьих, запах бензина насторожит немцев. Они не дураки. Если дозор учует горючее, сразу поймут – мост подготовлен к уничтожению. И тогда никакого «огневого мешка» не получится.

В лесу на том берегу снова хлопнули несколько выстрелов, теперь уже поближе, словно Сафонов отходил, огрызаясь огнем. Я открыл глаза и вернулся в настоящее.

На дороге показался Сафонов с винтовкой в руках. Он перебежал через мост, пригибаясь, словно под обстрелом. Добежав до окопа, прыгнул вниз, и почти минуту тяжело дышал, не в силах доложить.

– Товарищ лейтенант. Немцы! – проговорил он наконец. – Примерно двадцать пять–тридцать человек. В пятистах метрах отсюда. Спешиваются. У них шесть пулемётов. Три грузовика и один мотоцикл.

Терентьев кивнул, не отрывая взгляда от моста:

– Ждём, когда выйдут на открытое место. Молодец, Сафонов! Дуй в левый окоп. И напомни там ребятам: без команды не стрелять!

Сафонов перебежал к левой ячейке.

Я поправил установленный на бруствере «МГ–34», доставшийся мне «в наследство» от десантников. Рядом лежал «МР–40» – на случай ближнего боя. На пояс я повесил сразу два немецких патронташа на три автоматных магазина каждый. Шесть магазинов – почти полтораста патронов. Уже чуть ближе к тому запасу, который я привык таскать на себе.

Слева от меня, в центральной ячейке, стоял Терентьев с «ППД». Сразу за ним – Орлов со своей «СВТ». Еще три пограничника, с «дегтярем» и «АВС», устроились правее. План Терентьева был прежний, как в ночном бою – дать немцам втянуться на мост и расстрелять в упор. Единственное отличие – отказались от «засадного полка» – побоялись, что днем его обнаружат.

Прошло почти десять минут после появления Сафонова и вот из леса на том берегу осторожно вышли немцы. Передовой дозор – пять человек с карабинами «Маузер» в руках. Шли грамотно: один впереди, двое по бокам, двое прикрывают сзади. Дистанция – пять шагов. Карабины у плеча. Передняя тройка крутила головами на сто восемьдесят градусов, внимательно осматривая каждый метр пространства перед собой. Двое отделились, обошли сгоревшие полуторки. Один наклонился, поднял с земли обгорелую толовую шашку, сообразил, что это такое, – и тут же отбросил подальше.

Потом они двинулись к мосту.

Терентьев тихо, сквозь зубы, пробормотал:

– Тихо, спокойно! Без команды не стрелять! Не шуметь и даже не дышать! Ждём…

Немцы шли медленно. Доски скрипели под подошвами. Первый солдат замер, что–то заметив на настиле. Опустился на корточки, провёл пальцами по древесине. Второй подошёл, наклонился. Первый указал на тёмное пятно крови, уже успевшее впитаться и дырки от пуль. Они обменялись короткими фразами – я не расслышал слов, но через секунду двинулись дальше.

Дошли до конца моста. Остановились. Осмотрели наш берег – кусты, иву, дорогу. Никого. Пошли дальше по дороге, вглубь леса. Замаскированный «секрет» не обнаружили – мы сидели тихо, не шевелились. Немцы прошли по дороге около ста метров, ничего не нашли и через несколько минут вернулись на мост. Старший дозора поднял руку и дал отмашку основным силам.

Из–за деревьев выдвинулась пехотная цепь.

Двадцать пять человек. Шли небыстро, но уверенно, с интервалами в три–четыре шага. Шесть пулемётов распределены по фронту. Командовал ими вроде бы такой же, как все, солдат, в каске. Он шёл чуть позади цепи, и подгонял солдат резкими окриками. С такого расстояния я не видел погоны – от прочих его отличало лишь оружие – висевший на груди «МР–40». Вероятней всего взводом командовал не офицер, а фельдфебель.

