Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Я вышел за калитку. Пригнанного мной мотоцикла возле нее уже не было – красноармеец Михаил уже оприходовал технику. Солнце полностью вынырнуло из–за горизонта и било прямо в глаза. Утро обещало быть жарким. От мокрой после росы травы поднимался лёгкий пар, и воздух был напоен запахами влажной земли, полыни и бензина. В кроне одной из уцелевших яблонь возились птицы – не то зяблики, не то какие–то местные пичуги, я в орнитологии был не силён.

Пункт временной дислокации постепенно просыпался. От колодца шёл боец с полным ведром, расплёскивая воду на тропинку. Возле броневика «БА–10», накрытого маскировочной сетью, возились с мотором двое красноармейцев – вполголоса матерясь, искали «ушедшую в землю» искру. Откуда–то из тыла потянуло дымком полевой кухни – значит, скоро будут кормить.

Я поправил ремень трофейного «МР–40», висевшего за спиной, и зашагал по знакомой тропинке вверх на холм, к позициям своего подразделения. Тело, на удивление, слушалось великолепно – несмотря на двое суток беспрерывных «приключений», идти было легко, – молодой организм стойко перенес все «трудности и лишения» армейской жизни.

Ход сообщения встретил меня прохладой. Здесь пока еще было тихо и сумрачно – солнечный свет не успел проникнуть. Я заметил, что многочисленные завалы после артобстрелов первого дня, были убраны, плетеные ограждения стенок траншеи починены – защитники не теряли зря времени, восстановили позиции.

В этот ранний утренний час в окопах было малолюдно – только через каждые сорок–пятьдесят метров в стрелковых ячейках стояли наблюдатели. Они поворачивали головы при моем приближении и провожали удивленным взглядом. Из–за задернутых плащ–палатками входов в блиндажи доносился приглушённый храп – личный состав отдыхал перед новым днем. У входа в один из блиндажей, прямо на земле, сидел красноармеец в нательной рубахе и сосредоточенно пришивал к гимнастерке чистый подворотничок. Увидев меня, он поднял голову и кивнул – просто узнал и поздоровался, без лишних слов. Его лицо показалось мне знакомым – похоже, что я дошел до расположения своей роты. Осталось найти взводный блиндаж.

На перекрёстке двух ходов стоял часовой. Совсем молодой парень, лет девятнадцати, с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. У него на плече висела «СВТ». Услышав мои шаги, он ловким движением перекинул винтовку в руки, но, всмотревшись в моё лицо, опустил оружие и неожиданно улыбнулся:

– А, это ты, Сошников? Где пропадал?

– Мотался в Кобрин по заданию комдива, – ответил я, останавливаясь.

– И как там? – с жадным любопытством поинтересовался боец.

– Да, как и везде – жопа! – ответил я. – Немцы прут.

– Вот ведь суки! – дернул подбородком боец. – Вчера три атаки отбили. В третьей они почти прорвались. Комроты погиб, слышал? Капитан Тарасов. Жаль мужика. Он хоть и строгий был, но службу тащил исправно.

– Слышал, в штабе дивизии сказали, – кивнул я. – Подскажи, братишка, я тут малость заблудился: где сержант Зимин?

– Твой взвод вон в том блиндаже отсыпается, – показал рукой красноармеец.

Метров через пятнадцать я вышел к массивной двери, сколоченной из дюймовых досок. Перекрытие в три наката из толстенных брёвен, поверх которых лежал слой утрамбованного грунта толщиной не меньше двух метров, достойно выдержал все обстрелы – всё было в том же виде, который я запомнил при отъезде позавчера. Я потянул створку на себя и вошёл.

Внутри было тепло и ничего не видно. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Карбидная шахтёрская лампа на столе горела вполнакала, и её свет выхватывал из темноты обшитые горбылём стены, лавки, двухъярусные нары. На нарах, укрывшись плащ–палатками, спали бойцы – их осталось человек десять – о потерях взвода напоминали многочисленные пустые «спальные» места.

В воздухе густо пахло табачным дымом, оружейным маслом, карбидом, но всё перебивал запах немытых мужских тел – привычная «атмосфера» военного «жилья». Стены сотрясались от дружного храпа.

