Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Грузовик я сперва учуял – едва мы поравнялись с узкой просекой, хранившей следы протекторов, в ноздри шибанула тошнотворная вонь, особенно заметная на контрасте с мирными лесными запахами. Смердело трупами.

Грузовик стоял на том месте, куда я его загнал – серый «Опель–Блиц» с затянутым тентом кузовом. Вонища вокруг него стояла такая, что Круглов, заглушив мотор, немедленно зажал нос рукавом гимнастерки.

– Твою мать, Володя, – выдохнул Зимин, скривившись так, что из ранки на щеке снова начала капать кровь. – Вы их прямо в кузове бросили? На такой–то жаре?

– Некогда было хоронить, – ответил я, и меня самого передернуло от подступающей к горлу тошноты. – Не до того было.

– Ясно. Но разгружать грузовик все равно придется, – мрачно сказал сержант и тут его лицо неожиданно «просветлело», словно ему в голову пришла удачная идея. – Парни, а чистые портянки все захватили?

Разведчики недоуменно переглянулись. Я, сразу сообразив, что хочет предложить Зимин, сразу полез в свой «сидор». Остальные тоже начали снимать со спины вещмешки. Запасные портянки, конечно, были у всех. Квадратные куски хлопчатобумажной ткани, еще хранящие слабый запах хозяйственного мыла.

Сержант первым намотал портянку на лицо, закрывая нос и рот. Его примеру последовали остальные. Панацеей это, конечно, не стало, но интенсивность жуткого смрада значительно снизилась.

Первым в кузов полез я – моя вина, мне и исправлять. Откинул полог тента, и волна чудовищной вони саданула так, что заслезились глаза. На дощатом полу кузова лежали восемь тел. Мы с Орловым тогда, хоть и торопились, все–таки уложили их двумя раздельными группами. Наших, делегатов связи, положили ближе к кабине – аккуратно, вытянув руки вдоль туловища. А пятерых диверсантов «Бранденбурга» вповалку, без особых церемоний, бросили у заднего борта.

Жара за двое суток сделала свое страшное дело. Лица у всех раздулись, кожа приобрела жуткий, зеленовато–черный оттенок. Над трупами жужжал целый рой жирных мух.

Работали молча. Вытаскивать распухшие тела из кузова было тяжело физически и морально. Своих однополчан мы отнесли подальше от шоссе, на крохотную, затененную полянку, окруженную стройными, как на новогодних открытках, елями. Нашли в кузове большую саперную лопату и быстро, сменяя друг друга, вырыли неглубокую могилу, благо земля в лесу была мягкой. Осторожно, словно боясь чем–то им навредить, опустили в нее тела, стараясь не смотреть на почерневшие, неузнаваемые лица. Засыпали землей, утрамбовали. Косуля снял пилотку и тихо, почти шепотом, произнес:

– Спите спокойно, братцы. Мы за вас еще поквитаемся.

Зимин кивнул, присоединяясь к словам пулеметчика, и мы, не сговариваясь, постояли минуту, опустив головы. Никаких прощальных залпов. Никаких пафосных надгробных речей. Только мерный шум сосен, да далекий, едва различимый стук дятла.

С диверсантами поступили проще. Стащили трупы в неглубокую, заросшую папоротником промоину, и наспех забросали ветками и дерном. Возвращаться к ним мы не планировали. Я припомнил, что труп их командира, предателя Птицына, так и валяется где в лесу.

Покончив с самым неприятным, мы сорвали с кузова тент, чтобы побыстрее убрать зловоние, и принялись за осмотр трофеев.

Здесь было на что посмотреть. В кузове лежали пять новеньких «ППД» сорокового года выпуска, три цинка патронов к ним, два ручных пулемета «ДП–27» с запасными дисками. И тут мы столкнулись со сложной «морально–философской» дилеммой – какое оружие, в итоге, взять с собой?

Бойцы задумались, переглядываясь.

– Может, ну их, эти немецкие «машинки», возьмем наши? – предложил Добрынин, вертя в руках «ППД». – Все ж таки привычней.