Немцы двигались спокойно, без перебежек – они, похоже, уверились в отсутствии засады – дозор доложил, что в округе никого нет. Но, подойдя к мосту метров на двадцать, фельдфебель поднял руку, и солдаты остановились, кто где был. Командир подозвал к себе одного из пулемётчиков, начал о чём–то с ним говорить, показывая рукой на наш берег, и на сгоревшие полуторки. Я предположил, что они совещаются – пересекать ли реку всем взводом или выслать небольшую группу.

Фельдфебель, видимо, решил не рисковать. Он отдал короткий приказ, и от цепи отделилась пятёрка. Остальные остались на берегу, распределившись вдоль кромки воды, взяв оружие наизготовку.

Новая пятерка пошла на соединение с дозором, солдаты которого так и стояли на нашем берегу, буквально в пятнадцати метрах от «секрета». Когда они дошли до середины, Терентьев резко выдохнул:

– Огонь!

Я вжал приклад «МГ–34» в плечо, левой рукой надавил сверху на шейку приклада, гася подброс. Длинной, на половину «улитки», очередью, прошелся по противоположному берегу, целясь в то место, где стоял фельдфебель.

Он упал вместе со своим соседом–пулеметчиком – пули перечеркнули их поперёк груди. Топчущийся рядом «второй номер» попытался бежать, но моя очередь догнала его через несколько шагов.

А на мосту творился сущий ад – первая пятерка, стоящая к нам ближе всех, погибла мгновенно – дозорные даже не успели понять, что их убивают. Вторая пятёрка заметалась по мосту. Один упал сразу – пуля вошла ему в грудь, и он рухнул на колени, выронив карабин. Второй встал в стойку для стрельбы с колена, но вскинуть оружие не успел – пулеметная очередь прошлась по доскам, взметая щепки, и он опрокинулся на спину. Оставшиеся трое залегли, вжимая головы в плечи, – инстинкт, бесполезный на таком открытом месте. Один вскочил, побежал обратно, к своим, – и тут же упал, срезанный пулей.

Двое последних сообразили, что укрытия нет. Один перемахнул через перила и прыгнул в реку. Второй замешкался – и очередь из «дегтяря» догнала его уже на краю – он упал в воду плашмя. Первый грёб отчаянно, но вода вокруг него словно вскипела от пуль и он, не сделав и десятка гребков, ушел на дно.

Немцы на том берегу залегли, практически мгновенно открыв ответный огонь. Пять пулемётов ударили по нашим позициям. Пули секли бруствер, впивались в дёрн, расщепляли стволы деревьев. Одна прошла у самого моего виска, обдав горячим воздухом. Другая ударила прямо перед Терентьевым, выбив фонтанчик земли. Лейтенант даже не пригнулся – он стрелял из «ППД» короткими очередями, целясь по вражеским пулеметчикам.

Справа вскрикнули. Я скосил глаза. Захаров завалился на бок, схватившись за плечо. Сквозь пальцы текла кровь.

– Захар! Живой? – крикнул Терентьев, не оборачиваясь.

– Живой, товарищ лейтенант! – ответил Захаров сквозь зубы. – Кость, кажется, цела.

– Перевяжись! Кузьмин, помоги ему!

Кузьмин отложил «АВС», подполз к Захарову, достал трофейный индивидуальный пакет. А бой продолжался. Немцы на голом берегу были как на ладони. Я бил по ним короткими очередями – по два–три патрона, не больше, чтобы не перегревать ствол, стараясь выцеливать пулеметчиков. Один вражеский пулемёт замолк, потом второй – его снял Терентьев.

Прошло минут пять. Бой плавно перетёк в стадию позиционной перестрелки. Но преимущество постепенно переходило к нам. Ведь немцы лежали на берегу, вжимаясь в траву и корни деревьев. А мы стояли в окопах, защищённые бруствером.

И кто–то из уцелевших вражеских командиров, унтер–офицер или гефрайтер, все–таки понял бесперспективность атаки и дал команду отступить. Солдаты начали отходить короткими перебежками, прикрывая друг друга, таща раненых.