За столом, подперев голову рукой, сидел Зимин. Перед ним стояла жестяная кружка, от которой поднимался пар. Увидев меня, сержант встал – резко, едва не опрокинув лавку.

– Володя, – сказал он негромко, чтобы не разбудить остальных, но в голосе его прозвучало столько всего сразу – и радость, и облегчение, и тревога, что мне стало не по себе. – Живой!

– Зима, – ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

Он посмотрел мне за спину, на закрывшуюся дверь, и спросил:

– А Орлов где?

– Олег погиб, – ответил я.

Зимин опустился на лавку. Несколько секунд он просто сидел, глядя в стол, и молчал. Потом провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и сказал глухо:

– Эх, Олежка… Совсем ведь пацан был. Тощий, уши торчат, но смелый. – Сержант помолчал и уточнил: – Когда его?..

– Вчера вечером, – сказал я. – Осколок в печень, истек кровью на моих руках. Я схоронил его в лесу.

– От взвода, как видишь, всего одиннадцать человек осталось, – сказал Зимин, и в его голосе прозвучала суровая солдатская печаль. – От роты – пятьдесят четыре… Капитана Тарасова вчера… тоже убили.

Он замолчал, и я ничего не добавил. Да и что тут добавишь? Мы посидели минуту в тишине, нарушаемой только храпом спящих бойцов, поминая погибших, а потом Зимин тряхнул головой и вернулся в деловой режим:

– Ладно, боец. Давай по порядку. Сначала – сходим к новому командиру. Это бывший комвзвода-два лейтенант Смирнов. Он в соседнем блиндаже, сейчас уже, наверное, проснулся. Представлю тебя, доложишься. А потом вернёмся сюда и посидим, как люди. Автомат здесь оставь.

– Пошли, – согласился я, скидывая на нары «МП–40», и, вслед за ним, пояс с патронташами.

Командирский блиндаж был поменьше нашего – два на три метра. Такая же дощатая дверь, такое же перекрытие в три наката. Но внутри светлее, чем у нас – на столе горела керосиновая лампа. Лейтенант Смирнов, молодой темноволосый мужчина, ровесник Зимина, сидел за столом и что–то писал в блокноте, низко склонив голову. Увидев нас, он отложил карандаш и выпрямился.

– Товарищ лейтенант, – сказал Зимин, вытягиваясь. – Вернулся с задания красноармеец Сошников.

– Вижу, – ответил Смирнов и посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и цепкий – такой бывает у людей, которые привыкли быстро оценивать обстановку и не тратить время на пустые разговоры. – Докладывайте, Сошников!

Я тоже вытянулся.

– Товарищ лейтенант! Я выполнял приказ генерала Недвигина – доставить пакет в штаб Четвёртой армии в Кобрин. Кобрин захвачен противником. Штаб эвакуирован. Пакет уничтожен. Возвращался с боем. В ходе выполнения задания погиб красноармеец Орлов.

Смирнов выслушал, не перебивая. Потом спросил:

– Почему вы отсутствовали больше суток?

– По пути встретил немецких диверсантов, переодетых в нашу форму. Принял бой, – устало вздохнув, ответил я. – Затем, следуя дальше, обнаружил высадку немецкого десанта с планеров. Принял бой. В Кобрине наткнулся на авангард противника. Принял бой. На обратном пути увидел вражеский разведвзвод. Принял бой.

Лейтенант помолчал, обдумывая мои слова. Его пальцы отбивали по столешнице какой–то ритм – медленный, размеренный. Похоже, что слегка ернический тон он все–таки заметил.

– Повоевали, значит, Сошников, – медленно проговорил Смирнов.

– Подробности могу доложить письменно или устно, как прикажете, товарищ лейтенант! – я принял вид «лихой и придурковатый».

– Ну–ну, Сошников, я вам верю! – Смирнов усмехнулся самыми кончиками губ. – Подробности расскажите как–нибудь потом, в более спокойной обстановке. А сейчас – ступайте отдыхать! Пара часов у вас есть – судя по вчерашней активности немцев, атаку они начнут не раньше восьми утра.

– Да, товарищ лейтенант! – ответил я, чуть было привычно не ляпнув «Так точно!»

