Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал – ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.

Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник – особенно поясница – должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени – хрустеть.

А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!

Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.

Это были не мои руки.

Мои – все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов – следы многочисленных мелких «производственных» травм.

Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.

Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала – списывать меня или нет.

Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.

– Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! – раздался сзади громкий голос.

Я обернулся.

Ко мне бежали двое. Первый – высокий, широкоплечий парень с лихо закрученными вверх кончиками пшеничных усов. На вид – лет двадцать пять. Лицо обветренное, красное от напряжения, но глаза сияют радостью. На воротнике выгоревшей добела гимнастерки виднеются красные петлицы с двумя треугольниками. Я с трудом вспомнил, что означает эта «геометрия» – звание сержанта.

Второй – совсем молодой, лет восемнадцати, тощий, но жилистый, ощутимо сильный, с острым кадыком и большими оттопыренными ушами. В руках держит винтовку СВТ с примкнутым ножевым штыком. Причем клинок в крови по самую гарду.

Они налетели на меня, как ураган. Сержант хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах, а второй горячо обнял.

– Мы ж тебя за мертвого приняли! – в голосе сержанта звенела неподдельная радость. – Когда после артобстрела откопали. Лежишь, глаза стеклянные, не дышишь. Думали – всё, отбегался Володька. А ты, гляди ж ты…

– Вовчук, как же так? – тощий парень почти всхлипывал. – Ты ж не шевелился! Я тебя за руку брал – а ты холодный!

Я молчал. Язык прилип к небу. Я совершенно не знал, кто эти люди. Я не знал их имен. Я не знал, где я. Я не знал, кем был тот Владимир Сошников, за которого они меня принимают. Что он любил? Как говорил? Какие у него были привычки, жесты, интонации? Одна ошибка – и меня примут… ну, не за шпиона, конечно же, вот за сумасшедшего – запросто.

– Чего ты молчишь, Вовчук? – не унимался тощий. – Тебя контузило, да?

Контузия…

Точно!

Это выход.

Я моргнул. Раз. Другой. Постарался, чтобы взгляд стал мутным, расфокусированным. Рот приоткрыл. Покачнулся.

– Башка… – прохрипел я. Слова выходили каркающие, чужие. – Гудит… Ни черта не помню.

Сержант нахмурился. В его глазах мелькнуло беспокойство.

– Чего не помнишь–то?

– Ничего, – я обвел рукой вокруг. – Ничего не помню! Всё как в тумане. Как звать – и то с трудом… А вас… тоже не помню.

Я замолчал, изображая крайнюю степень растерянности.

Сержант присвистнул. Поскреб щетинистый подбородок. Переглянулся с тощим бойцом.

– Крепко тебя приложило, – констатировал он. Потом хмыкнул. – Ну, бывает. У меня в финскую одного парня так шарахнуло – он неделю вообще немой ходил. Потом отпустило…

Он шагнул ближе и заглянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, но не злой.

– Значит так, боец. Ты – Владимир Сошников. Вовчук. Девятнадцать лет тебе. Мы – из 54–й отдельной разведроты. Я – сержант Вячеслав Зимин. Можно просто «Зима». А это, – он кивнул на тощего, – твой детдомовский дружок. Красноармеец Олег Орлов. Помнишь его?

Я медленно перевел взгляд на тощего. Тот смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.

– Олег… – повторил я, словно пробуя слово на вкус.

– Да, Вовчук! – закивал тощий. – Мы ж с тобой с пятого класса вместе!

– Извини, – я покачал головой. – Не помню.

Лицо Орлова вытянулось. В глазах блеснула влага. Он сглотнул комок в горле, но ничего не сказал.

– Ладно, переживешь, – сержант Зимин хлопнул меня по плечу. – Сейчас главное – живой. А память… вернется. В бою быстро возвращается. Проверено.

Он оглянулся. Поле боя постепенно затихало. Наши собирали трофеи, перевязывали раненых, оттаскивали убитых. Раздавались стоны, тихая матершина, команды редких командиров. Неподалеку чадно горел танк, из него доносился характерный треск – рвались патроны.