Пара минут – и они скрылись за деревьями, оставив на берегу шесть тел.

Я перевёл дух, сменил «улитку» – последнюю, больше не осталось. Терентьев вытер пот со лба, посмотрел на меня.

– Кажется, они поняли, что нахрапом нас не взять, – сказал я. – Больше на мост не сунутся. Потеряли почти половину взвода.

Терентьев глянул на опустевший берег.

– Поняли. Как думаешь, что они будут делать?

– Сейчас они тщательно оценят риски и сообразят, что без артиллерии эту позицию не взять. Фланговый обход невозможен. А мост простреливается насквозь. Думаю, они обязательно вызовут подкрепление – хотя бы пару пушек.

– У них есть рация? – спросил Терентьев.

– На грузовиках я её не видел. Но они могут послать на мотоцикле нарочного к основным силам. Это надолго – туда–обратно – несколько часов. В лучшем случае подкрепление появится вечером. Но скорее всего – завтра утром.

Терентьев задумчиво посмотрел на аккумулятор в нише. Провода от него уходили под бруствер, к мосту. Он молчал, и я понимал, о чём он думает. Мост заминирован. Одно движение – и два пролёта рухнут в воду. Но приказа на уничтожение нет. И не будет – связь со штабом потеряна. Значит, решение придётся принимать ему самому. И отвечать за него – тоже самому.

– Значит, у нас есть время, – сказал он наконец.

– Командуй, а я, пожалуй, посплю – уже сутки на ногах. Разбуди, как только немцы зашевелятся.

Я сел на дно окопа, прислонился спиной к прохладной земляной стенке и закрыл глаза. Пахло травой, порохом и речной свежестью. Где–то в лесу стучал дятел – монотонно и гулко, как маятник. Усталость навалилась, как бетонная плита. Но уснуть не получалось – слишком много мыслей крутилось в голове.

Первый день войны. Сутки. Всего сутки прошли с того момента, как я очнулся в теле молодого красноармейца, под грохот танковых пушек и пулемётных очередей. А казалось, что прошла целая жизнь – слишком долго тянулся самый длинный день в году – 22 июня 1941 года. Контуженный, ничего не понимающий, я очнулся в этом мире всего двадцать четыре часа назад. Вокруг – танки с крестами на броне, немцы, как на кадрах кинохроники – только цветные, живые и очень злобные. Я успел поучаствовать в отражении танковой атаки всего с одной гранатой и «Наганом», кинжальным фланговым огнём сорвал атаку немецкой пехоты из станкового «Максима», сходил в рукопашную, был арестован командиром роты за мародёрство и нарушение формы одежды, «отмазан» комдивом, послан для налаживания связи в Кобрин. С трудом прорвался туда через заслоны вражеских диверсантов из полка «Бранденбург-800» и десантников из Первого парашютно–егерского полка – только чтобы увидеть пустое здание штаба армии. И утренние приключения – потерял мотоцикл, добыл новый, заминировал мост, – и вот теперь сижу в окопе у реки Рита, жду новой атаки.

Терентьев подошёл и сел рядом. Он долго молчал, потом сказал:

– Спасибо, Володя. Ты много для нас сделал.

– Пока не за что, – ответил я. – Вот когда мост взлетит на воздух вместе с немецкими танками – тогда и поблагодаришь.

– Ты думаешь, они пустят танки впереди пехоты? Что–то сомневаюсь! – даже привстал Терентьев.

– Нет, не пустят, конечно же, а жаль, – усмехнулся я и покачал головой. – Сейчас они подтянут артиллерию, размолотят тут всё в радиусе ста метров. Потом снова пошлют разведку. Потом пехоту. И только потом, если всё это сработает, – танки.

Терентьев сидел рядом и молчал. Его лицо казалось старше своих лет. Глубокие морщины у глаз, седина на висках, плотно сжатые губы. Ему было не больше двадцати пяти, но он уже выглядел как человек, прошедший через всё.

– О чём думаешь? – спросил я, чтобы нарушить молчание.