– И вот ещё что, – Смирнов поднял на меня глаза. – Соболезную твоей утрате. Я слышал, что вы с Орловым были друзьями с детства.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я лейтенанта за сочувствие.

Он кивнул и вернулся к своему блокноту, давая понять, что разговор окончен. Мы с Зиминым вышли.

В нашем блиндаже Зимин усадил меня за стол, пододвинул эмалированную кружку с горячим чаем и сказал:

– Сейчас пожуём чего–нибудь. А то завтрак еще нескоро.

Он пошарил в вещмешке и выложил на стол несколько ломтей зачерствевшего хлеба, кусок пожелтевшего сала, головку лука. Потом, воровато оглянувшись на спящих бойцов, достал откуда–то из–под нар обычную армейскую флягу, обтянутую сукном, и положил на стол с каким–то особенным выражением.

– Водка, – пояснил он шёпотом. – Помянем товарищей.

Он разлил по жестяным кружкам грамм по пятьдесят. Поднял свою и сказал негромко:

– За Олега. И за всех наших, кто в бою голову сложил.

Мы выпили не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я на секунду прикрыл глаза. И мысленно вспомнил всех своих соратников.

«За Олега Орлова. За лейтенанта Терентьева и его пограничников, Измайлова, Захарова, Сафонова, Кузьмина, Нефёдова. За старшину Шаповаленко и комсорга Колю Воробьёва. Все они – настоящие герои!»

Меня наконец–то «отпустило» – растворился узел в душе, который был затянут последние двое суток.

– Рассказывай теперь, – сказал Зимин, нарезая сало на толстые ломти. – Всё рассказывай, без утайки. Я так понял, что вы в серьезный переплёт угодили. Что с вами стряслось?

– Это долгая история, Зима! – отмахнулся я.

– Так мы, вроде бы, никуда не торопимся, – настаивал сержант.

Я отодвинул пустую кружку и начал рассказывать.

– Ну, попрощались тогда с тобой и выехали. Едем по шоссе через лес. И видим – дорога впереди бревном перегорожена, а за ним четыре человека в нашей военной форме стоят. Я как–то сразу насторожился…

– Почему? – Зимин подался вперёд.

– Ну, сам представь, Зима, глухой лес – и вдруг какая–то застава. Зачем она там? Да и эти… все с автоматами были, а на черных петлицах – скрещенные топоры.

– Саперы с автоматами? Да, странновато, – согласился сержант.

– Нам деваться было некуда – через лес не объехать – бурелом. Разворачиваться? В спину бы расстреляли. Решил прорываться. Олегу сказал: «Если меня начнут убивать – вали всех из пулемёта». Подъехал поближе, слез с мотоцикла и к ним пошел. И тут вижу – точно не наши, ряженые! Форма на них новенькая, необмятая. И сапоги – словно только вчера со склада. Причем сразу на всех – как будто в один день вещевое довольствие получили. А ведь двое из них – командиры, капитан и старший лейтенант.

– Согласен, Володька, не бывает так! – кивнул Зимин, внимательно слушая историю. – Комсостав отдельно форму получает. И как ты их на чистую воду вывел?

– Подошел к ним, начал спрашивать – мол, чего вы тут стоите? А они молчат, как истуканы.

– Не знают русского языка? – догадался сержант.

– Там только один из них по–нашему балакал – ряженый капитан. Но говорил очень странно. Как–то… по старорежимному, что ли…

– Это как? – изумился сержант.

– Он документы потребовал, я ему свой комсомольский билет сунул, а он, с таким спесивым выражением на морде мне и говорит: что ты мне суешь, скотина, удостоверение личности давай!

– Так и сказал? – усмехнулся сержант. – Удостоверение личности? Он чего, думал, ты ему красноармейскую книжку покажешь? Не знал, получается, что их в декабре прошлого года упразднили?

– Выходит, что не знал! – для меня самого эта реплика сержанта стала новостью – а я еще удивлялся – почему в карманах никакого другого документа, кроме комсомольского билета, нет. – Тут я уже окончательно понял, что это враги. Но решил пробить их до донышка – спровоцировать на драку! Полез к ним чуть ли не обниматься.

– Не побоялся, что ошибёшься? – спросил Зимин. – Вдруг и правда свои?