– Слышь, Орлов, – Зимин мотнул головой. – Давай–ка отведем нашего героя в блиндаж. Пусть отойдет немного. А то после такого боя и здоровый с катушек слетит, а тут – контузия.

– Я его сам отведу, – Олег решительно взял меня за локоть. – Пойдем, Вовчук. Пойдем. Чайку выпьем, пока затишье. У нас вчерашние пирожки еще остались – некогда было сегодня угощаться. А теперь, вишь, пригодились…

Я молча кивнул и позволил вести себя по изгибам окопа.

Орлов шел впереди, то и дело оглядываясь. Я шел следом, жадно впитывая каждую деталь. Надо было запомнить всё. Каждый поворот. Каждую стрелковую ячейку. Каждого встречного бойца. Это была моя новая реальность, и от того, как быстро я в ней освоюсь, зависела моя жизнь.

Окоп был глубокий – в полный рост. Стены укреплены плетнем из ивовых веток и кое–где даже обшиты досками. Под ногами – земляной пол, устланный соломой. Всё это явно готовили не сегодня и даже не вчера – это были добротно построенные в мирное время позиции. Люди явно готовились к обороне, основательно закопались в землю.

Бойцы, мимо которых мы проходили, провожали меня доброжелательными взглядами. Кто–то кивал. Кто–то улыбался. Один, немолодой, с седыми висками и обожженным лицом, хрипло сказал:

– Здорово ты их разделал, парень. Правильно. Так им, гадам, и надо.

Я кивнул. Слов не было.

Оружие, которое я видел по пути, было как в учебниках истории и музейных экспозициях. Винтовки Мосина с примкнутыми игольчатыми штыками. Ручные пулеметы Дегтярева, «ДП–27» с характерным дисковым магазином сверху. В одной из ячеек сидел пулеметчик и как раз набивал диск патронами. Движения у него были быстрые, точные, привычные – видно, не одну сотню магазинов снарядил.

Потом стали попадаться красноармейцы почти поголовно вооруженные самозарядками «СВТ» и автоматами «ППД» – скорее всего мы дошли до «располаги» разведроты. Чуть дальше я заметил у одного из парней еще более редкий образец – автоматическую винтовку Симонова, «АВС–36». Я слышал, что это оружие было снято с производства еще до войны – обычным стрелкам оно казалось слишком сложным и капризным. Но здесь, в разведроте, ценили, видимо каждый ствол, способный вести автоматический огонь, и умели с ними обращаться.

Через пару минут ход сообщения вывел нас к блиндажу.

Я ожидал увидеть что–то примитивное – землянку с парой накатов из тонких жердей, с низким лазом, завешанным рваной плащ–палаткой. Но то, что предстало перед глазами, заставило задержать дыхание. Это было серьезное фортификационное сооружение. Входной проем закрывали створки, сколоченные из дюймовых досок. Перекрытие – три наката толстенных бревен, а сверху – слой утрамбованного грунта не менее двух метров толщиной.

Когда я вошел внутрь, мои глаза еще несколько секунд привыкали к полумраку. Блиндаж был просторный – метров шесть на пять. Стены аккуратно обшиты горбылем. Пол выложен досками. Справа и слева от входа – двухярусные нары, на которых валялись вещевые мешки и скатки шинелей. Посередине – длинный стол. Вокруг него – лавки. Всё очень добротное, сделанное на совесть и рассчитанное на длительную эксплуатацию.

На столе была разложена полевая карта, испещренная цветными, красными и синими, карандашными пометками, стояла карбидная шахтерская лампа. Пахло табачным дымом, оружейным маслом, сырой землей и мужским потом. Тяжелый, но привычный запах обжитого военного укрытия.

– Заходи, заходи, – Орлов подтолкнул меня к столу. – Садись. Вот сюда.

Он усадил меня на лавку и тут же засуетился. Достал из вещмешка бумажный кулек, развернул. В нем оказалось десяток пирожков – холодных, помятых, но все еще румяных и аппетитно пахнущих. Я не удержался, сразу схватил одного из «красавцев», одним махом откусил половину, и принялся торопливо жевать. Олег вытащил эмалированную кружку, налил в нее холодного чая из большого жестяного чайника.