– Но магазинов к ним, сам видишь, всего по два, – буркнул Седых. – И набивать их запаришься. А к «немцам» у нас уже по полтора десятка снаряженных. К тому же «Парабеллумы» под тот же патрон.

– И мы идем в тыл врага, где патроны к «родному» оружию будет не найти, зато этих, девятимиллиметровых – хоть жопой жуй! – напомнил я.

Косуля, уже повесивший на плечо «МГ–34», категорично покачал головой.

– Я снова «дегтярь» не возьму. К «МГ» у нас снаряженных лент в четыре раза больше. И скорострельность у него выше. Есть чем удивить супостата – бить его же оружием.

В итоге решили оставить всё как есть. А «дважды трофейные» «ППД» оставить про запас.

За руль «Опеля» сел я. Рядом разместился Добрынин. Когда грузовик задним ходом, цепляя бортами лапы елей, выехал на шоссе, я притормозил и глянул в сторону северо–востока.

– Ты чего встал, Вовка? – спросил подъехавший на мотоцикле сержант. – Погнали!

– Зима, а давай сгоняем к мосту через Риту, посмотрим, что там немцы делают! – предложил я.

Сержант удивленно приподнял бровь.

– Ты сдурел, Вовка? Там же наверняка уже немцев, как муравьев. К тому же ты сам сказал, что мост взорван. Нас комдив в другом направлении отправил – на восток.

– А ты не хочешь узнать – не грозит ли дивизии нападение с севера? – возразил я. – Мост-то взорван, но вдруг немцы сумели его починить? Разведка для того и нужна, чтобы четко засечь местоположение и численность врага, а не гадать на кофейной гуще. Давай слетаем по–быстрому, осмотримся. И назад.

Зимин смотрел на меня, обдумывая предложение.

– Ладно, уговорил, черт красноречивый. Съездим к мосту, только мы вдвоем. Всем оставаться здесь. Косуля, за старшего. Если не вернемся через час – следуйте в Пинск, как договаривались.

Мы выехали на «одиночке». Оставив грузовик и мотоцикл с коляской на попечение оставшихся бойцов. Ехали не спеша, внимательно глядя вперед.

Когда, по моим прикидкам, до цели оставалось не больше километра, мы съехали на обочину и загнали мотоцикл в густой кустарник, замаскировав его ветками. Дальше пошли пешком, стараясь держаться в тени деревьев.

И тут я начал замечать признаки присутствия противника. Сначала – свежие, четкие, словно отпечатанные на пыльной дороге, следы сапог с квадратными шляпками гвоздей. Затем, у самой обочины, под кустом орешника, мелькнуло что–то белое, чужеродное. Я наклонился и поднял окурок, на боку которого еще можно было различить надпись готическим шрифтом: «Juno».

Значит, немцы уже здесь. На этом берегу.

– Видал? – прошептал я, показывая находку Зимину.

Зимин стиснул зубы и молча кивнул. Мы удвоили осторожность, превратившись в безмолвные тени, скользящие между стволами.

Примерно в сотне метров от моста, где нам начали попадаться минометные воронки, до нас донеслись звуки. Сначала едва различимые, затем все более отчетливые. Ритмичные удары. И только после длинной паузы я догадался – это стук молотков. Десятков молотков.

Немцы чинили мост.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

/reader/438955

Глава 24

Стук доносился со стороны реки – частый, ритмичный, словно несколько дятлов долбили стальными клювами по звонкому листу жести, и звук этот, многократно отраженный от водной глади, плыл над лесом, заполняя собой всё пространство между сосновыми стволами. Мы переглянулись с Зиминым, и сержант, не говоря ни слова, показал рукой вправо от дороги. Мы двинулись к реке в обход, стараясь держаться низин, где густой подлесок скрадывал наши силуэты, а мягкая, пружинящая под ногами подстилка из прелой хвои гасила звук шагов. Через некоторое время мы вышли на берег и залегли в зарослях дикой малины, в каких–то ста метрах от моста.

Увиденное заставило Зимина тихо, сквозь зубы, выругаться. Да и я не сдержался от пары крепких выражений.

