Текст книги "Июнь 1941 года (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

С дальней стороны поля, где виднелась длинная полоса кустарника, донесся протяжный свисток. За ним второй. Третий. На открытый участок выбралась неровная цепь немцев. Они постояли несколько десятков секунд, дажидаясь, видимо, когда соберутся все и двинулись в нашу сторону неспешным, на первый взгляд, шагом. Правильно – если в атаку бежать, то умрешь уставшим! А на самом деле – рывок надо делать только на последнем отрезке.

– Красиво идут, суки! – пробурчал Зимин и вдруг заорал, оглядываясь по сторонам: – А ну–ка подъём, орлы! К бою!

Из укрытий начали вылезать бойцы разведроты. Они, негромко переговариваясь, протирали запорошенные глаза, стряхивали с оружия пыль, вставляли магазины, клацали затворами.

– Веселее, парни, веселее! – громко подбадривал их Зимин. И добавил, понизив голос: – Пятая атака за день. Без танков, одна пехота. Но много, много. Очень много, мать их за ногу.

Я машинально дернулся к брустверу, но сержант удержал меня за плечо.

– Погодь, Сошников. Не суетись. Сначала оружием обзаведись, герой. – Он сунул руку в карман галифе и вытащил оттуда горсть патронов – револьверных, с рантом у донца и утопленной в горловину пулей. – Держи. Заряди свой «Наган».

– Спасибо, «Зима»! – искренне поблагодарил я, сразу же, машинально, начал заряжать свое единственное оружие – откинул крышечку сбоку барабана и затолкал патроны в каморы по одному.

– Не за что, Володька! – отмахнулся сержант. – Но это не всё – принимай «нового друга»! – Зимин указал рукой в сторону правого фланга, где окоп делал резкий изгиб, уходя полукольцом к небольшому бугру, поросшему высокой травой. – Вот там, метров через тридцать – стрелковая ячейка. Хорошая, добротная. Гришка Дубченко на совесть окопался, пока его… пока не накрыло. В ячейке «дегтярь», патроны, гранаты. Давай туда! Бегом!

Я кивнул и быстрым шагом двинулся по ходу сообщения. Артобстрел знатно перепахал окопы. Стены местами осыпались, поддерживающие их плетни кое–где порвало в клочья, кое–где выгнуло наружу. Под ногами хрустели щепки, комья спекшейся глины и осколки.

Пару раз перебрался через завалы и свежую воронку – снаряд угодил прямо в траншею, разворотив ее на три метра в стороны. На дне виднелись какие–то красные комочки. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки, и чего–то сладковатого – похоже, что прямо здесь разорвало чье–то тело, а ошметки плоти перемешало с землей. Я отвернулся и пошел дальше. Не время рассматривать. Не время.

По пути увидел несколько стрелковых ячеек – маленькие ответвления окопа, прикрытые брустверами из утрамбованного грунта. В них стояли бойцы с оружием наизготовку, пристально глядевшие в сторону приближающегося противника. Огонь пока никто не открывал.

Через тридцать метров я обнаружил пулеметное гнездо. Не такое просторное, как под станковый пулемет, но весьма «уютное», оборудованное с особым тщанием. Поверх бруствера лежала широкая доска, а на ней куски дерна. В этой импровизированной амбразуре стоял «Дегтярев пехотный», прикрытый от пыли куском мешковины. Сразу было видно, что прежний хозяин позиции, героически погибший пулеметчик Дубченко, относился к своему оружию с большим уважением.

Я быстро изучил ячейку. Земляной пол аккуратно выровнен и даже присыпан соломой. Под бруствером чернели две большие ниши. В одной из них аккуратной стопкой лежали три дисковых магазина. В другой – две гранаты «РГД–33». На полу стояла цинковая коробка с патронами. Я присел, заглянул внутрь цинка – бумажные пачки с патронами занимали чуть меньше половины. Неплохо – есть чем воевать!