– Боялся. Но если бы они оказались своими – ну, получил бы выговор за хамство, – пожал я плечами. – Только они жестко отреагировали – этот их «капитан» дал команду на немецком. И они сразу схватились за оружие.

– Ни хрена себе! – даже немного отшатнулся сержант. – А вы?

– Одного я твоим ножиком пырнул, остальных Олег из «дегтяря» положил, – я не стал говорить Зимину о задержке с открытием огня. – Там еще двое в кустах сидело – их тоже покрошили.

– Ну вы, блин, даете! – со странной интонацией произнес сержант после небольшой паузы. – Сколько их всего было?

– Шестеро, – пояснил я. – Их командира, того ряженого «капитана», мы живьем взяли. Он назвался оберлейтенантом Теодором Фогелем. Но оказался бывшим «беляком» – поручиком Фёдором Птицыным.

Зимин присвистнул.

– Вот же гнида… – он покачал головой. – Своих продал, значит.

– Продал, – подтвердил я. – Причем два раза – перед смертью много мне успел интересного поведать. Про то, что этих диверсантов аж целый полк, под названием «Бранденбург–восемьсот», про другие группы в тылу, про их задачи.

Зимин хмыкнул, но выспрашивать причину откровений Птицына не стал. Вместо этого он тихо спросил:

– И что ты с этим беляком потом сделал?

Я посмотрел сержанту в глаза.

– Я его казнил, Зима. Пристрелил, как собаку. Лучше не оставлять за спиной живых врагов.

Зимин понимающе кивнул. Ни слова осуждения, ни тени сомнения. Он и сам был вояка опытный и знал цену таким решениям.

– А дальше что было?

– Дальше мы осмотрели всё вокруг. Нашли тела делегатов связи, которых Недвигин утром высылал и их мотоциклы. А в кустах немецкий грузовик стоял. С рацией.

– Стало быть точно – немецкие диверсанты, – несколько раз кивнул сержант. – И что ты со всем этим добром сделал?

– Да в лес загнал и дальше поехал, – усмехнулся я. – Но на мосту через Риту нас остановили пограничники. Их поставили мост охранять, они возле дороги несколько «секретов» оборудовали. А рядом саперы – настоящие, наши, – полуторки разгружали, собирались мост минировать. И тут – вжих! – налетели немецкие самолеты и саперов вместе с грузовиками – в дым! В машинах–то взрывчатка была, она детонировала.

– Вас не зацепило? – с трогательной заботой в голосе спросил Зимин, покосившись на запекшуюся кровь на моем рукаве.

– Нет, мы на другом берегу стояли, – ответил я. – Да и вообще – мост был нужен немцам целым, поэтому они стреляли очень аккуратно.

– Целым? Зачем? – уточнил сержант.

– Как потом пленный сказал – для продвижения частей 255–й дивизии, – ответил я.

– Вы потом и пленного взяли? – восхитился сержант.

– Ну, не мы… Вернее – взяли его при нашем участии, – сказал я. – Мы же в тот вечер так до Кобрина и не добрались. Едва от моста отъехали, увидели, как на поле немецкие планеры садятся. С десантом!

– Ого! – поразился сержант. – И ты, похоже, не сумел пройти мимо.

– И ты бы так поступил, Зима – встретил бы вражин пулеметным огнем! – ответил я.

– По планерам? Да, конечно же! – усмехнулся сержант.

– Вот и мы с Олегом врезали по ним от всей души! Почти половину десантников перебили. И рванули обратно к мосту, чтобы погранцов предупредить. А те устроили немчуре отличную ловушку – заманили на мост и порезали там всех продольным огнем. Ну, и мы с Олегом слегка помогли. Ни один гад не ушел. Командир у пограничников грамотный – лейтенант Терентьев. Вот как раз тогда, ночью, погранцы пленного и взяли. Он нам про особый интерес немцев к этому мосту и рассказал.

– Так, а когда вы до Кобрина–то доехали? – усмехнулся Зимин.

– На рассвете. Город уже горел. На улицах беженцы и кучки красноармейцев без командиров. Штаба Четвёртой армии на месте не оказалось – эвакуировались ещё вечером. На Советской улице мы вдруг нашли стоящую в скверике гаубицу «МЛ–20». И рядом с ней два человека – старшина Шаповаленко и комсорг Коля Воробьёв.