Мост через Риту после подрыва представлял собой жалкое зрелище. Два центральных пролета просто отсутствовали, на их месте из воды, словно сломанные кости какого–то доисторического чудовища, торчали расщепленные концы свай. Однако немцы уже начали восстановительные работы – на торчащие из воды опоры укладывали неошкуренные сосновые бревна и стягивали их между собой скобами, а у въезда на мост клали новые доски настила. Стук, с которым в них забивали гвозди мы и услышали.

Но был один нюанс – на мосту трудились не немцы, а расхристанные парни в гимнастерках защитного цвета. Советские военнопленные. Их было около двух десятков – молодые, в большинстве своем крепкие парни. Гимнастерки на многих были грязные, в разводах пота, воротники расстегнуты, ремни отсутствовали. Но ни засохшей крови, ни бинтов, ни других явных признаков ранений я не заметил. И изможденными они не выглядели – за двое суток, даже если их не кормили, здоровый мужик не превращается в дистрофика.

Фрицы в очередной раз проявили свой хваленый рационализм – в рабочую команду согнали людей относительно здоровых и более–менее умелых.

Однако сейчас пленники двигались как–то скованно, неестественно, как роботы. Стучали обухами топоров, низко опустив головы, избегая смотреть на своих товарищей. И я не сразу понял, в чем дело – эти люди были сломлены не физически – они были раздавлены морально, самим фактом плена, осознанием того, что они, бойцы Рабоче–Крестьянской Красной Армии, оказались в руках врага, что их заставили работать на него и что помощи ждать неоткуда.

Командовал работами единственный немецкий офицер – высокий, худощавый, в расстегнутом кителе, из–под которого виднелась белая рубашка. На поясе с левой стороны у него висела кобура с «Парабеллумом», – но он ее даже не касался. Вместо оружия он держал в руках стек, которым время от времени указывал, куда класть очередное бревно, и иногда, без особой злобы, тыкал этим же стеком в спину замешкавшегося пленного. В его движениях не было садизма – скорее, раздражение человека, который отвечает за результат и недоволен темпами работы. Ему нужен был мост, а не массовое убийство, и он понимал, что мертвые – плохие работники.

У въезда на мост, на противоположном, северо–восточном берегу, стоял мотоцикл «Цундапп» с коляской. На коляске был установлен «МГ–34», и сидевший за ним солдат лениво осматривал окрестности, развалившись на сиденье. Ствол пулемета был направлен в сторону пленных – классическая «страховка» на случай попытки бунта или побега. Чуть поодаль, метрах в двадцати от, стояли два трехосных грузовика «Мерседес» с откинутыми бортами. В кузовах виднелись штабеля досок, мотки проволоки, какие–то ящики. Возле грузовиков возились, что–то мастеря, несколько фрицев – похоже, это была саперная команда, усиленная бригадой из военнопленных.

Но самое важное я заметил, переведя взгляд на наш берег. Окопы, которые еще вчера занимали пограничники лейтенанта Терентьева, теперь обживали немцы. Их было около десятка – они подсыпали брустверы, углубляли траншею, копали новый ровик для боеприпасов, маскировали позиции свежими ветками. Двое солдат, закатав рукава мундиров, деловито набивали пулеметные ленты. Еще трое стояли рядом с «секретом» Терентьева, о чем–то негромко переговаривались – один из них был в фуражке – офицер.

У кромки воды приткнулись два небольших плота, кое-как связанных из разноразмерных бревен. Именно на них, как я понял, немцы и переправились через реку. И теперь этот взвод закрепился на нашем берегу, обеспечивая прикрытие работ с этой стороны.

Зимин, лежавший рядом со мной, долго молча разглядывал мост, окопы, фигуры пленных, а потом повернулся ко мне. Его лицо, и без того мрачное, сейчас напоминало маску – только желваки ходили под скулами, да в глубине серых глаз тлел холодный, беспощадный огонь.