Я снял мешковину с пулемета, отсоединил магазин и несколько раз передернул расположенную под ствольной коробкой рукоятку взведения затвора. Хорошо смазанный механизм работал безупречно. Вернул на место магазин, прихлопнув его сверху ладонью, и взвел затвор. Всё – «легенда» готова к бою!

«Приняв на баланс» вооружение и боеприпасы, я выглянул в амбразуру. Немцы незначительно приблизились – стрелять по ним, конечно, уже можно, вот только хрен попадешь – на дистанции в шестьсот–семьсот метров человечки кажутся муравьями. Только зря израсходуешь патроны и раскроешь огневую позицию. Надо подождать, когда подойдут ближе. Метров на двести. Вот тогда и врезать от всей души!

Фрицы двигались грамотно, умело, короткими перебежками. Периодически постреливали с колена. Пулеметчики изредка давали одну–две короткие очереди, используя в качестве подпорки спину второго номера расчета. Работали очень слаженно – было видно, что это опытные солдаты. Потренировались предварительно на лягушатниках и пшеках.

Солнце припекало все сильнее. Июнь, макушка лета. Воздух над полем дрожал и плавился, немного искажая видимость. Трава, еще утром зеленая и сочная, сейчас покрылась слоем серой пыли, поднятой взрывами. На горизонте, километрах в трех–четырех, темнела полоска леса. А за ним поблескивала полоска воды – должно быть река Буг.

Чтобы немного отвлечься, я достал из–за пояса «Наган» и повторно проверил его состояние. Барабан полон, остается лишь взвести курок и стрелять. Прикосновение к потемневшим от времени деревянным «щечкам» рукоятки непонятным образом успокоило меня – обычный предбоевой мандраж совершенно прошел. Я вдруг ощутил странное, почти неестественное спокойствие. Мозг начал работать четко, холодно, как мощный компьютер. Время замедлилось. Звуки стали глуше, краски – ярче. Я видел каждую деталь: как ветер колышет выгоревшую траву перед бруствером, как блестит на солнце каска ближайшего немца, как плывет над полем сизый пороховой дым. Теперь я весь был, как сжатая пружина, готов к любому развитию событий.

– Ну, давай, давай, сволочи, идите к папочке, – прошептал я, глядя на приближающиеся фигурки. – Ближе. Еще ближе. Я насыплю вам свинцового горошка.

Немцы словно услышали мой призыв – начали двигаться быстрее, ускорили шаг. Дистанция постепенно сокращалась. Вот до них уже четыреста метров. Триста пятьдесят. Триста. Я ждал, положив палец на спусковой крючок пулемета и припав щекой к прикладу.

Двести пятьдесят. Двести.

Пора.

Я плавно нажал на спуск.

Приклад лягнул в плечо, ствол выплюнул первую короткую, на три патрона, очередь. Вырвавшийся вперед немец, видимо слегка «охреневший в атаке», и потому бежавший в полный рост, споткнулся на ровном месте и рухнул лицом в траву. Его товарищ, что был чуть левее, замер на мгновение, потом схватился за живот и медленно осел.

Я перенес огонь на следующую группу. Каждая короткая очередь – один–два убитых немца. Меткость была удивительной даже для меня самого. То ли сказались «моторные» навыки молодого Сошникова, не зря получившего «специальность» снайпера, то ли мне невероятно везло. Я даже особо и не целился – просто смотрел на врага и стрелял, и пули «сами» летели точно в цель.

Пулемет работал как часы. Затвор ходил плавно, без заеданий – спасибо заботливым рукам прежнего хозяина. Горячие гильзы «струей» вылетали снизу ствольной коробки и со звоном падали под ноги, на солому.

– Получайте, суки, – цедил я сквозь зубы, ловя в прицел очередную серую фигуру. – Получайте…

Первый диск опустел как–то внезапно. Я быстро сменил магазин и снова припал щекой к прикладу. Второй «порции» хватило секунд на двадцать. Третьей – на полминуты. Патроны расходовались со страшной скоростью.