– А чего это они?.. – начал Зимин, но я перебил:

– У них был сломан тягач и поэтому они решили остаться и дать бой. Не смогли бросить свою гаубицу. У них было всего пять снарядов. Когда мы с Олегом уезжали из Кобрина, нас на выезде немецкий авангард встретил. Мотоцикл сожгли, прижали пулеметным огнем. И тогда старшина влупил из своей «дуры». Успел выстрелить три раза! Положил снаряды точно в цель. Мы смогли уйти из города только благодаря им.

Зимин долго молчал, представляя себе, должно быть, этот бой. Потом сказал негромко:

– Вот это люди. Вот на таких всё и держится.

Я лишь кивнул в ответ.

Сержант быстро разлил еще по «пятьдесят» и мы выпили водку, не чокаясь. Потом сидели минут пять, просто уставившись в стол.

– А потом? – первым «очнулся» Зимин.

– Мы пошли пешком по шоссе. Но вскоре нас обогнала немецкая колонна – три грузовика с мотоциклами. Они тоже были нацелены на мост. Но по пути решили на привал встать – расположились, как на пикнике, поросенка на вертеле жарили. Ну, я и не выдержал – зарезал часового и угнал мотоцикл. Добрался до моста, предупредил погранцов.

– И, конечно, остался с ними? – прищурился сержант, не сомневаясь в ответе.

– Конечно, Зима! – кивнул я. – Не мог же я оставить парней одних против целого взвода немцев. Но первую атаку отбили довольно легко – те дуриком сунулись прямо на мост, как их диверсанты ночью. И получили по полной – потеряли половину взвода. Поэтому вызвали подкрепление. И вот тут начался настоящий ад. Немцы открыли огонь из минометов. Перепахали минами весь берег. Потом начали штурм под прикрытием бронетранспортеров. Пограничники полегли один за другим. Олегу осколок попал в бок. Лейтенант Терентьев, раненый, подполз к мосту и взорвал его. Два пролёта рухнули в реку. Бронетранспортёр с пехотой ушёл под воду. А я… – горло перехватило спазмом при воспоминании об этом бое. – А я вытащил Орлова. Уложил в коляску мотоцикла и поехал. Он умер через пару часов, Я похоронил его в лесу, под сосной. И вернулся к вам.

Зимин долго сидел, опустив голову, «переваривая» услышанное. Потом снова плеснул водки и поднял кружку.

– Спасибо, что рассказал, Володя. Земля пухом всем нашим погибшим товарищам!

Он резким движением опрокинул водку в рот, встал, медленно прошёлся по блиндажу, остановился у нар и, не оборачиваясь, произнёс:

– Ложись, Володь. Отдыхай. Времени у тебя – часа два, не больше. Немцы сейчас кофию попьют, потом на оправку сходят и только после этого полезут.

Я стянул сапоги, размотал пропотевшие портянки, развесил их на голенищах и лёг на нары, подложив под голову свой вещмешок. Доски были жёсткие, но после двух суток, проведённых в седле мотоцикла и на голой земле, они казались пуховой периной. И как только затылок коснулся импровизированной «подушки» – провалился в сон. Глубокий, чёрный, без сновидений.

Глава 19

Грохот близкого «прилёта» ударил по ушам, и я мгновенно сел на нарах, едва не приложившись макушкой о низкий дощатый потолок. В блиндаже было пусто и сумрачно. Карбидная лампа на столе погасла, и только сквозь щели в дверном проёме пробивались яркие утренние лучи, в которых лениво плавала пыль.

Снаружи грохнуло ещё раз, гораздо ближе. Затряслась земля, с потолка посыпалась труха. Я сбросил с себя сонную одурь, и спустил ноги на земляной пол, нащупывая сапоги. Голова была тяжёлой, во рту стоял металлический привкус – последствия утреннего распития водки. Гимнастёрка промокла от пота, прилипла к лопаткам. Я потянулся, разминая затёкшие плечи, и только тут заметил, что в блиндаже действительно никого нет. Нары пусты. Оружия тоже нигде не видно – все красноармейцы моего взвода уже ушли на позиции. Один я, как барин, продолжал «давить на массу» и пропустил подготовку к предстоящему бою. Надо побыстрее наверстать.