– Грамотно, суки, всё организовали, Вовка. Это же надо додуматься – пригнать пленных и заставить их работать. Охрана – пехотное отделение на нашем берегу, пулеметный расчет на том. И всё – нашим деваться некуда, если только в воду… – Он помолчал, покусывая кончик уса. – Сколько их всего, как думаешь?

Я еще раз осмотрел позиции, мысленно пересчитывая замеченные фигуры.

– На нашем берегу – насколько видно – около десятка, но скорее всего – больше. Мы не всех видим – немцы же не дураки – наверняка дозорных дальше по дороге отправили. Чьи–то следы и брошенный окурок мы видели в километре отсюда. На том берегу – пулеметчик в коляске и человек восемь–десять возле грузовиков. Итого – не меньше двадцати.

– Не меньше двадцати, – повторил Зимин, и в его голосе прозвучала какая–то задумчивая, оценивающая интонация, словно он прикидывал в уме, сколько патронов уйдет на каждого. – Многовато для нас. Но пацанов жаль. Они ведь… – Он не договорил, только сплюнул сквозь зубы.

Я снова перевел взгляд на красноармейцев. Они попали в плен, скорее всего, накануне или днем ранее. Да, они подавлены, деморализованы, но физически – вполне дееспособны.

– Эти парни в состоянии драться. Им нужно только дать шанс, Зима, – сказал я негромко. – Если мы освободим их – они станут не обузой, а пополнением.

Зимин задумался. Я видел, как его пальцы, сжимавшие рукоятку трофейного автомата, то напрягались, то расслаблялись – он просчитывал варианты.

– Надо срочно отправить связного к комдиву, – произнес он наконец, и это был не вопрос, а утверждение. – Недвигин должен знать, что немцы восстанавливают переправу. Если они до завтрашнего утра закончат – по мосту пойдут танки. И тогда всё, конец нашей обороне. Сомнут с фланга.

– Согласен, – кивнул я. – Кого пошлем?

– Круглова. Он на мотоцикле без коляски домчит за час, – Зимин приподнялся на локте и посмотрел на меня в упор. – А мы, Вовка, пока останемся здесь. Будем наблюдать. Может, что и придумаем.

Я выдержал его взгляд и сказал тихо, но твердо:

– Надо освободить пленных, Зима. Я же видел, как ты на них смотрел. Ты прикидывал, можно ли их вытащить. Я прав?

Сержант нахмурился. Его усы дрогнули, и я понял, что он сейчас скажет. Он скажет то, что должен сказать командир – про приказ, про задание, про то, что мы не имеем права рисковать людьми из-за эмоций. Но прежде чем он успел открыть рот, я добавил:

– Я понимаю, что у нас приказ – идти в Пинск. И я понимаю, что рисковать группой ради двух десятков пленных – это нерационально. Но это же наши люди, Зима. Русские своих не бросают!

Сержант не ответил. Он опустил глаза и потер переносицу – усталым, каким–то даже старческим жестом. Потом тяжело вздохнул и сказал:

– Ладно. Давай сделаем так. Я сейчас возвращаюсь к группе, отправляю Круглова с донесением, а ты остаешься здесь и наблюдаешь. Смотри за мостом, за пленными, за немцами. Мне нужно знать всё: как часто меняется караул, где у них пулеметные гнезда, куда они складывают боеприпасы. Через час я вернусь с парнями. И тогда мы вместе решим, что делать. Понял?

– Понял, командир.

Он кивнул, перекинул ремень автомата через плечо и, не прощаясь, двинулся назад, в глубь леса, туда, где мы оставили мотоцикл. Через пару секунд его фигура, облаченная в выгоревшую гимнастерку, исчезла за деревьями, и я остался один.

Теперь, когда Зимин ушел, я мог сосредоточиться на наблюдении. Первым делом я тщательно пересчитал немцев на нашем берегу. Восемь человек в окопах пограничников – по трое–четверо в каждом. У всех – карабины «Маузер», у двоих, офицера и унтера – автоматы «МР–40». Один пулеметный расчет – «MG–34» установили в ответвлении ячейки, которую вчера занимал Терентьев. Еще двое немцев копали новый окоп чуть дальше по дороге. Итого – десять человек на нашем берегу.