– О приказе, – ответил он. – Я всё думаю – может, ты прав? Может, стоит взорвать мост прямо сейчас и уходить? Сохранить людей.

– А что тебе мешает?

– Ты знаешь, – он горько усмехнулся. – У меня есть приказ командира отряда. «Охранять объект до особого распоряжения. Уничтожить только при явной угрозе захвата противником и невозможности его дальнейшего удержания».

– Слушай, лейтенант, а вот, к примеру, приказ комдива Недвигина, будет для тебя обоснованным распоряжением? – заинтересовался я. – Если я сейчас метнусь в Малориту, и привезу тебе приказ взорвать мост и отходить на соединение с основными силами, ты как поступишь?

Терентьев глубоко задумался.

Мы снова замолчали. Солнце начало клонится к западу. В окопе пахло сырой землёй, и оружейной смазкой. От реки тянуло прохладой. Где–то в лесу закуковала кукушка, в унисон со стуком дятла.

– Знаешь, Володя, – вдруг сказал Терентьев, – я ведь вчера, когда ты уехал, долго думал над твоими словами. Ну, про то, что немцы – не люди, а упыри.

– И что надумал? – пробурчал я.

– Я раньше никогда не убивал… людей. Стрелять по ним – не страшно, почти как на стрельбище по мишеням. Но вот потом, когда видишь их лица… молодые… еще минуту назад полные жизни… наваливается ужас. Но ты сказал, что они не люди – и мне сразу стало легче.

– Привыкнешь, – сказал я. – Эта война надолго.

– Ты так уверенно говоришь, – он посмотрел на меня искоса. – Будто знаешь что–то, чего не знаю я.

Я промолчал. Объяснять ему, что я знаю будущее, было бессмысленно. Всё равно не поверит.

– Ладно, – Терентьев поднялся. – Пойду проверю ребят. Отдыхай пока.

Он выбрался из окопа и ушёл. Я закрыл глаза и начал проваливаться в сон.

Проснулся от того, что кто–то тряс меня за плечо. Открыл глаза – Орлов. Лицо встревоженное, глаза широко раскрыты.

– Вовчук, – сказал он шёпотом, – кажется, опять началось.

Я вскочил, схватил автомат и выглянул из окопа. Солнце почти коснулось горизонта. Значит, я проспал несколько часов. На том берегу, на опушке леса, было заметно какое–то движение. Мелькали тени, слышался отдалённый гул моторов.

Терентьев уже был на месте. Он стоял у бруствера с биноклем в руках и напряжённо всматривался в противоположный берег.

– Ну, что там? – спросил я.

– Я вижу за деревьями на дороге три мотоцикла, и бронетранспортёр. – ответил он, не отрываясь от бинокля. – Стоят там и чего–то ждут.

– Скорее всего их командир сейчас тоже за нами наблюдает в бинокль, – сказал я. – Вот по результатам его наблюдения они и будут дальше действовать.

Я отложил автомат и проверил пулемет, снял его с предохранителя. Орлов приложился к «СВТ». Пограничники изготовились к бою – я слышал, как они передёргивают затворы, тихо переговариваются, поправляют подсумки с патронами.

Тишина стояла такая, что было слышно, как муха жужжит над бруствером. Только река журчала под сваями да на другом берегу еле слышно гудели моторы.

– Ждем! – тихо сказал Терентьев. – Что же они там затеяли…

Я прижался щекой к прикладу и поймал в прорезь прицела опушку леса на том берегу. Там, между стволами сосен, уже отчётливо виднелись характерные очертания немецких касок.

Глава 16

Солнце почти коснулось горизонта, и его лучи окрашивали воду Риты в багровый цвет. От реки потянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом тины и пороховой гари, которая так и не выветрилась после дневного боя.

Терентьев молчал, но я чувствовал его напряжение – неестественно прямая спина, нервное подрагивание пальцев, сжимающих бинокль. Пограничники в соседних ячейках замерли – ни шороха, ни звяканья оружия. Движение на том берегу стало заметнее. Между деревьями мелькали тени – много теней. Слышался отдалённый рокот моторов, лязг металла. Немцы явно готовились к серьёзному штурму.