Новый разрыв заставил меня непроизвольно вздрогнуть. На этот раз снаряд лёг где–то совсем рядом – взрывная волна качнула дверь, и та жалобно скрипнула на петлях. Я быстро, но крайне аккуратно намотал портянки, помня, что если сейчас сделаю это второпях – буду мучиться весь день. Вряд ли у меня выпадет свободная минутка, чтобы перемотать. Надев сапоги, встал, опоясался ремнем с кобурой «Наган», проверил лежавший в кармане штанов трофейный «Вальтер ППК». Затем бросил задумчивый взгляд на стоящий у стены «МР–40» – к нему оставался всего один полный магазин – много не навоюешь.

На столе, прямо по центру, стоял котелок, прикрытый чистой тряпицей. Я заглянул внутрь – там была гречневая каша, чуть тёплая, но не остывшая окончательно. Сверху лежал слегка размокший ломоть серого хлеба. Похоже, что ребята специально не стали меня будить, давая отдохнуть, и даже оставили завтрак. От этого простого жеста внимания у меня вдруг перехватило горло. Забота о сослуживце на войне – штука редкая и оттого особенно ценная. Я сел на лавку и быстро, почти не жуя, съел кашу, не обращая внимания на грохочущие снаружи взрывы.

Закончив с едой, я привел себя в порядок – одёрнул гимнастёрку, поправил складки за ремнем, надел пилотку и уже собирался выходить, когда дверь блиндажа отворилась, и внутрь шагнул Зимин.

Сержант уже был в каске, с «ППД» на груди. На ремне висели два подсумка с запасными дисками, фляга и малая пехотная лопатка в брезентовом чехле. Усы его, обычно лихо закрученные вверх, сейчас обвисли, а под глазами залегли глубокие тени.

– Проснулся, Вовка? – он окинул меня цепким взглядом, глянул на опустевший котелок. – Утренний прием пищи не пропустил? Добро!

– Спасибо за заботу, Зима! – искренне поблагодарил я, закидывая за спину «МР–40». – Слышу, началось? Молотят чем–то серьезным?

– Похоже на то! – Зимин снял каску, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Вчера били из лёгких гаубиц, калибр до ста пяти миллиметров. А сейчас… слышишь?

Я слышал – каждый «прилёт» сотрясал землю так, что с потолка блиндажа сыпалась сухая глина.

– Сто пятьдесят пять, не меньше, – сказал я, прикидывая мощность взрывов. – Может, и все сто семьдесят.

– Вот и я про то, – Зимин кивнул. – Гаубицы тяжёлые. Дивизионная артиллерия. Не к добру это, Вовка. Если уж они тяжёлую артиллерию подтянули, значит, готовят не просто атаку, а решили разобраться с нами окончательно.

– Слушай, Зима, а оружия посерьезней у тебя не найдется? – я вытащил из–за спины «МР–40», – а то у меня к этому трофею всего один полный магазин остался.

Сержант посмотрел на меня с каким–то странным выражением, словно хотел что–то сказать, но не решался. Потом вздохнул и достал из угла блиндажа «СВТ». Винтовка была не новая – лак на прикладе потёрт, на ствольной коробке царапины, но выглядела ухоженной.

– Держи, – Зимин протянул мне оружие. – Владей! Её хозяину она уже без надобности. Петька Прокурин вчера днем осколок словил. Не насмерть, к счастью. Хороший был стрелок, почти как ты.

Я положил на нары автомат и взял винтовку. Сразу же машинально проверил – оттянул затвор, заглянул в патронник, отсоединил и снова присоединил магазин. Механизм работал мягко, без заеданий – видно, что прежний владелец следил за оружием.

– Вот еще магазины, – Зимин выложил на стол четыре стальных «коробочки». – Ещё десять пачек с патронами.

– Маловато, – сказал я, прикидывая боекомплект. Четыре магазина по десять патронов – это минут на пять боя.

– Больше нет, – развёл руками Зимин. – Подзаряжай обоймами. Не забыл, что их можно прямо сверху вставлять, не снимая магазин?

Я кивнул – про такой способ подзарядки мне рассказывали знакомые реконструкторы.