– Ешь, Вовчук. Ешь. Восстанавливай силы. Тебе сейчас надо…

В блиндаж вошел Зимин. Сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, вертел ее в пальцах, не зная, наверное, с чего начать разговор. Кучеряво живут – младший комсостав папиросами балуется. Впрочем, это довоенные запасы и они скоро закончатся, все массово перейдут на самокрутки из газетной бумаги и махорки.

– Ну что, Володь, – сказал он, наконец решившись. – Давай я тебе объясню ситуацию. А то ты сейчас, как дитё малое. А враг не ждет.

Я только кивнул, продолжая уплетать за обе щеки чудесные пирожки, даже не понимая, из чего состоит начинка. Вкус еды еще не восстановился.

– Значит так, – сержант понизил голос. – Мы с тобой служим в 54–й отдельной разведывательной роте 75–й стрелковой дивизии. Которая входит в 28–й стрелковый корпус 4–й армия. Вспоминаешь?

Я покачал головой.

– Ясно. Ну, слушай дальше. Комвзвода у нас… был… лейтенант Дроздов. Он погиб полчаса назад. «Наган» у тебя за поясом – судя по всему – его. Не дергайся, оставь себе. Комроты – капитан Тарасов. Он был ранен на рассвете, но остался в строю, с нами, стало быть. Командир он неплохой, но как человек – говнистый. Всё у него по правилам должно быть. Наша рота в батальон или полк не входит, а подчиняется непосредственно штабу дивизии. Комдив – генерал–майор Недвигин. Хороший мужи… мужчина, – сержант явно хотел сказать «мужик», но постеснялся так назвать генерала. – Мы стоим на позициях около городка Малорита. Это южнее Бреста, километров сорок. Левый фланг Брестского оборонительного района. Что–нибудь вспомнил?

Я кивнул.

– Брест и Малорита. В Бресте вроде бы какая–то старая крепость есть, а в Малорите штаб дивизии стоял?

– Верно! Ну вот – начинаешь потихоньку отбитые мозги в кучку собирать! – обрадовался сержант, но под осуждающим взглядом Орлова поперхнулся и добавил официальным тоном: – В смысле – хорошо, что память возвращается.

– А какая обстановка на… фронте? – осторожно подбирая слова, спросил я.

– Похоже, что это уже… война! – тяжело вздохнул Зимин. – Для провокации как–то всё… слишком! Немцы переправились через Буг сегодня утром, в четыре часа. Сразу в нескольких местах. Связь с командованием сразу пропала. Что происходит на других участках границы… в смысле – фронта, мы не знаем. Один из стрелковых полков дивизии окружен недалеко от берега. Мы предприняли несколько контратак, но так и не смогли сбросить немцев с плацдармов. Недвигин приказал отступить на запасные позиции. И с восьми утра мы отбиваемся здесь.

– Сильно фрицы напирают? – спросил я. Голос постепенно окреп и стал немного увереннее.

– Не то слово, – Зимин сплюнул. – Уже четыре атаки отбили. А между атаками – артобстрелы. Как по расписанию. Все траншеи перекопали.

Господи… Я с ужасом понял, что это только начало. Полдень первого дня войны… Самое начало пожара, в котором сгорят миллионы советских людей, как военных, так и гражданских.

Меня пробрала дрожь. Не от холода – от осознания масштаба катастрофы, свидетелем начала которой я стал.

Я знал будущее. Я знал, что будет с этими людьми. С этим сержантом, с тощим мальчишкой Олегом, с сотнями тысяч таких же парней в выгоревших гимнастерках. Они еще не знают. Они еще верят, что врага остановят через неделю, что вот–вот подойдет подкрепление, что…

– Ты чего? – Зимин насторожился. – Побелел весь.

– Голова, – я провел ладонью по лицу. – Голова раскалывается.

– Ты ешь, ешь. И чай пей.