Офицер на мосту – один. Он по–прежнему расхаживал между работающими пленными, покрикивал, указывал куда класть бревна и периодически, когда кто–то из пленных замедлялся, тыкал его стеком в спину. Я отметил, что офицер ни разу не притронулся к кобуре – значит, он не ожидал нападения и вообще не воспринимал пленных как угрозу. Хотя некоторые их них были с топорами в руках.

На том берегу – пулеметчик в коляске мотоцикла, двое часовых у грузовиков и еще семеро солдат, которые занимались сборкой каких–то дощатых щитов. Они неторопливо работали в тени под деревьями и, судя по доносившимся обрывкам смеха, чувствовали себя вполне вольготно.

Работа на мосту шла своим чередом. Пленные подтаскивали бревна, укладывали их на торчавшие «пеньки» опор, забивали скобы обухами топоров. Человек пять прибивали гвоздями доски к настилу на дальнем конце моста. Стук раздавался методично, через равные промежутки времени, и этот ритм действовал гипнотически. Я поймал себя на том, что начинаю считать удары – раз, два, три, четыре… – и усилием воли заставил себя отвлечься.

Солнце ощутимо склонилось к западу и теперь висело над самым лесом, заливая всё вокруг красноватым светом. Вода в Рите казалась расплавленным оловом. У берега, в тени от нависших кустов, вода была прозрачнее, и я видел, как в глубине, между стеблями водорослей, снуют стайки мелких рыбешек. Над водой, сверкая крыльями, носились стрекозы и им не было никакого дела до войны, до пленных, до немцев, до стука топоров. Пахло тиной и нагретой на солнце хвоей, и этот мирный запах до странности не вязался с тем, что происходило на мосту.

Я перевел взгляд на пленных и начал разглядывать их по одному, пытаясь понять, кто из них еще способен сопротивляться, а кто уже сломлен окончательно. Первым привлек внимание рыжий красноармеец – совсем мальчишка с виду. Он выглядел сильно напуганным, растерянным, постоянно что–то ронял. Плечом к плечу с ним, помогая и подбадривая, работал здоровяк с квадратной челюстью. Каждое его движение было точным, экономным, расчетливым. Он не был сломлен. Он ждал. Еще двое – те, что таскали бревна, – время от времени переглядывались, и в этих коротких, быстрых взглядах я заметил что–то похожее на сговор. Они тоже не смирились. Остальные… Остальные были апатичны, двигались словно марионетки. Если мы освободим их и дадим им лидера – они будут драться. Если нет – просто побегут в лес и, скорее всего, погибнут поодиночке.

И тут произошло то, чего я, если честно, ждал с самого начала.

Тот самый рыжий мальчишка вдруг выпрямился, и, не говоря ни слова, сиганул с моста в воду. Всплеск был громким, неожиданным, и на какое–то мгновение всё замерло. Немецкий офицер застыл с поднятым стеком, пленные прекратили работу, даже молотки на том берегу смолкли. А потом начался переполох.

Офицер заорал что–то по–немецки – резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Пулеметчик в коляске мотоцикла встрепенулся, схватился за рукоятки «MG–34» и дал очередь. Пули взбили фонтанчики на воде справа от плывущего – мальчишка греб отчаянно, но неумело, по–собачьи, поднимая тучи брызг. Немцы на нашем берегу тоже открыли огонь – несколько пуль подняли фонтанчики на воде, и одна из них, кажется, попала в цель, потому что мальчишка вдруг дернулся, взмахнул руками и скрылся под водой. Через пару секунд он вынырнул, кашляя и отплевываясь, но плыть уже не мог – только беспомощно барахтался на месте. Пулеметчик дал еще одну очередь, на этот раз прицельную, и вода вокруг мальчишки окрасилась красным. Он перестал двигаться. Течение медленно, словно нехотя, потащило его тело вниз по реке.