– Эх, ладно… Как зеницу ока берег, но другу не жалко! – сказал вдруг Зимин и выложил на стол ещё два магазина. – Последние. Больше не проси – всё, что было, отдал.

– Гранаты есть? – спросил я.

– Одна осталась, – Зимин вручил мне РГД–33. – Противотанковых тоже давно нет – в первый день все израсходовали.

Я сунул гранату за пояс.

– И вот ещё, – Зимин протянул мне поллитровую бутылку, закупоренную резиновой пробкой. Внутри плескалась мутноватая желто–зеленая жидкость. – Зажигательная смесь «КС». Если танк подойдёт близко – кидай на мотор! Поджигать не надо – она на воздухе самовозгорается.

Я бережно принял бутылку, припомнив, что фронтовики расшифровывали название смеси по фамилии изобретателя Кошкина – «Кошкина смесь», но были и варианты сурового солдатского юмора – «Конкретно секретная», «Коктейль смерти» и даже «Коньяк старый».

– Спасибо, Зима, отличный подарочек! – сказал я.

– Не за что, – сержант хмуро усмехнулся. – Ты мне ещё живым пригодишься. А теперь слушай задачу: идёшь на правый фланг. Помнишь ту ячейку, из которой ты два дня назад из «дегтяря» немцев косил?

– Помню.

– Вот туда и давай. Её вчера вечером отремонтировали – бруствер поправили, амбразуру доской укрепили, дёрном прикрыли. Эта позиция – стык с соседней ротой. Место самое опасное: если немцы там прорвутся, сразу выйдут во фланг всему батальону.

– Понял, – кивнул я.

– Ну и добро. – Зимин хлопнул меня по плечу и хотел добавить что–то еще, но в этот момент стихла вражеская «арта».

В наступившей тишине до нас даже через толстенное перекрытие донесся далёкий гул моторов. Не одного, не двух – а сразу нескольких десятков мощных двигателей.

– Слышишь? – спросил Зимин, хотя ответ был очевиден. – Это танки. Много танков.

Он быстрым движением надел каску, повернулся и вышел из блиндажа, зацепив плечом дверной косяк. Я сразу же последовал за ним.

Утро встретило меня прохладным ветром, принесшим запахи сырой земли, развороченной взрывами, и едкую гарь, от которой начали слезиться глаза. Вокруг позиций курились черным дымом десятки свежих воронок. Дым поднимался к ярко–голубому небу столбами, норовя заслонить солнце.

Я быстро зашагал по ходу сообщения к правому флангу. Только недавно отремонтированный окоп снова был забит завалами. Стенки во многих местах осыпались, но в стрелковых ячейках уже стояли приготовившиеся к бою красноармейцы, вглядываясь в дальний край поля.

Навстречу мне попался тот самый молодой часовой, встреченный на рассвете – с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. Он сидел на дне окопа, привалившись спиной к земляной стенке, и сосредоточенно протирал ветошью свою «СВТ». Увидев меня, он улыбнулся и подмигнул. Я кивнул в ответ и прошёл дальше.

Моя ячейка оказалась неповрежденной при артобстреле. Её действительно отремонтировали: бруствер был аккуратно подправлен, сверху уложен слой дёрна для маскировки, а над амбразурой установлена толстая доска, прикрытая сверху всё тем же дёрном. Первым делом я проверил сектор стрельбы – вести отсюда прицельный огонь ничего не мешало. Потом я убрал в нишу под бруствером гранату и бутылку с зажигательной смесью.

Гул моторов становился всё громче. Он шёл из дальнего леса, за которым вилась серая лента Буга. И сейчас к нему прибавился лязг гусениц. Прошло не больше пяти минут – и вот на фоне деревьев начали появляться угловатые силуэты. Сначала – смутные, едва различимые. Потом – всё более чёткие.

Танки шли широким фронтом, уже развернувшись в боевой порядок. Их было не меньше полутора десятков. В первой линии, ближе к нашему левому флангу, двигались средние танки. На таком расстоянии – метров восемьсот – я не мог точно определить, «тройки» это или «четвёрки». Чуть правее, почти напротив меня, шли легкие «Pz.II» – сразу узнаваемые по торчащим из башни двум стволам – пулемета и двадцатимиллиметровой автоматической пушки. За ними, во второй линии, маячили бронетранспортеры – не меньше двадцати штук.