Я отхлебнул остывшего чаю. Жидкость освежила пересохшее горло, и стало чуть легче.

– Слушай, «Зима», а что это за мужик меня хвалил после рукопашной? – спросил я. – Седой такой, на петлицах две звезды?

– Вот ведь чёрт… Да ты реально совсем с головой рассорился, Володя, – с жалостью сказал сержант. – Это же и был наш комдив – генерал–майор Семен Иванович Недвигин. Последнюю контратаку он лично возглавил. Эх, Володька… Надо ж такое ляпнуть. Мужик со звездами… – передразнил он меня.

– «Зима», а откуда комдив меня знает? – задал я животрепещущий вопрос. – Он меня по фамилии называл.

– Так ты неделю назад отличился! – улыбнулся сержант. – В пункте постоянной дисклокации шпиона схватил! Тот под поляка замаскировался, а ты и говоришь: мол, акцент у него немецкий. Ну, патрульные его приняли… под белы рученьки. В Брест отвезли потом, в управление НКВД. Оттуда через два дня донесение: так и так, действительно шпион, выражаем благодарность за содействие. Вот тогда комдив тебя к себе вызвал и обещал медаль дать. Но за сегодняшнее геройство тебе вообще орден полагается!

Орлов подсел ближе, заговорил тихо и быстро:

– А помнишь, Вовчук, как мы с тобой вчера вечером на посту стояли? Ты еще говорил – тревожно что–то. Шум с той стороны слышен. Моторы гудели за Бугом. Мы Дроздову доложили, а он отмахнулся: «Провокация, – говорит, – не поддаваться». А утром…

– Заткнись про утро! – внезапно рявкнул Зимин. В его голосе прозвенел металл. – Утро уже было. Теперь день. И нам его пережить надо.

Орлов замолчал, втянув голову в плечи.

Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черту лица. Зимин, хоть и молод, но явно опытный вояка. Прошедший финскую, уверенный в себе, но веселый, компанейский. В глазах – усталость, но не обреченность. Такой будет драться до конца.

Орлов – с виду – совсем мальчишка. Худой, угловатый, но чувствуется в нем сила – как физическая, так и духовная. Он несколько раз ранен – на левой скуле глубокая царапина, кисть правой руки замотана грязным бинтом. Но не ноет и не канючит. Значит, есть в нем стержень.

Мои… товарищи.

Именно бок о бок с ними мне предстоит воевать.

– Ладно, пойду парней проверю, я теперь во взводе за старшего, – Зимин встал. – Ты, Володька, приляг пока, отдохни. Вот твое место, вот твой «сидор» лежит, скатка. Полчаса тишины у тебя точно есть, пока немцы опять не попрут. Если совсем худо станет – кричи. А ты, Орлов, бегом на пункт боепитания, принеси еще патронов. Заодно проверь, как там комроты, не поплохело ли ему. Понял?

– Понял, – Орлов вскочил, схватил «СВТ» и исчез в дверном проеме.

Зимин задержался на пороге, обернулся.

– Память вернется, – сказал он уже мягче. – Ты главное, Володь, не кисни. И еще… То, что ты сегодня сделал… Когда на танк полез… Это просто трындец… Но ты нас всех, почитай, спас. С нас всех магарыч. Конечно же после войны.

Он вышел, и в блиндаже стало тихо.

Я улегся на указанное место, подложил под голову скатку и задумался. Наконец–то мне выпала минутка покоя, чтобы оценить всё произошедшее со мной за неполные два часа.

Я погиб при штурме «укрепа». Факт.

Я каким–то образом попал в прошлое. Факт.

Мое сознание перенеслось в тело девятнадцатилетнего парня. Факт.

Сейчас – двадцать второе июня 1941 года и я нахожусь на линии фронта. Факт.

С фактами не поспоришь!

Что делать?

Выжить. Первое – выжить. Второе – использовать свои знания. Я знаю, как минировать и разминировать. Я знаю тактику немецкой армии. Я знаю, где они нанесут главные удары. Я знаю всё это – но как передать знания тем, кто меня даже слушать не станет?