На мосту повисла тишина. Пленные стояли, опустив головы, и никто из них не смотрел на воду, туда, где медленно уплывало тело их товарища. Офицер, тяжело дыша, засунул стек в голенище сапога и вытер платком вспотевший лоб. Потом, повернувшись к пленным, он произнес несколько фраз – я не разобрал слов, но интонация была предельно ясной: еще одна такая выходка – и расстреляю всех. Пленные, понурившись, вернулись к работе. Стук топоров возобновился.

Я лежал в кустах, стиснув зубы так, что заныли скулы, и смотрел на красное пятно, медленно расплывающееся по воде. Рыжий мальчишка. Сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Неужели он не понимал, что его побег обречен на провал с самого начала? Или он сделал это нарочно – бросился под пули, как в концлагерях узники кидались на проволочный забор, предпочитая умереть, а не работать на врага. Теперь уже никто не узнает. Но его смерть кое–что изменила. Я видел, как тот самый крепыш с тяжелой челюстью, который работал рядом с рыжим, на секунду выпрямился и посмотрел на офицера – не с ненавистью даже, а с каким–то холодным, расчетливым интересом, словно прикидывал, как лучше его убить, когда придет время. Этот взгляд длился долю секунды, но я его заметил. И я понял: этот человек будет драться, если ему дать шанс.

Я сделал пару «зарубок» в памяти: охрана расслаблена, нападения не ждут. Реакция на ЧП: быстрая, но хаотичная – стреляли все сразу, без команды, что говорит о невысокой дисциплине. Командир: офицер–сапер, не строевой, в бою, скорее всего, растеряется. Пленные: физически дееспособны, деморализованы, но есть как минимум один–два человека, готовых к сопротивлению.

Прошло, наверное, около часа. Стук топоров продолжался, работа на мосту вяло, но продвигалась. Я видел, что бревна перекинули через разрушенные пролеты и теперь начали укладывать поперечины – если так пойдет дальше, мост будет готов к завтрашнему дню. Пленные двигались все медленнее, и офицер все чаще пускал в ход стек.

За спиной послышался едва уловимый шорох. Я обернулся и увидел Зимина, который полз ко мне между кустами, а за ним, цепочкой, двигались остальные разведчики – Седых, Добрынин, Косуля с пулеметом. Они подползли бесшумно, словно призраки, и один за другим залегли рядом со мной.

Зимин, не теряя времени, сразу перешел к делу:

– Круглова отправил. Донесение написал коротко – так и так, немцы восстанавливают мост через Риту силами саперной команды и военнопленных, прошу указаний. – Он помолчал, переводя дыхание после быстрого марша через лес. – Что тут у вас? Я слышал стрельбу.

Я коротко рассказал о том, что случилось. О мальчишке, который прыгнул в воду, о том, как его расстреляли на глазах у остальных, о том, как офицер пригрозил перебить всех, о том, что я заметил среди пленных как минимум одного, готового к сопротивлению. Пока я говорил, разведчики мрачнели всё больше. Седых, лежавший слева от меня, сжимал цевье своего «МР–40» так, что костяшки пальцев побелели. У Добрынина заходили желваки на скулах. А Косуля, поставив пулемет перед собой, нервно поглаживал его приклад – медленно, ритмично, словно успокаивал живое существо.

– Суки, – произнес он наконец, и в этом единственном слове было столько ненависти, что оно прозвучало как приговор. – Надо наших вытаскивать.

– Надо, – согласился Зимин, но в его голосе слышалось напряжение.

Он снова долго разглядывал позиции немцев, а потом медленно произнес:

– Значит так, парни. Я тут подумал и прикинул. У нас два варианта. Первый – остаться здесь, наблюдать и ждать, пока немцы закончат мост. Потом отойти и доложить комдиву. Риска никакого, задание не срывается, все живы. Но к тому времени, как Недвигин получит донесение, мост уже будет готов. И тогда – всё, пиши пропало. Второй вариант – попытаться освободить пленных и заодно сорвать восстановление моста. Это риск. Риск большой. Но если получится – мы спасем два десятка наших и задержим немцев еще на сутки, а то и больше. – Он обвел бойцов тяжелым, оценивающим взглядом. – Что скажете?