– Чего они ждут? – тихо спросил Терентьев, не отрываясь от бинокля. – Темноты?

– Вряд ли, – ответил я. – В темноте им воевать будет сложнее. Это же не специально натасканные на ночные операции десантники, а простая пехота. Сейчас арту подтянут и начнут. До заката почти час – успеют.

Тишина давила. Даже дятел, который стучал весь день, замолчал.

Внезапно за рекой раздались хлопки и нарастающий свист. Знакомый звук…

– Миномёты! – заорал я. – Ложись!

Первый разрыв грохнул в воде метрах в двадцати от моста, вздыбив столб черного ила. Брызги забарабанили по доскам настила. Второй прилёт пришелся на лес за нашими позициями. Взрывная волна качнула верхушки сосен, посыпалась сбитая хвоя. Я инстинктивно вжал голову в плечи, отметив про себя: вилка. Работали из двух минометов калибра 80 миллиметров.

– Сейчас накроют, – пробормотал я, вжимаясь в стенку окопа.

И они накрыли. Третья мина легла перед окопом, метрах в пяти. Четвертая – прямо на бруствере, разорвав на куски трофейный пулемет. Меня оглушило, в лицо ударила горячая волна, полетели комья земли и щепки. В ушах зазвенело. Пятая, шестая, седьмая, восьмая – рванули вокруг нас – немцы били из двух стволов, методично, с интервалом в несколько секунд. Мины ложились одна за другой, перепахивая наш берег. Взрывы сливались в сплошной грохот. Осколки секли бруствер, впивались в деревья, крошили ветки. Дым и гарь заволокли всё вокруг, дышать стало невозможно. Я закрыл нос пилоткой, но это мало помогало. Воняло тротилом, горелой древесиной и ещё чем–то кислым, тошнотворным.

Пограничники залегли на дне окопа. Терентьев, всего лишь пригнувшись, периодически, во время секундных пауз, выглядывал наружу. Орлов сполз по стенке ячейки на корточки и замер, прижимая «СВТ» к груди.

Внезапно одна из мин угодила прямо в левый окоп. Я увидел, как в облаке дыма, пыли и мелких обломков мелькнуло изломанное человеческое тело.

– Сафонов! Измайлов! – крикнул Терентьев, – Захаров! Кто–нибудь, отзовитесь!

Но ответа не было.

Я не успел осмыслить увиденное, потому что следующая мина разорвалась совсем рядом – в ответвлении нашего Г–образного окопа, где укрывался Нефёдов. Оттуда повалили клубы густой пыли. Сидевший ближе всех к повороту Орлов вскрикнул и завалился набок, схватившись за живот.

– Олег! – я рванулся к нему, не обращая внимания на свист очередной мины.

Орлов попытался что–то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я оттащил его подальше от поворота, уложил на дно. Достал из кармана трофейный перевязочный пакет, зубами разорвал обёртку. Снял с него ремень, задрал гимнастёрку – и на секунду замер. Осколок вошёл в правый бок, чуть ниже рёбер. Ранка была небольшой, но кровь шла тёмная, густая. Задета печень. Я сразу понял – шансов у товарища почти нет.

– Потерпи, Олег, потерпи, – бормотал я, обматывая бинт вокруг туловища.

Орлов смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них не было паники или страха – скорее, удивление. Так смотрят люди, которые ещё не осознали, что с ними случилось.

– Вовчук… – прошептал он. – Больно…

– Потерпи, – повторил я. – Всё будет нормально.

Я врал. И он, кажется, это понимал.

Интенсивность обстрела постепенно снижалась. Мины продолжали падать, но реже, и теперь они ложились дальше – немцы переносили огонь в глубину нашей обороны. Сквозь грохот разрывов я услышал новый звук: нарастающий рёв моторов.

Терентьев поднялся в полный рост, несмотря на свист осколков, и выглянул из–за полуразрушенного бруствера.