Никак. Пока – никак. Надо сначала заслужить доверие. Стать своим. Показать себя в бою – что я, собственно, уже начал делать. А потом – понемногу, шаг за шагом, влиять на события.

Я приподнялся на нарах и развязал горловину вещевого мешка. Что оставил мне предшественник? Половинка куска мыла, зубная щетка с натуральным ворсом, баночка с зубным порошком. Бритвы и помазка нет – видимо, бриться рановато, не отросло ничего. Комплект летнего белья – синие сатиновые трусы–семейки, белая майка–алкоголичка, рулончик чистого полотна – запасные портянки. Пилотка с жестяной пятиконечной звездочкой зеленого цвета. Коробочка с двумя иголками, и маленькими катушками ниток – белой, черной и зеленой. Обычный нехитрый солдатский набор…

А что в нагрудных карманах?

Комсомольский билет. Плотная серая бумага. Фотография – молодой парень, стриженный под полубокс, сильно похожий на меня в молодости. «Сошников Владимир Михайлович. Год рождения – 1922. Дата вступления в ВЛКСМ – 1938 год». Отметки об уплате членских взносов…

В том же кармане – помятая черно–белая фотокарточка «5×9» с «фигурно» обрезанными краями – волной. На ней запечатлена девушка в летнем ситцевом платьице. Совсем юная, с косами, уложенными вокруг головы. Глаза светлые, смеющиеся. На обороте – мелкие буквы: «Вовчуку от Кати. Помни и жди. 1940 г.»

И сложенный вчетверо листок желтоватой бумаги, исписанный аккуратным девичьим почерком. Я развернул его. Чернила чуть выцвели, бумага потерлась на сгибах.

«Вовчук, здравствуй! Пишу тебе уже третье письмо, а от тебя всё нет ответа. Знаю, у вас ученья, но ты уж черкни хоть пару строк, я волнуюсь. У нас в колхозе начали сеять яровые, я теперь звеньевая, представляешь? Тетка смеется – говорит, ты у меня теперь начальница. Когда у тебя отпуск? Приезжай – я тебе пирог с капустой испеку, как ты любишь. Береги себя, Вовчук. Не лезь куда не просят. Помни, что тебя ждут. Целую. Катя».

Я прочитал письмо дважды. Потом еще раз. От этих простых, теплых слов из другой, невозможной уже мирной жизни, на глаза сами собой навернулись слёзы.

Этого парня любили. Его ждала девушка, пирог с капустой обещала.

А ведь он погиб здесь, на этом клочке земли, во время артобстрела – не зря Зимин говорил про стеклянные глаза, а Олег добавил про холодные руки. Умер Вовчук, так и не узнав, чем кончится война. Но теперь его фамилия не станет очередной строчкой в списке потерь. И неизвестная мне Катя не получит похоронку – каким–то непонятным образом его тело ожило. И в нем – я. Тоже Владимир Михайлович Сошников.

Я теперь – он. И его долг – это мой долг. Я должен выжить. Должен дойти до Берлина. Должен сделать то, что не успел тот, прежний парнишка, чью жизнь я принял в наследство.

Я аккуратно сложил письмо и спрятал в нагрудный карман. Вместе с фотокарточкой и комсомольским билетом.

Это были не мои вещи. Но теперь они стали моими.

Разобравшись в своих чувствах, я слез с нар и вышел наружу, не в силах сидеть на месте. Снаружи сильно припекало солнышко, высоко в голубом небе носились и чирикали какие–то птички. Потревоженные, должно быть, канонадой.

Зимин стоял в двадцати метрах от блиндажа. Он замер, немного высунувшись из окопа, всматриваясь в тонкую ниточку кустарника на дальнем конце поля. Увидев меня, оторвался от своего увлекательного занятия и пробурчал недовольным голосом:

– Ты чего вскочил, Володька? Велел же тебе отдыхать!

– Не спиться, «Зима», башка трещит, словно с похмелюги!

– Ладно, постой здесь, подыши свежим воздухом, – разрешил сержант. – Это тоже полезно.