Позади стальной лавины густыми цепями шла пехота. Много. Очень много. Не меньше батальона – несколько сотен человек. Солдаты двигались вроде бы неторопливо, но я знал, что это для того, чтобы удержать строй и не отставать от техники.

Я смотрел на эту армаду и понимал: за нас взялись всерьёз. Немецкое командование, задолбавшись, видимо, два дня топтаться на месте, бросило в бой резервы, предназначенные первоначально для развития прорыва. Судя по количеству танков – целую танковую роту. Судя по количеству пехоты – батальон, а то и два. Против понесшего большие потери стрелкового полка, занимавшего позиции на этом холме. Решили покончить с нами одним мощным ударом – вот потому нас полчаса обрабатывали тяжелые гаубицы.

– Это есть наш последний и решительный бой, – пробормотал я себе под нос, снимая винтовку с предохранителя.

Немцы приближались, постепенно расширяя фронт атаки, расползаясь в стороны, охватывая фланги – танки увеличили дистанцию между друг другом, пехотинцы двигались более разреженными цепями.

До них оставалось около шестисот метров.

Стрелять уже можно, но вот попасть – затруднительно.

Подожду.

Пятьсот метров. Я уже различал отдельные фигуры пехотинцев, видел, как танки объезжают воронки от снарядов.

Четыреста метров. Вся эта орда как–то вдруг почти одновременно прибавила скорость – над танками взвились сизые дымки прибавивших газу движков, пехотинцы ускорили шаг.

Триста метров. Я поймал в прицел одного из солдат, идущего с автоматом «МР–40» наперевес, – наверняка унтера или фельдфебеля, – но стрелять пока не стал. Ждал.

И вот из центра позиций нашей роты прозвучала громкая команда:

– Огонь!!!

И холм словно взорвался!

Застучали длинными очередями «дегтяри» и «Максимы», сухо «затявкали» «ППД», резко захлопали винтовки. Рота открыла массированный огонь – в ней было много бойцов с автоматическим оружием, и сейчас все они стреляли, не жалея патронов.

Я тоже нажал на спуск. «СВТ» толкнулась в плечо на удивление мягко. Первый выстрел – и автоматчик, в которого я целился, споткнулся на бегу, сделал ещё шаг по инерции и рухнул лицом вниз.

Второй выстрел – мимо, я видел, как пуля взбила фонтанчик земли в метре левее цели.

Третий выстрел – ещё один упал.

Четвёртый, пятый – трупы.

Я работал методично, стараясь не тратить патроны впустую. Каждый выстрел – прицельный. Каждая пуля – точно в цель.

Пока немцы были относительно далеко, я использовал для дозарядки обоймы. Не вынимая опустевшего магазина, вставлял в направляющие пазы обойму с пятью патронами, большим пальцем давил сверху. Набитые магазины решил приберечь для боя на короткой дистанции.

Пехота противника несла ощутимые потери, но не останавливалась. Солдаты перешагивали через тела упавших камрадов и продолжали идти вперёд, прикрываясь корпусами танков, постепенно выстраиваясь в эдакие «штурмовые колонны». Я заметил, что они стараются не отходить далеко от техники – держатся сзади в пяти–десяти метрах. Повторить мой трюк с залезанием на танк и броском гранаты в люк они не дадут – пристрелят ещё на подходе. Об этом нечего было и думать.

Дистанция до немцев сократилась до ста метров. Я уже мог видеть лица врагов. И продолжал стрелять, укладывая их одного за другим на русскую землю. Ствол «СВТ» нагрелся, от цевья шел запах горелого дерева, над дульным тормозом дрожало марево горячего воздуха, мешая целиться. Уши болели от непрерывного грохота, и это заставило вспомнить мои тактические наушники.

И вдруг в этот грохот вплёлся новый звук. Резкий, отрывистый, с характерным высоким тоном – словно удар ломом по стальной плите. Так бьют противотанковые пушки.

Головной средний танк – «троечка» с буквой «R» на башне, шедший прямо на центр наших позиций, вдруг дёрнулся и встал. Из его кормы повалил густой чёрный дым, потом появилось пламя – яркое, оранжевое, с копотью. Танкисты торопливо полезли наружу через боковые и верхние люки башни.