– К бою! – его голос перекрыл шум моторов. – Атака с фронта!

Я закончил перевязку Орлова, уложил его поудобнее, подобрал автомат и осторожно высунулся. Сквозь пелену дыма было видно, как из леса, ломая кусты, выползают два бронетранспортёра «Sd.Kfz. 251» – угловатые, с характерными скошенными бортами. За ними, пригнувшись, двигалась пехота. Я насчитал не меньше полусотни человек. Серьезно за нас взялись…

С турелей БТР трассирующими пулями ударили пулемёты. Огонь был шквальным. Оранжевые «светлячки» вспарывали бруствер, не давая поднять головы.

Один бронетранспортер начал медленно вползать на мост. Доски настила трещали под его тяжестью. Пехота шла за ним, прикрываясь броней. Второй БТР занял позицию левее, между сгоревших остовов полуторок, и оттуда поливал наш берег сразу из двух «МГ».

Я припал к прицелу «МР–40» и дал очередь по головному бронетранспортеру. Пули высекли искры из лобовой брони, но не причинили вреда. Я дал ещё одну – тот же результат. Эх, сейчас бы «эрпэгэ»! Но до его изобретения еще несколько лет. В магазине закончились патроны. Я машинально вставил в приёмник полный и попытался отсечь пехоту – но никак не мог в них попасть. Сейчас то, что мы могли простреливать мост продольным огнем, играло против нас – я со своего места видел только покатый капот «Sd.Kfz. 251» и бронезаслонки мест водителя и командира. А вражеские пехотинцы, высовывались из–за кормы лишь на доли секунды, чтобы сделать в нашу сторону неприцельный выстрел.

– Кузьмин! – крикнул Терентьев, поливая немцев на мосту из «ППД». – Кузьмин, огонь! Что ты вошкаешься!

Сидящий в ячейке на правом фланге нашей позиции, Кузьмин наконец закончил чистить от набившейся во все щели пыли свой «ДП–27», поставил пулемет на развороченный бруствер и принялся поливать наступающих немцев длинными очередями. Правильно – нет смысла экономить патроны – если сейчас не отобьемся, они уже не понадобятся. Пограничник завалил парочку идущих за бронетранспортером солдат. Но его позицию тут же засекли. Длинная очередь с турельного «MГ–34» прошлась по его ячейке, и «дегтярь» замолчал. Я скосил глаза – Кузьмин лежал ничком, уткнувшись лицом в землю, и вокруг его головы расплывалось тёмное пятно.

– Твою мать, – выдохнул я.

– Что с ним? – не отрываясь от приклада, спросил Терентьев.

– Двести, – мрачно ответил я. – Наповал.

Лейтенант странным образом понял мои слова. Сморщившись от сожаления, он добил остаток диска и присел, чтобы перезарядиться.

БТР на мосту продвинулся уже до середины. Пехота шла за ним почти в полный рост – видели, что ответный огонь почти стих. Пулеметы со второго «Sd.Kfz. 251» продолжали методично прочёсывать наш берег. Пули с визгом пролетали над головой, срезали ветки, впивались в дёрн бруствера. И мины всё ещё продолжали рваться в нашем «ближнем тылу» – буквально метрах в тридцати за спиной.

Что из этого «богатого ассортимента», пуля или осколок, досталось Терентьеву, я не успел заметить. Он упал на дно окопа, но тут же попытался встать, схватившись правой ладонью за плечо левой руки, чуть выше локтя. Между пальцев обильно потекла кровь.

– Лейтенант! – я метнулся к нему.

– Пустяки, – прохрипел он, отмахиваясь. – Задело малость.

Я достал последний перевязочный пакет и попытался рассмотреть рану, но Терентьев отмахнулся от меня:

– Не надо, говорю! Помоги встать!

Я поддержал его за ремень и рывком поставил на ноги. Мы одновременно оглядели поле боя. И поняли, что мы в глубокой жопе – немцы миновали середину моста. Пулемёт на бронетранспортере вёл интенсивный огонь, пехотинцы поддерживали его из карабинов. Я слышал их торжествующие крики – они радовались отсутствию ответного огня с нашей стороны.