Немцы, однако, тоже были не лыком шиты. Ответный огонь не заставил себя ждать. Сначала надо мной засвистели редкие, одиночные винтовочные пули. Потом по брустверу застучало часто и зло, фонтанчики земли взлетели перед амбразурой, из доски над головой вырвало щепу. Я инстинктивно пригнулся – мою огневую точку засек вражеский пулеметчик. В голове пронеслась мысль: надо сменить позицию. Логичное решение. Сейчас фриц скорректирует прицел, и следующая очередь ляжет точно в амбразуру.

Но я взглянул в поле и отбросил эту мысль. Немцы под прикрытием своего пулеметчика резко ускорились. Они уже практически бежали вперед, сокращая дистанцию до наших окопов. Если я сейчас замолчу, если «дегтярь» перестанет косить их ряды, через минуту они будут здесь. Я вставил последний магазин и быстро оглядел поле, выискивая своего настырного «антагониста» – поиск увенчался успехом – из–за небольшого пригорка, метрах в трехстах от меня, торчал ствол в дырчатом кожухе.

Я тщательно прицелился, впервые за этот бой, и плавно нажал на спуск. Очередь. Еще одна. Пули коллеги–соперника свистели вокруг, но я не обращал на них внимания – просто долбил короткими очередями в одну точку, и за секунду до того, как затвор встал на задержку, попал – ствол «МГ–34» задрался вверх. Дуэль закончилась моей победой.

Я упал на дно ячейки, прислонившись спиной к прохладной земляной стене. Сердце колотилось где–то в горле. Руки дрожали, пальцы, сжимавшие шейку приклада, онемели. Но времени на передышку не было – надо срочно восполнить боезапас. Прямо сейчас. Немедленно. Я схватил пустой диск, придвинул цинк с патронами и принялся снаряжать магазин.

Я делал это первый раз в жизни – поэтому попытался скопировать движения нашего пулеметчика, увиденные полчаса назад. У того парня это получалось легко и непринужденно. И вроде бы относительно всё просто – левой рукой крутишь верхнюю часть диска за специальный кожаный хлястик, взводя пружину, и по одному вставляешь патроны в щель подавателя. Однако процедура требовала сноровки. Которой у меня, конечно же, не было.

Мало того – я умудрился до крови прищемить палец, попав его кончиком между гильзой и губками подавателя. Вот ведь позорище! Привык, понимаешь, всё делать в перчатках, неотъемлемой части тактической экипировки современного бойца.

Проклятый механизм требовал точности, а у меня дрожали руки, и пот заливал глаза. Я вытирал лоб рукавом гимнастерки, размазывая пыль и кровь, но упорно продолжал свое занятие.

Наконец один диск оказался заполнен. Я привстал, выглянул из амбразуры и выругался сквозь зубы. Похоже, что времени на снаряжение второго у меня нет – немцы были уже близко. Метрах в ста, не больше. Их лица стали различимы – молодые, злые, потные. Я слышал, как они орут что–то друг другу, подбадривая. Они перебегали, залегали, вскакивали и снова бежали, периодически вставая на колено и вскидывая винтовки. Какое–то несоответствие кольнуло сознание – а где автоматы? В фильмах про войну фрицы поголовно носились с «МП–40», а сейчас я, кроме карабинов «Маузера» и «МГ–34», другого стрелкового оружия у них не видел.

«Свежий» диск встал на место с характерным щелчком. Я передернул затвор, и снова припал к прикладу, ловя в прицел группу из пяти немцев, которые вырвались чуть вперед. Они были уже совсем близко – какие–то пятьдесят метров. Орали что–то матерное, брызгая слюной. Я различил слова «Hurensohn», «Arschloch» и «Wichser». На мгновение я встретился взглядом с одним из них – молодым парнем с прядями мокрых от пота рыжих волос, торчащих из–под каски. В его глазах плескалась злоба. Как, наверное, и в моих.

Я дал длинную очередь, не считая патронов – просто давил на спусковой крючок, пока немцы не упали. Все пятеро. Рыжий рухнул последним, схватившись за грудь, и замер, уткнувшись лицом в сухую траву.