Первым заговорил Седых – высокий, жилистый сибиряк с вечно прищуренными, словно от яркого солнца, глазами и небольшим шрамом через левую бровь, полученным еще на финской. Он говорил мало, но всегда по делу, и сейчас его голос прозвучал ровно, без тени сомнения:

– Надо вытаскивать, командир. Это же наши, русские. Нельзя их этим уродам оставлять.

– Поддерживаю, – кивнул Добрынин. – Я как представлю, что они там, под дулами винтовок, работают… И мальчишку этого расстреляли, как собаку… Нет, командир, нельзя так. Надо их оттуда вытащить, любой ценой.

Косуля ничего не сказал – он только молча кивнул, продолжая поглаживать приклад пулемета.

Зимин выслушал всех и перевел взгляд на меня.

– Сошников?

– Я уже высказался, – ответил я. – Надо освобождать. Но действовать нужно грамотно. У нас пять человек против двух десятков. Если полезем в лоб – положат всех. Нужно разделиться.

– Правильно мыслишь, – одобрительно кивнул Зимин. – Я тоже об этом подумал. Слушайте сюда, парни. Мой план такой. Делимся на две группы. Первая группа – Косуля и Добрынин. Ваша задача – остаться на этом месте, и открыть огонь по тому берегу, как только мы начнем. Ваша цель – пулеметчик в коляске, потом – саперы у грузовиков. Главное – прижать немцев к земле, чтобы они носа не могли высунуть и не вздумали переправляться сюда на подмогу. Вопросы?

Вопросов не было. Косуля начал молча устанавливать сошки пулемета на небольшой кочке – позиция была отличная, с хорошим сектором обстрела, прикрытая густыми кустами. Добрынин лег рядом, проверил автомат.

– Вторая группа, – продолжил Зимин, – это я, Сошников и Седых. Мы должны подобраться к окопам, которые занимают немцы на этом берегу. Задача – скрытно выдвинуться через лес, обойти их с фланга и атаковать одновременно всех. Косуля ждет нашего первого выстрела. Если получится тихо снять часовых – вообще идеально, но я на это не рассчитываю. Поэтому действуем так: забрасываем их гранатами, потом Косуля открывает огонь, мы врываемся в окопы и зачищаем их. Потом дружно стреляем по тому берегу. Вопросы?

– Пленные окажутся под перекрестным огнем, – отметил я.

– Если они вовремя сообразят, что происходит – залягут, а если нет – вечная им память! – веско припечатал Зимин. – Мы и без того рискуем ради них. И не просто головами, а более важным – успехом задания комдива. Так что я каждому из них сопельки вытирать не буду. Выживут – хорошо! Не выживут…

– Значит – не судьба! – закончил вместо сержанта Седых.

– Тогда больше нет вопросов! – сказал я, принимая правоту товарищей.

– Ну, раз нет – за дело, – сказал Зимин и, поправив ремень автомата, первым двинулся в обход. Мы с Седых двинулись за ним, стараясь ступать след в след, чтобы не хрустнуть случайной веткой.

Мы сделали большой крюк, обходя мост с юга, и вышли незамеченными почти к самым окопам – фигуры немцев возле них виднелись, как на ладони. Зимин остановился, жестом приказал нам залечь и сам припал к земле, прислушиваясь. Стук топоров доносился и сюда, но уже приглушенный, смягченный расстоянием и густой листвой. Кроме него, не было слышно ни звука – только комары звенели над ухом.

Я видел, что фрицы, сидящие в ячейках, чувствовали себя в полной безопасности – переговаривались, чистили оружие, один даже дремал, привалившись спиной к брустверу. Пулеметный расчет на центральной позиции был занят своим делом: один немец набивал ленту, второй, лениво жуя травинку, смотрел в сторону реки. До них было метров тридцать – идеальная дистанция для броска.

Зимин посмотрел на меня, потом на Седых. Мы встретились взглядами. Сержант жестами указал нам направление – одному налево, другому направо.

Я успел привстать, чтобы перебежать на указанное место.

И тут тишину разорвала длинная пулеметная очередь.