Терентьев, стиснув зубы от боли, выдавил:

– Сошников! Взрывай мост!

Я бросился к нише, где был спрятан аккумулятор. Сорвал плащ–палатку. Чёрная коробка была на месте, клеммы блестели. Провода я заранее подготовил – одну жилу намотал на клемму, вторая была свободна. Мне нужно было всего лишь коснуться концом второй жилы второй клеммы.

Я приложил провод. Ничего. Ни вспышки, ни грохота. Я попробовал ещё раз – тот же результат. Проверил соединение первой клеммы – всё было затянуто на совесть. Снова приложил провод. Тишина.

– Не работает, – сказал я, и голос мой прозвучал глухо, словно со стороны.

– Что значит, не работает? – Терентьев повернул ко мне побелевшее лицо.

– Похоже, что провод перебило, – скривился я от досады.

Терентьев посмотрел на аккумулятор, потом на мост, потом на меня. Немцы прошли уже три четверти пути. БТР почти достиг нашего берега. Пехотинцы, ободрённые отсутствием сопротивления, шли в полный рост, лишь изредка делая одиночные выстрелы. Миномётный обстрел прекратился – миномётчики не хотели задеть своих.

В глазах Терентьева что–то мелькнуло – не страх, не отчаяние. Решимость.

Он вырвал аккумулятор из моих рук.

– Лейтенант, ты чего…

Договорить я не успел. Он толкнул меня в грудь – сильно, резко, неожиданно, так что я опрокинулся на дно окопа.

– Надо было тебя послушать и рвануть заранее, – бросил он хрипло. – Но я принял решение ждать… Теперь сам закончу дело. Уходи, Володя!

И, не давая мне опомниться, перевалился через бруствер. Я вскочил, но он уже полз – быстро, рывками, прижимая аккумулятор к груди. Полз к кромке воды – только там, у самого моста, можно было найти неповрежденный конец кабеля.

– Лейтенант, стой! – заорал я.

Но он не остановился. Да я и не ждал, что остановится.

Немцы заметили Терентьева не сразу – их внимание было приковано к лесу на нашем берегу, а не к полосе песка у воды. Однако когда лейтенант прополз метров десять, один из пехотинцев, подскочив к перилам, свесился вниз и закричал, показывая на него. Несколько стволов немедленно развернулись в его сторону. Пули начали взбивать фонтанчики песка вокруг ползущего пограничника – один, второй, третий.

Я положил «MP–40» на остатки бруствера и дал длинную очередь по мосту. Не целясь – просто чтобы заставить их пригнуться. Один из солдат упал – то ли я попал, то ли сам споткнулся. Но огонь по лейтенанту не прекратился. Тогда я заорал – громко, во всё горло, отвлекая внимание на себя. Меня тоже заметили – часть солдат переключилась на другую цель. Пули засвистели вокруг, срезая ветки над головой, впиваясь в бруствер. Я сменил магазин, снова высунулся и дал ещё одну очередь.

Терентьев успел заползти в «мёртвую» зону у самой воды – теперь с моста его было не достать. Я видел, как он разрывает песок руками – здоровой и раненой, не разбирая. Нашел оборванный конец кабеля, подтянул к себе. Зубами стал сдирать изоляцию.

Я стрелял на расплав ствола, менял магазин, стрелял, снова менял. Оба патронташа опустели. Я вставил шестой, последний, передёрнул затвор и… вдруг понял, что мне не отвечают – на мосту началась суета – немцы поняли, что происходит что–то неладное, но не могли разобрать, что именно. БТР на мосту дал задний ход, но было поздно.

Терентьев замкнул цепь. Разглядеть в этот момент его лицо я не сумел – видел только сгорбленную фигуру в зелёной гимнастёрке на фоне тёмной воды.