Вторая очередь – по следующей группе. Третья… Я водил стволом, как садовым шлангом во время полива, и серые фигуры падали, падали, падали. Гильзы звенели под ногами, ствол раскалился так, что жар от него обжигал лицо.

Диск опустел после четвертой длинной очереди. Пулемет замолчал. Я зачем–то рванул рукоятку взведения затвора – бесполезно. Всё. Опять пусто.

И тут откуда–то с левого фланга я услышал голос. Громкий, командный, перекрывающий шум боя.

– Гранаты к бою! Приготовиться к контратаке!

С нашей стороны, из окопов, полетели гранаты. Но и немцы не остались в долгу. Одновременно с нашими гранатами в воздухе замелькали длинные деревянные ручки немецких «колотушек». Они вращались, словно гимнастические булавы. И одна из них шлепнулась прямо перед моей амбразурой.

Я замер.

Вот она. М–24. «Stielhandgranate», «Толкушка», «Колотушка». Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Серый металлический цилиндр на длинной рукоятке. Где–то внутри уже горел запал. Я знал – у этой гранаты время замедления около семи секунд. Семь секунд. Целая вечность. Или одно мгновение.

Первым порывом было – схватить ее и бросить обратно. Но для этого надо было высунуться из амбразуры до середины тела. Это было бы рискованно, но эффектно.

Но что–то меня остановило. Какое–то внутреннее, глубинное чувство осторожности. А вдруг запал уже горит какое–то время? А вдруг я просто не успею?

Я схватил ставший «родным» «ДП–27», и вместе с пулеметом рухнул на дно ячейки. Сгруппировался. Открыл рот, чтобы уберечь барабанные перепонки.

Грохнуло над самой головой. Сильно, но не смертельно. Сверху посыпалась земля, мелкие камешки, обломки доски – похоже, что амбразуру полностью разворотило. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки. Я встряхнул головой, прогоняя звон в ушах. Жив. Цел. Только весь в пыли.

Я оглядел пулемет – он не пострадал. Поставил его вертикально, бережно прислонив к стене ячейки. Отдохни, дружок!

Нагнулся к второй нише и вытащил две «РГД–33». Провернул предохранители сразу на обеих, до появления красного маркера. Выглянул наружу. Немцы были уже в двадцати метрах. Трое. И сразу за ними еще двое. Я размахнулся и швырнул гранату. Она полетела по крутой дуге и упала точно под ноги самому шустрому.

Взметнулся фонтан земли и дыма. Первого фрица слегка подкинуло вверх, два его соседа упали рядом на колени, хватаясь за окровавленные лица. Я немедленно бросил в них вторую гранату. Оно упала между ранеными. Я пригнулся, ожидая взрыва.

Но его не произошло!

Я ждал. Секунда. Две. Пять. Тишина.

Осечка. Видимо я недостаточно энергично сделал замах. Черт бы побрал эти «чудесные» взрыватели.

– В атаку! – раздался зычный голос командира.

– Ура–а–а–а–а–а!!! – заревели десятки глоток.

Мне показалось, что в этот момент Земля содрогнулась. Причем не почва под ногами, а вся планета. Из полузасыпанных окопов выскакивали красноармейцы со штыками наперевес. Они лезли через бруствер и бежали навстречу врагу. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок и хотел уже было присоединиться к общему порыву, но… Выбраться из ячейки оказалось непросто – она была глубокая, почти в полный рост, а бруствер возвышался надо ней еще на полметра. Я подпрыгнул, ухватился левой рукой за обломок доски, прикрывавший амбразуру до взрыва вражеской гранаты. Подтянулся. Носы сапог скребли по земляной стене, ища опору. Пришлось отложить револьвер и задействовать правую руку. Я рванулся вверх и вывалился на вывороченную землю, усеянную мелкими осколками.