Мы несколько минут постояли молча, вглядываясь в линию горизонта. Но никакого движения не обнаружили.

– «Зима», а где моё… оружие? – осторожно спросил я. – А то у меня только «Наган» остался, да и тот без патронов! – я, словно в подтверждение своих слов, вытащил из–за пояса револьвер с пустыми каморами в барабане.

– Так ведь твой винтарь… того, – неопределенно выразился сержант. Поймав мой удивленный взгляд, Зимин дополнил информацию: – Твою винтовку в щепки размолотило. Когда тебя… ну, когда тебя… накрыло.

– А у меня обычная трехлинейка была? – предположил я, пощелкав пальцем по клапану одного из патронташей на поясе – обычные винтовочные обоймы как бы намекали, что «СВТ» или «ППД», замеченные мной у остальных разведчиков, моим штатным оружием не являлись.

– Трехлинейка была! – кивнул сержант. – Но не обычная! А штучной работы, с оптическим прицелом.

– Так я что – снайпером был? – удивился я.

– Хм… был… – нахмурился Зимин. – Надеюсь, что ты им остался – жаль будет терять такого меткого стрелка. Ты точно ничего не помнишь, Володька?

– Надеюсь, что в нужный момент руки сами… хм… вспомнят! – пожал я плечами.

– Патронов к «Нагану» я тебе отсыплю, есть у меня небольшой запас, а вот с винтовкой… – сержант призадумался, потирая подбородок. – Такую винтовку сейчас не достать. Второй такой даже на дивизионном складе вооружения не было. Возьми пока «дегтярь» – вон тот, в соседней ячейке стоит. Хозяина его, Гришку Дубченко, час назад убило. Осколок прямо в лоб…

Я двинулся в указанном направлении, чтобы вступить во владение ручным пулеметом, но тут раздался хорошо знакомый гул. Похожий на звук работы реактивного двигателя, но более тонкий.

К нам летел артиллерийский снаряд.

Рефлексы сработали раньше, чем я успел осознать.

– Ложись!!! – заорал я, и в три прыжка преодолел разделявшее нас расстояние. Бесцеремонно схватил сержанта за шиворот – гимнастерка затрещала, – и швырнул его вниз, в подбрустверную нишу. Сам упал сверху, прижав его к земле.

И в этот момент рвануло буквально над головой.

Снаряд лег перед бруствером, точно напротив того места, где только что стоял Зимин. Комья земли, камни, осколки – всё это ударило в стены окопа, забарабанило по плетеной обшивке. Мое тело тряхнуло так, что зубы лязгнули.

А потом наверху рвануло еще раз. И еще. И еще. Снаряды выли на разные голоса – одни чуть выше, другие чуть ниже. Их было много. Слишком много. Немцы били методично, квадратно–гнездовым способом. Такой плотности огня я не видел даже в разгар боев за село Вербовое на Запорожье. Земля стонала. Каждый близкий разрыв отдавался во внутренностях глухим болезненным ударом. В воздухе висела пыль пополам с пороховым дымом, от которых першило в горле. Воздух сделался плотным, вязким. Дышать стало тяжело.

Спустя несколько минут – вечность – обстрел начал стихать. Разрывы удалялись, смещались на левый фланг. Потом всё стихло.

Наступила тишина. Пронзительная, звенящая, как натянутая струна.

Я оторвался от спины Зимина, откатился в сторону и сел. По лбу текло что–то теплое – я провел рукой по лицу – на ладони осталась грязь пополам с кровью. Похоже, что кожу посекло мелкими камешками. Пустяки.

Сержант медленно поднимался, держась за стену окопа.

– Ты… Ты мне жизнь спас… – он посмотрел на меня с изумлением, граничащим с ужасом. – Откуда ты… Как ты понял, что он летит в меня?

– Да я и не понял, – устало ответил я. – Услышать, куда упадет снаряд, невозможно. Сочтемся, – я поднялся на ноги. – Надо готовиться – немцы сейчас опять полезут.

И, словно в ответ на мои слова, откуда–то донесся крик:

– Противник с фронта! К бою!