Ослепительная белая вспышка резанула по глазам. На долю секунды я увидел каждый лист на деревьях, каждую доску настила, каждую фигурку на мосту – застывшие, словно на фотографии. А потом раздался грохот, ударивший по барабанным перепонкам. За ним пришла ударная волна. Она была такой силы, что меня приложило спиной о стенку окопа.

Два центральных пролёта подпрыгнули в воздух, словно игрушечные, и рухнули в реку. Бронетранспортер завалился на бок и с чудовищным всплеском ушёл под воду – только гусеницы мелькнули в воздухе. Немцы, прятавшиеся за ним, полетели в реку вместе с обломками досок и брёвен. На берег обрушилась волна «цунами» – грязная, смешанная с черным илом и щепками.

Мост заволокло густым дымом.

Когда он немного рассеялся, я увидел то, что осталось от моста. На месте центральных пролётов торчали обломки свай. Река уносила вниз по течению расщепленные доски и какие–то тряпки. Возле противоположного берега барахтались несколько человек. Второй бронетранспортер быстро сдал назад и уехал в лес. Должно быть, принял взрыв за артиллерийский обстрел.

Я перевёл дух и огляделся. Наш окоп был разворочен до неузнаваемости. Бруствер срыт почти полностью, окружающие его кусты – срезаны под корень. Орлов был без сознания, но дышал. Потом я осмотрел Кузьмина – он лежал в луже крови, на затылке виднелось выходное отверстие пули. Затем я пролез через небольшой завал в боковое ответвление – там скрючился Нефедов, тоже мертвый, на теле множество ран.

Я перебросил через плечо ремень автомата, поднял Олега, взвалил на плечи и отнес метров на двадцать в тыл, подальше от берега. Уложил на траву под большой сосной. Солнце начало садиться за горизонт, под деревьями сгущались сумерки.

– Потерпи, – шепнул я, хотя он меня не слышал. – Я сейчас. Остальных ребят проверю.

Я, пригибаясь, подобрался к левому окопу. Здесь всё было ещё хуже. Прямое попадание. Измайлов и Захаров лежали навзничь, с окровавленными лицами, истерзанные осколками так, что я не сразу понял – кто из них кто. В углу сидел Сафонов. Я наклонился над ним, увидел распахнутые, неподвижные глаза и понял – мёртв. В паре метров от окопа валялось что–то серое, похожее на кучу тряпья – я даже не сразу сообразил, что это пленный десантник – оберфельдфебель Шварц. Видимо именно его выбросило их укрытия взрывной волной.

Погиб весь небольшой отряд пограничников, все шестеро. Я остался один с умирающим Олегом. Мост взорван и больше меня здесь ничего не удерживало.

Надо было срочно валить, пока немцы не опомнились. До кустов, где был спрятан мотоцикл, было метров пятьдесят. Я бережно подхватил на руки, как ребенка, легкое худое тело Орлова и побрёл по дороге, прислушиваясь к дыханию товарища.

«BMW R75» стоял на своем месте без видимых повреждений, хотя неподалеку я увидел несколько воронок от мин. Я уложил Орлова в коляску, машинально стараясь не тревожить рану, хотя это уже не имело особого смысла. Он застонал, но не очнулся. Я сел за руль, включил зажигание, нажал на кик–стартёр. Но двигатель даже не чихнул. Я уже решил, что он поврежден. Но тут же вспомнил – аккумулятор остался где-то там на берегу. Придется заводить «с толкача». Слез с седла и принялся толкать машину. Чуть разогнав тяжелый мотоцикл, я снова запрыгнул в седло, включил передачу и отпустил сцепление. Двигатель взревел, и почти сразу с того берега снова засвистели мины. Первая легла метрах в тридцати позади, вторая – чуть ближе. Били без корректировки, просто на звук.

Я выжал сцепление, дал газ, и мотоцикл рванул по шоссе прочь от моста. Мины ложились позади – ещё одна, потом ещё. Но ни одна не попала, и вскоре взрывы затихли вдали. Мы оторвались. Я с трудом удерживал руль – руки дрожали от усталости. Орлов молчал. Я слышал только рёв двигателя и свист ветра.