Наши бойцы уже схлестнулись с фрицами, закипела рукопашная. Я кинулся догонять. Ноги сами несли меня вперед. Горячий воздух с натугой проходил в легкие. Пот заливал глаза. Но вместо усталости я ощущал только злое, холодное возбуждение.

Но поучаствовать в схватке не довелось – уцелевшие немцы вдруг резко развернулись и «дали по тапкам». Лишь шляпки гвоздей на подошвах засверкали. Их боевой порыв мгновенно иссяк. Они бросали винтовки, пулеметы, патронные сумки – всё, что мешало бежать. Неслись к спасительной полоске кустов, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали. Это было не организованное отступление – это было паническое бегство.

– Бегут, сволочи! – заорал кто–то рядом со мной. – Получайте!

Наши бойцы, разгоряченные боем, бросились вдогонку. Кто–то на бегу стрелял из винтовки. Но большинство, пробежав метров пятьдесят, остановились. Во–первых, преследовать убегающего врага без поддержки – самоубийство. За кустами их могли ждать резервы. Во–вторых, сказывалась элементарная усталость. Люди выдохлись. Сил бежать дальше не было.

Я тоже остановился и смотрел, как серые фигуры исчезают вдали. Поднял «Наган», и попытался прицелиться в отставшего немца, который, сильно хромая, еле ковылял. Но поймать его на мушку не удалось – руки ходили ходуном от чудовищного «отходняка».

Наши бойцы начали возвращаться к окопам. Они шли медленно, тяжело ступая, опустив оружие к земле. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и усталость. Кто–то вел под руки раненого товарища. Кто–то нес на плече трофейный немецкий пулемет. Кто–то просто брел, глядя в землю, спотыкаясь о кочки.

Я сунул «Наган» за пояс и пошел искать трофеи. Подобрал сразу три винтовки, снял с трупов подсумки с патронами (вместе с ремнями), пока мне в голову не пришла светлая мысль: получить хоть какие–то сведения о противнике – я полез в нагрудный карман к наименее окровавленному. Пошарил там и достал тонкую книжицу в коленкором переплете, влажном от пота. На обложке было написано «Soldbuch» и красовалась эмблема в виде орла, держащего в когтях венок со свастикой.

Я раскрыл книжицу. С левой стороны – фотография. Молодой парень, лет двадцати, может, чуть старше. Светлые, зачёсанные назад волосы, упрямый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Он не был похож на убийцу. Обычное лицо. Такое можно встретить где–нибудь в заводском цеху или за рулём грузовика.

Справа – ровные строчки, выведенные старомодным готическим шрифтом.

Gefreiter Kurt Weber.

III. Bataillon, Infanterie–Regiment 465

255. Infanterie–Division

Ефрейтор Курт Вебер, 3–й батальон 465–го пехотного полка 255–й пехотной дивизии. Номер части ничего мне не говорил.

Я пролистал дальше. Записи о прививках. Группа крови – А(II). Отметка о выдаче сухого пайка от 21 июня 1941 года. Последняя запись – вчерашняя. Курт Вебер ещё не знал, что жить ему осталось меньше суток.

Я захлопнул книжицу и сунул её в свой карман. Разведке пригодится. Теперь я хотя бы знаю, что за подразделение нам противостоит. Для «контроля» я забрал «Зольдбухи» еще у троих. Все они, ожидаемо, были из одного батальона того же полка той же дивизии.

Потом я вспомнил байки своего приятеля–реконструктора, который рассказывал о месте хранения немцами перевязочных пакетов. Решив, что лишние бинты нам пригодятся, расстегнул мундир мертвого ефрейтора. Приятель оказался прав – на внутренней стороне с левой стороны обнаружился узкий длинный карман. В котором лежал такой же узкий и длинный сверток из коричневой оберточной бумаги, перевязанный шпагатом.

Обрадованный находкой, я принялся обходить тела фрицев и собирать пакеты.

– Красноармеец Сошников! – раздался сзади громкий, хорошо поставленный «командирский» баритон. – Где ваш головной убор? Почему воротник расстегнут?

Я повернулся. Ко мне подходил, буквально полыхая праведным гневом, мужчина в зеленой коверкотовой гимнастерке, фуражке с красным околышем, синих бриджах и высоких хромовых сапогах. Его левая рука, с забинтованной кистью, висела на аккуратной чистой перевязи–косынке.

Я оторопел. Он это серьезно? Только что отгремели выстрелы, а он про воротник спрашивает? Должно быть, шутит. На ЛБС мы ходили одетые по «форме номер восемь» – что достали, то и носим. Там больше ценилась твоя эффективность в бою, а не внешний вид.

– И чем ты тут занимаешься? Мародерничаешь? – насупился грозный командир, увидев у меня в руках перевязочные пакеты. – Да за это… За это полагается… Расстрел!

Ну, вот… Приехали, блин…

Глава 4

Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи – аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике – малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой'.

Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить – командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии – значит, знал лично.

– Что молчишь, Сошников? – рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев – глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. – Ты понимаешь, что такое мародёрство?

Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.

– Понимаю!

– И что же ты понимаешь? – язвительно уточнил мужик.

– Мародёрство – это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! – четко отбарабанил я. – Наказание в военное время – вплоть до высшей меры!

Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула – то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.

– Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?

Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами – убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы – кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.

– Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! – я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: – И документы. Больше ничего не брал.

– Какие еще документы? – удивился командир.

– Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.

– Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! – глухо проворчал командир.

Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:

– Молчать! Как стоишь⁈ Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин⁈

Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.

Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза – к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.

– Товарищ капитан! – выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». – Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…

– Зимин! – перебил сержанта капитан. – Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?

Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:

– Бинты!

И умница Зимин сразу понял, что это означает.

– Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, – четко отрапортовал сержант. – У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.

Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал – сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира – нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.

– Сержант, – голос капитана стал сухим, – ваша задача – командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными – вернётся. Нет – ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!

Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ – прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.

– Есть, – выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: – Сдай оружие, Сошников.

Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.

А капитан всё не унимался – жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:

– Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!

– Шагай, Сошников! – велел Зимин упавшим голосом.

Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:

– Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ – командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин – «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише – звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы – какие–то мелкие пичуги – носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика – что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи – но будущий урожай достанется немцам, если, конечно, его вообще будет кому собирать. Липа у крайней хаты только начинала зацветать, и сладкий медовый запах плыл над тропинкой, смешиваясь с горьким дымом далёкого пожара.

Мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие камешки, комья спекшейся глины. Кое–где поблёскивали стреляные гильзы – латунные, совсем свежие, блестящие, еще не успевшие позеленеть.

У первого домика, в тени раскидистой липы, стояла группа мужчин в военной форме – пять человек. Все в фуражках, зеленых коверкотовых гимнастёрках, в синих галифе, при портупеях и планшетах. Я чуть снова не назвал их офицерами, и мысленно прикусил язык. Один из них, высокий, чуть сутулый, говорил что–то, показывая рукой в сторону позиций. Остальные слушали, изредка кивая.

Услышав звук шагов нашей процессии, он обернулся и я узнал того самого «мужика со звездами» – генерал–майора Недвигина.

Он прервал разговор на полуслове, всмотрелся в нас и его брови поползли вверх.

– Стоять! – скомандовал он громко, делая шаг нам навстречу. – Что происходит? Куда вы ведёте бойца?

Зимин вытянулся, залихватски щелкнув каблуками сапог.

– Товарищ генерал! Капитан Тарасов приказал арестовать красноармейца Сошникова за нарушение устава и самовольный сбор трофеев. Следуем на гауптвахту.

Недвигин перевёл взгляд на меня. Я стоял в пыльных сапогах, в мятой гимнастёрке, без головного убора, с размазанной по лицу кровью и грязью. Уставной вид отсутствовал напрочь. Но генерал смотрел не на форму – он смотрел в глаза.

– Почему самовольный? – спросил он, нахмурившись. – Я ведь приказывал собирать оружие после боя.

– Он не оружие подобрал, – сказал Зимин. – Вернее, не только оружие.

– А что ещё? – уточнил генерал.

– Перевязочные пакеты и документы, – вместо сержанта ответил я.

Недвигин заинтересованно склонил голову.

– Перевязочные пакеты – это хорошее дело. Мне докладывали, что бинты на исходе. В санчасти почти ничего не осталось. А что за документы?

Я полез в нагрудный карман гимнастёрки и достал три серо–зелёных книжицы с тиснёным орлом на обложке. Протянул генералу.

Недвигин взял одну, раскрыл. Полистал. Раскрыл другую, третью. Потом поднял глаза на своих спутников.

– Здесь написано: третий батальон четыреста шестьдесят пятого пехотного полка двести пятьдесят пятой пехотной дивизии, – произнёс он медленно. – А вы мне всё утро докладывали, что только примерно знаете, кто нам противостоит.

Командиры молчали. Один из них, немолодой мужчина с двумя «шпалами» на петлицах, кашлянул в кулак.

– Так точно, Семён Иванович. Данные разведки противоречивые.

– А простой красноармеец, – Недвигин повысил голос, – сообразил взять у убитых удостоверения личности! Просто подошел к телу врага и взял. – Он повернулся к молодому лейтенанту с полевой сумкой через плечо, должно быть адъютанту: – Ванечка, забери. Передашь в разведотдел, пусть изучат. И передай мой приказ: отныне собирать эти книжки со всех убитых немцев.

Лейтенант шагнул вперёд, бережно, двумя руками, как какую–то ценную хрупкую вещь, принял у генерала документы, убрал в сумку.

– Зольдбухи, – негромко подсказал я.

Недвигин удивлённо посмотрел на меня.

– Что?

– Это солдатские книжки. По–немецки – «зольдбух».

Генерал задумчиво прищурился. Потом перевёл взгляд на Зимина.

– Ещё раз, сержант: что именно сказал капитан Тарасов, приказывая арестовать Сошникова? Сформулируйте максимально точно!

Зимин чётко отрапортовал:

– Капитан Тарасов обвинил красноармейца Сошникова в нарушении уставного вида – у него отсутствует головной убор и расстёгнут воротник гимнастёрки. А также в мародёрстве. Хотя Сошников брал с тел убитых немецких солдат только перевязочные пакеты.

Недвигин помолчал. Зимин приоткрыл было рот, чтобы дополнить и генерал это заметил:

– Что–то еще, сержант?

– Разрешите доложить, товарищ генерал? – вытянувшись так, что хрустнул позвоночник, рявкнул Зимин.

– Докладывайте, – махнул рукой Недвигин.

Зимин набрал в грудь воздуха и заговорил – громче, чем требовал устав, звенящим от напряжения голосом:

– Во время отражения последней атаки красноармеец Сошников вёл огонь из ручного пулемёта с фланговой позиции. Уничтожил до сорока солдат противника и пулеметный расчет. После израсходования боезапаса, участвовал в контратаке.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

– Опять, значит, Сошников геройствует?

Он обвёл взглядом своих сопровождающих, потом решительно рубанул рукой воздух:

– Я своей властью отменяю приказ капитана Тарасова об аресте. Следуйте за мной!

И зашагал вверх по склону, к линии окопов.

Мы устремились за ним. Генерал шёл быстро, несмотря на жару, и нам приходилось почти бежать. Позиции встретили нас привычным уже запахами – пороховой гари, сырой земли от воронок, нагретой на солнце оружейной смазки. Бойцы в окопах, завидя генерала, вытягивались. Мы миновали стрелковые ячейки, пулемётные гнёзда, завалы от попаданий вражеских снарядов и вышли к небольшому блиндажу.

Он стоял чуть в стороне от основной линии. Два наката толстенных брёвен. Сверху – утрамбованный грунт, уже успевший порасти молодой травкой. Вход низкий, завешанный выгоревшей на солнце плащ–палаткой. Рядом – самодельная скамейка и пустой цинк из–под патронов, полный окурков.